Дедушка Иосиф Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

Глава 2. Восемьдесят лет спустя

Мне девяносто четыре года.

Сейчас идёт сто тридцать пятый год от рождения Иисуса, как считают многие из Его последователей. А та ночь у Вифлеема, о которой я рассказываю, была восемьдесят три года назад. Тогда мне было одиннадцать.

Я сказал вам это в самом начале, но, наверное, ещё не объяснил, что значит прожить столько лет.

Когда тебе одиннадцать, восемьдесят лет — это не время.

Это вечность.

В одиннадцать лет мне казалось, что дедушка Иосиф был стар всегда. Я не мог представить его мальчиком. Не мог представить отца без бороды. Не мог поверить, что когда-нибудь сам стану старше их обоих.

А теперь я сижу у открытой двери своего дома, и мои руки дрожат, когда я держу чашу.

Кожа на них стала тонкой.

Пальцы уже не слушаются так, как прежде.

Колени напоминают мне о каждой дальней дороге, которую я когда-то считал лёгкой.

Но память странно устроена.

Я могу забыть, зачем вошёл в комнату.

Могу долго вспоминать имя человека, с которым говорил вчера.

А потом стоит мне почувствовать запах дыма — и перед глазами снова возникает тот костёр.

Дедушкина ладонь.

Овцы.

Вифлеемские холмы.

И я снова мальчик.

* * *

За восемьдесят с лишним лет мир вокруг меня изменился так сильно, что иногда мне кажется: мальчик Давид и старик Давид жили в разных мирах.

Когда я был ребёнком, над Иерусалимом возвышался Храм.

Для нас это был не просто большой дом из камня.

Туда были обращены наши мысли.

Туда шли люди на праздники.

Там приносили жертвы.

Там служили священники.

Там звучали молитвы.

Когда путник поднимался к Иерусалиму и впервые видел город, сердце начинало биться быстрее.

Я помню белый камень под солнцем.

Помню толпу.

Помню запах животных, дыма и пищи.

Помню голоса людей, приехавших из разных мест.

Помню, как отец однажды положил руку мне на плечо, когда я слишком долго смотрел вверх.

— Иди, Давид. Не отставай.

Мне казалось, что Храм будет стоять всегда.

Дети часто думают, что всё, что существовало до их рождения, будет существовать и после их смерти.

Мы ошибаемся.

* * *

Я вырос.

Рим никуда не исчез.

Солдаты продолжали ходить по нашим дорогам.

Налоги продолжали собирать.

Правители менялись, но напряжение становилось всё сильнее.

Я видел мужчин, которые говорили о свободе Израиля с огнём в глазах.

Видел тех, кто был готов взять оружие.

Видел других, которые боялись, что оружие принесёт только смерть.

Споры становились громче.

Ненависть — глубже.

А потом пришла война.

Я не хочу рассказывать ребёнку о войне так, как мужчины иногда рассказывают её друг другу: будто это история о славе, мечах и храбрости.

Война прежде всего пахнет дымом.

Потом кровью.

Потом голодом.

И ещё она пахнет домом, в который больше некому возвращаться.

Я видел людей, которые вчера спорили о политике, а сегодня искали хлеб для детей.

Видел матерей, которые уже не спрашивали, кто прав.

Они спрашивали, где их сыновья.

Видел мужчин, которые были уверены, что готовы умереть, пока смерть не подошла к ним достаточно близко.

А потом пал Иерусалим.

И Храм был разрушен.

* * *

Даже сейчас мне трудно написать эти слова спокойно.

Храм был разрушен.

Тот самый.

Тот, который в моём детстве казался мне вечным.

В семидесятом году, когда римские войска взяли Иерусалим, огонь сделал то, что моё детское сердце считало невозможным.

Город пережил осаду и страшный голод.

Люди погибали.

Святилище, к которому поколения нашего народа поднимались на праздники, перестало быть тем местом, каким я его знал.

Я пережил этот день.

Но часть моего детства — нет.

После этого мы учились жить иначе.

Без Храма.

Без жертвоприношений в Иерусалиме.

Мы всё так же читали Писания.

Молились.

Собирались.

Учителя нашего народа искали, как сохранить верность Богу в мире, который изменился.

И я понял: вера человека не может держаться только на камнях, даже если эти камни святы для него.

* * *

И потому особенно часто вспоминаю слова Иисуса о мире, милости и любви к врагам.

Я живу внутри них.

Я пишу не после этих событий.

Я не знаю, чем закончится всё то, что происходит вокруг нас.

Рим отвечает огромной силой. До нас доходят вести о боях, разрушенных селениях и погибших людях.

Я уже видел, как быстро надежда может оказаться рядом с голодом, огнём и смертью.

Поэтому, когда молодые говорят, что теперь всё будет иначе, моё сердце сжимается.

Но я достаточно стар, чтобы помнить предыдущую войну.

Я слишком стар, чтобы идти с оружием.

Люди говорят о Шимоне, которого называют Бар-Кохбой. Одни видят в нём надежду Израиля. Другие боятся того, что принесёт новая война.

Я уже глубокий старик, но снова слышу слова о восстании, свободе и надежде. Молодые мужчины уходят из домов. Матери ждут сыновей. По дорогам идут тревожные вести.

Теперь, когда мне девяносто четыре, Иудея снова переживает страшные годы.

Но разрушением Иерусалима беды не закончились.

Изменился и сам Иерусалим.

Но произошло и другое.

История Иисуса не исчезла.

Когда дедушка впервые говорил мне о Нём у костра, мне казалось, что это маленькая семейная тайна.

Дедушка верит.

Отец сомневается.

Я слушаю.

Вот и всё.

Но годы шли.

Я встречал людей, которые называли Иисуса Господом.

Сначала их было немного.

Потом я встречал их всё дальше от Иудеи.

Они говорили на разных языках.

По-разному одевались.

Ели непривычную пищу.

Одни были иудеями, как я.

Другие никогда не жили по обычаям нашего народа.

И всё же они знали имя Иисуса.

Я слышал рассказы о Павле.

О его дорогах.

О собраниях верующих в городах, названия которых маленький пастух из Вифлеема едва ли смог бы повторить.

Антиохия.

Эфес.

Коринф.

Рим.

Когда-то мне казалось, что весь мир заканчивается за Иудейскими холмами.

Оказалось, что дороги Евангелия уходят гораздо дальше.

* * *

Не всё было мирно.

Людей, веривших в Иисуса, преследовали.

Некоторых презирали.

Некоторых обвиняли.

Некоторые погибли.

Я видел и другое: верующие сами спорили друг с другом.

Иногда очень тяжело.

О том, как понимать слова Учителя.

О Законе.

О народах.

О том, как жить вместе иудеям и неиудеям, уверовавшим в одного Мессию.

Я был молод, когда думал, что если человек встретил истину, все его вопросы заканчиваются.

Теперь я стар и знаю: иногда после встречи с истиной настоящие вопросы только начинаются.

Но один вопрос дедушки Иосифа прошёл со мной через всю жизнь.

Кто Он?

Кто такой Иисус?

Империя давала один ответ.

Некоторые учителя — другой.

Мои родственники — третий.

Мои собственные страхи иногда шептали четвёртый.

А мне нужно было ответить самому.

* * *

Я пережил императоров.

Некоторых людей, чьи имена заставляли целые города дрожать, теперь уже нет.

Когда-то казалось, что Рим вечен.

Возможно, однажды и Рим станет воспоминанием.

Но слова, которые дедушка рассказывал мне возле маленького костра, почему-то пережили царей, наместников, войны и разрушение Храма.

«Блаженны миротворцы».

Когда вокруг меня люди выбирали меч, я вспоминал эти слова.

«Любите врагов ваших».

Когда мне хотелось ненавидеть римлян, я спорил с этими словами.

«Не бойтесь».

Когда я боялся, они возвращались.

«Придите ко Мне».

Когда я терял близких, они звучали совсем иначе, чем в детстве.

Слова Иисуса взрослели вместе со мной.

Вернее, это я медленно взрослел до них.

* * *

Теперь по вечерам возле меня иногда сидят дети.

Они тоже задают вопросы.

Дети всегда задают вопросы лучше взрослых.

Взрослый часто спрашивает, чтобы доказать свою правоту.

Ребёнок спрашивает потому, что действительно хочет знать.

Однажды один мальчик спросил меня:

— Дедушка Давид, ты помнишь своего дедушку?

Я засмеялся.

— Лучше, чем многих людей, которых видел вчера.

— Он был очень старый?

— Для меня — древний.

— Старше тебя?

Я долго смеялся.

— Нет. До моих лет он не дожил.

Мальчик задумался.

— Тогда почему ты всё время про него рассказываешь?

Я посмотрел на вечернее небо.

— Потому что он однажды рассказал мне о Человеке, Которого я не смог забыть.

— Об Иисусе?

— Об Иисусе.

И вдруг я понял, что стал похож на Иосифа.

Старик.

Ребёнок.

Вечер.

Вопросы.

Только теперь на месте дедушки сидел я.

* * *

Моего Иосифа давно нет.

Отца нет.

Матери нет.

Многих друзей нет.

Вифлеем моего детства изменился.

Иерусалим изменился.

Даже дороги стали другими.

Но иногда ночью я выхожу из дома.

Поднимаю голову.

И вижу звёзды.

Тогда восемьдесят три года исчезают.

Мне снова одиннадцать.

Дедушка рядом.

Его плащ пахнет дымом.

Кедар где-то упрямо пытается уйти от стада.

А я ещё не знаю, что впереди будут война, разрушенный Храм, долгие дороги, слёзы, любовь, потери и старость.

Я знаю только одно.

Завтра вечером дедушка продолжит рассказ.

И я очень хочу услышать, что было дальше.

* * *

Так что вернёмся туда.

Не к моим девяноста четырём годам.

Не к разрушенному Иерусалиму.

Не к войнам, которые ещё не произошли для одиннадцатилетнего мальчика.

Вернёмся к костру.

К овцам.

К звёздам.

К дедушке Иосифу.

Потому что утром после той ночи я проснулся с одним вопросом.

Кто такой Иоанн, который должен был приготовить путь Иисусу?

А вечером я обязательно собирался получить ответ.

Глава 3. Голос в пустыне

Утро после нашего первого разговора оказалось холодным.

Я проснулся раньше солнца.

Костёр почти умер. Между серыми углями ещё пряталось красное тепло, но стоило ветру пройти по склону, как оно на мгновение оживало.

Дедушка спал, завернувшись в плащ.

Овцы лежали неподалёку тесной кучей. Некоторые уже подняли головы и жевали, словно всю ночь только и ждали возможности снова начать есть.

Я сел.

Над восточными холмами небо становилось светлее.

Сначала оно было почти бесцветным.

Потом появилась тонкая полоса — бледная, как внутренняя сторона раковины.

Ещё через несколько мгновений края облаков порозовели.

Я любил это время.

Ночь ещё не ушла, а день уже был где-то рядом.

В такие минуты казалось, что весь мир чего-то ждёт.

И я тоже ждал.

Иоанна.

Вчера дедушка сказал, что прежде чем он увидел Иисуса, у Иордана появился человек, который говорил людям приготовиться.

Я всю ночь почти видел его во сне.

Только в моём сне он почему-то был огромного роста, держал меч и стоял посреди реки.

Теперь мне хотелось узнать, каким он был на самом деле.

* * *

Дедушка проснулся от того, что Кедар ткнулся носом ему в спину.

— Убери от меня этого разбойника, — пробормотал Иосиф, не открывая глаз.

— Он тебя любит.

— Он любит всё, что может съесть.

Я оттащил Кедара.

— Дедушка.

— Нет.

— Я ещё ничего не спросил.

— Но собираешься.

Я улыбнулся.

— Кто такой Иоанн?

Иосиф открыл один глаз.

— Вот видишь.

Он сел, потёр ладонями лицо и посмотрел на восток.

Солнце уже касалось вершины холма.

— Сначала вода, — сказал он.

Мы ели простой завтрак: хлеб, несколько маслин и немного сушёных плодов, которые мать положила нам с собой. Дедушка дал мне бурдюк.

Вода была прохладной и пахла кожей.

Я сделал несколько глотков.

— Теперь?

— Теперь овцы.

— Дедушка!

— Давид, если из-за Иоанна мы потеряем стадо, твой отец не оценит нашу любовь к пророкам.

Пришлось ждать.

* * *

Днём солнце поднялось высоко.

Камни снова стали горячими.

Мы повели стадо туда, где между склонами ещё оставалась трава. Я шёл впереди и стучал посохом по земле.

Пыль липла к сандалиям.

К полудню от утренней прохлады не осталось ничего.

Воздух дрожал над камнями.

Иногда ветер приносил запах сухих растений и животных.

Далеко, на дороге, двигалась небольшая группа путников.

Я смотрел на них и думал:

«Может быть, они идут к Иордану?»

В тот день мне казалось, что все дороги ведут к Иоанну.

Только вечером, когда солнце начало опускаться, дедушка наконец сказал:

— Собирай сухие ветки.

Я понял.

Сегодня будет продолжение.

* * *

Когда загорелся огонь, я сел почти на то же место, что и вчера.

Иосиф заметил это.

— Ты приготовился лучше, чем к чтению Писания.

— Потому что ты не заставляешь меня повторять каждую строчку.

— Это можно исправить.

— Не надо.

Он улыбнулся.

Несколько минут мы молчали.

Вечер медленно забирал у земли краски.

Красные склоны становились коричневыми.

Коричневые — серыми.

Серые — почти чёрными.

А потом над нами снова открылись звёзды.

Дедушка посмотрел в огонь.

— Иоанн появился в пустыне.

— Один?

— Думаю, он часто бывал один. Но очень скоро вокруг него стало много людей.

— Почему?

— Потому что он говорил так, будто ждать больше нельзя.

Я нахмурился.

— Чего ждать?

— Бога.

— Но Бог и так есть.

Иосиф посмотрел на меня.

— Да. Но человек может верить, что Бог есть, и жить так, будто Его нет.

Я задумался.

Эта мысль мне не понравилась.

Она была слишком похожа на вчерашний разговор о разбитом сосуде.

* * *

— Иоанн говорил: «Покайтесь».

— Я слышал это слово.

— Конечно.

— Что оно значит?

Дедушка поднял с земли небольшой камень.

— Представь, что ты ведёшь овец к Вифлеему.

— Представил.

— И вдруг понимаешь, что пошёл не по той дороге.

— Я бы повернул.

— Почему?

— Потому что дорога неправильная.

— Вот.

Он положил камень обратно.

— Покаяние — это не только испугаться наказания или сказать: «Мне жаль». Это увидеть, что идёшь не туда, и повернуть.

Я посмотрел на тропу, уходившую в темноту.

— А если далеко ушёл?

— Всё равно повернуть.

— А если очень далеко?

— Тогда возвращаться будет дольше.

— А если стыдно?

Иосиф помолчал.

— Тогда особенно нужно повернуть.

* * *

Я долго ковырял палкой землю.

— И все люди были плохими?

— Какие люди?

— Которые приходили к Иоанну.

— Нет.

— Тогда зачем им каяться?

— Потому что покаяние нужно не только разбойнику.

— А кому ещё?

— Мне.

Я поднял голову.

— Тебе?

Дедушка улыбнулся.

— Ты удивлён?

— Немного.

Для меня дедушка был одним из лучших людей на земле.

Он не обманывал покупателей.

Не бил животных без причины.

Не ругался так страшно, как некоторые мужчины.

Всегда оставлял часть пищи тому, кто мог попросить.

И самое главное — он знал истории.

— А что ты сделал?

— Многое.

— Например?

— Некоторые вещи я расскажу тебе, когда ты станешь старше.

Это было несправедливо.

— Мне уже одиннадцать.

— Именно поэтому.

* * *

Иосиф рассказал, что люди выходили к Иоанну из Иерусалима, из Иудеи и из мест возле Иордана.

Я представлял дорогу.

Мужчины.

Женщины.

Старики.

Молодые.

Богатые в хорошей одежде.

Бедные с потрескавшимися от земли руками.

Люди шли слушать человека из пустыни.

— Как он выглядел?

— Не как человек, которого пригласили бы первым лечь за праздничный стол.

— Почему?

— Его одежда была грубой. Говорили, что он носил одежду из верблюжьего волоса и кожаный пояс.

— А ел что?

— Саранчу и дикий мёд.

Я перестал жевать кусочек хлеба.

— Саранчу?

— Так передавали.

— Насекомых?

— Да.

Я посмотрел на дедушку.

— И люди всё равно его слушали?

— Иногда человек настолько уверен в том, что говорит, что люди перестают замечать его одежду и пищу.

— Я бы заметил саранчу.

— Ты замечаешь еду раньше всего.

Это была неправда.

Иногда я сначала замечал овец.

* * *

— Он был пророком? — спросил я.

— Многие так думали.

— Как Илия?

Иосиф кивнул.

— Его образ действительно напоминал древних пророков.

— Он делал чудеса?

— Я не слышал об этом.

— Тогда почему люди верили ему?

Дедушка посмотрел на меня.

— Ты думаешь, человеку обязательно нужно сделать чудо, чтобы сказать правду?

Я пожал плечами.

— Было бы убедительнее.

— Возможно. Но иногда самое большое чудо — когда человек слышит правду о себе и не убегает.

Я не понял.

Дедушка увидел это.

— Поймёшь позже.

Он часто так говорил.

Иногда мне казалось, что половину детства я провёл в ожидании того возраста, когда наконец пойму дедушкины слова.

* * *

— Иоанн был добрым?

Иосиф усмехнулся.

— Смотря что ты называешь добротой.

— Ну... добрым.

— Он говорил людям очень жёсткие вещи.

— Значит, злой.

— Нет.

— Но если говоришь жёстко...

— Давид, иногда человек говорит мягко, потому что любит себя и боится потерять расположение другого. А иногда говорит жёстко, потому что любит того, кто стоит перед ним, и боится, что тот погибнет.

Я вспомнил мать.

Когда я однажды полез на старую стену, она так закричала на меня, что я обиделся.

Через несколько мгновений часть камней обвалилась.

После этого её крик уже казался мне другим.

— Значит, Иоанн кричал, потому что боялся за людей?

— Думаю, он видел приближение Божьего Царства как нечто настолько серьёзное, что не хотел успокаивать тех, кому нужно было измениться.

* * *

Дедушка рассказал о религиозных учителях и влиятельных людях, которые тоже приходили посмотреть на Иоанна.

— И он им сказал, что они хорошие?

— Нет.

— Почему? Они же знали Писание.

— Знание Писания ещё не делает сердце праведным.

Эти слова меня удивили.

Я думал, что взрослый, который знает много священных слов, автоматически ближе к Богу.

— Тогда зачем учить?

— Чтобы жить.

— А если знаешь, но не живёшь?

Иосиф посмотрел на меня.

— Тогда слова могут стать свидетелями против тебя.

Я почувствовал, что разговор снова становится слишком взрослым.

— Лучше расскажи про реку.

* * *

Иордан.

Я представлял его много раз, хотя тогда ещё не знал его так, как узнал позже.

Вода была для нашей земли драгоценностью.

Вода означала жизнь.

Без неё человек быстро понимал, насколько он слаб.

И вот к воде приходили люди, которые признавали свои грехи.

Иоанн погружал их в Иордан.

— Он мыл их? — спросил я.

— Не от грязи.

— Тогда зачем вода?

— Наш народ давно знал омовения. Вода напоминала о чистоте. Но у Иоанна это было связано с покаянием и приготовлением к тому, что приближалось.

— К Иисусу?

— Да.

Я подался вперёд.

Наконец-то рассказ снова приблизился к Нему.

* * *

— Иоанн говорил, что после него идёт Кто-то более сильный.

— Иисус.

— Да.

— Он уже знал Его?

Дедушка задумался.

— Они были связаны ещё до рождения, если верить тому, что передавали об их семьях. Но главное не это. Главное — Иоанн понимал свою роль.