Дедушка Иосиф Повесть о вере, звёздах и дороге к Иисусу Христу

Глава 11. ЕСЛИ ТЕБЯ УДАРИЛИ

Дедушка заметил мою руку сразу.

Я думал, в темноте не видно. Но он взял меня за запястье, повернул кисть к огню и посмотрел на сбитые костяшки.

— Ефрем? — спросил он.

— Откуда ты знаешь?

— Из вас двоих больше не с кем.

Я выдернул руку.

— Он первый начал.

— Не сомневаюсь.

— Он сказал, что мой отец… — Я запнулся. — Он сказал плохое про отца.

Дедушка не стал спрашивать что.

— И ты его ударил.

— Я его ударил, — сказал я. — И правильно сделал.

Я ждал, что он начнёт меня отчитывать. Мать бы уже отчитывала.

Дедушка молча положил в костёр ветку.

— Ты вчера сказал «это невозможно», — произнёс он. — Про щёку.

— Сказал.

— А сегодня показал, насколько невозможно.

Я почувствовал, что у меня краснеют уши.

— Дедушка, но нельзя же…

— Подожди, — сказал он. — Не оправдывайся. Давай сначала я тебе объясню, что Он на самом деле сказал. А потом ты будешь спорить сколько хочешь.

Он подтянул к себе больную ногу.

— Начнём с того, что было раньше. Ты слышал: око за око, зуб за зуб?

— Слышал. Это в законе.

— Это в законе, — кивнул дедушка. — А теперь скажи мне, как ты понимаешь эти слова.

Я подумал.

— Ну… если тебе выбили зуб, ты имеешь право выбить зуб в ответ.

— Так думают все, — сказал дедушка. — И все ошибаются.

Я поднял голову.

— Давид, представь, что закона нет вообще. Совсем. Ефрем толкнул тебя. Ты его ударил. Его брат ударил тебя палкой. Твой отец пошёл к его отцу. Чем это кончается?

Я знал, чем.

У нас в позапрошлом году две семьи в соседнем селении дошли до того, что сожгли друг у друга овин.

— Плохо кончается, — сказал я.

— Очень плохо, — сказал дедушка. — Человек так устроен: если ему выбили один зуб, он хочет выбить два. Это называется месть, и у неё нет дна.

Он показал два пальца.

— И вот приходит закон Моисея и говорит: стой. Око за око. Не два ока за одно. Не весь род за одного. Ровно столько, сколько тебе сделали, и ни на волос больше.

Я моргнул.

— Это… это чтобы меньше?

— Это чтобы меньше, — сказал дедушка. — Люди читают эти слова как разрешение мстить. А они были поставлены, чтобы месть остановить. Это была стена, Давид. Через неё нельзя было перелезать.

Я никогда об этом так не думал.

— И вот Он сидит на склоне, — сказал дедушка, — и говорит: вы слышали, что сказано, око за око. А Я говорю вам…

Он замолчал.

— Понимаешь, что тут произошло?

— Что?

— Так не говорил ни один учитель. Никогда. Учитель у нас говорит: рабби такой-то толковал так, а рабби такой-то этак. Он опирается на тех, кто был до него. А Тут сидит человек и говорит: а Я говорю вам.

Я похолодел.

— Как будто Он выше закона?

— Как будто закон — Его.

Дедушка сказал это тихо.

— Я тогда не понял. Но я запомнил, как у меня по спине пошёл холод. И я оглянулся посмотреть, слышат ли другие то же самое.

Он поворошил угли.

— А потом Он сказал про щёку. И сказал вот как: кто ударит тебя в правую щёку, обрати к нему и другую.

— Ну вот, — сказал я. — Это и есть невозможное.

— Давид, встань.

Я удивился, но встал.

— Ударь меня в правую щёку. Не по-настоящему. Покажи.

Я протянул руку и остановился.

— Что не так? — спросил дедушка.

Я попробовал ещё раз и опять остановился.

— Неудобно, — сказал я.

— Почему?

— Я правша. Мне до правой щеки надо… — Я показал. — Или наотмашь тыльной стороной.

Дедушка кивнул медленно.

— Вот. Садись.

Я сел, ничего не понимая.

— Давид, в правую щёку не бьют кулаком. В правую щёку бьют вот так, тыльной стороной руки. И это не драка.

— А что?

— Это оскорбление. Так бьёт хозяин раба. Так бьёт римлянин иудея. Так бьёт человек, который считает, что ты ниже его. Ударить кулаком — значит признать в тебе равного. А тыльной стороной — значит сказать: ты никто.

Я почувствовал, как у меня сжались челюсти.

— И Он велел терпеть?

— Он велел повернуть вторую.

Дедушка подался вперёд.

— Подумай, что происходит, если ты поворачиваешь вторую щёку. Тебя ударили, чтобы ты стал маленьким. Ты не убежал. Ты не ударил в ответ. Ты стоишь и смотришь на него.

Я представил.

— Ему станет неудобно, — сказал я медленно.

— Ему станет очень неудобно, — сказал дедушка. — Потому что второй раз так уже не ударишь. Придётся или бить как равного, или отойти.

Я сидел и переваривал.

— Это не трусость, — сказал дедушка. — Давид, я хочу, чтобы ты услышал это сегодня и запомнил на всю жизнь. Он не сказал: будь тряпкой. Он не сказал: пусть с тобой делают что хотят. Он сказал: не становись таким, как тот, кто тебя ударил.

— Почему?

— Потому что если ты ответишь тем же, вы станете одинаковыми. Он ударил — и ты ударил. Всё. Вас двое, и вы больше не отличаетесь ничем.

Я вспомнил Ефрема, лежащего в пыли, и своё лицо в тот момент.

Мне это не понравилось.

— А дальше Он сказал про плащ, — продолжал дедушка. — Если кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду.

— Так нельзя, — сказал я. — Плащ нельзя забирать. В законе написано, что плащ надо вернуть до заката, потому что человеку в нём спать.

— Правильно. Ты внимательно слушал в синагоге.

— Тогда почему Он так сказал?

— Потому что Он сказал: отдай сам. Не «пусть отберут». Отдай сам. Разница между «у меня взяли» и «я отдал» — это вся разница на свете, Давид.

Он помолчал.

— А потом Он сказал самое трудное. И вот тут склон загудел.

— Что?

— Он сказал: кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.

Я не сразу понял, а когда понял — вскочил.

— Это про солдат?

— Это про солдат.

Я знал этот закон. Его знает каждый мальчишка у нас. Римский солдат может остановить любого на дороге и заставить нести свою поклажу. Одну милю. Он не обязан спрашивать. Он не платит.

— И Он велел нести две? — сказал я. — Дедушка, да их и одну-то…

— Я нёс, — сказал дедушка.

Я замолчал.

— Расскажи.

Дедушка долго смотрел в огонь.

— Это было на дороге под Иерихоном. Мне было двадцать с чем-то, ещё до всего. Их шло четверо. Один поставил мне на плечи мешок и показал пальцем вперёд.

— И что ты?

— И я понёс.

— А он?

— А он шёл рядом и всю дорогу говорил. Не мне. Своим. Обо мне, но не мне. Я не понимал слов, я тогда не знал по-гречески почти ничего. Но я понимал, как они смеются.

Дедушка сжал палку.

— Я нёс этот мешок ровно тысячу шагов. Они считали вслух. А потом он снял его с меня, и они пошли дальше.

Он повернулся ко мне.

— Давид, я до сих пор помню его лицо. Двадцать с лишним лет прошло. Я помню, какой у него был нос.

Я не знал, что сказать.

— И вот я сижу на траве, — сказал дедушка, — и слышу: иди с ним два.

— И что ты подумал?

Дедушка ответил не сразу.

— Я подумал: нет.

Я выдохнул.

Мне стало легче от того, что он так сказал.

— Я подумал: всё, что Ты говорил до этого, было хорошо. Но это не для нас. Ты не знаешь, как это, когда тебе ставят мешок на плечи.

Дедушка усмехнулся горько.

— Мне понадобилось много лет, чтобы понять, что Он-то как раз знал.

— В смысле?

— Дойдём, — сказал дедушка. — Дойдём до последней ночи, и ты вспомнишь этот разговор. Его тоже били по лицу. И Ему тоже ставили на плечи.

Я почувствовал, что у меня по коже пошли мурашки, но переспрашивать не стал.

— Дедушка.

— Что.

— А если пройти две мили — что изменится? Мешок всё равно на мне.

Дедушка поднял голову.

— Изменится, кто хозяин.

— Не понял.

— Первую милю ты идёшь как вещь. Ты идёшь, потому что тебя заставили. А на второй ты идёшь, потому что решил сам. Он не может тебя заставить идти вторую. Тут кончается его власть и начинаешься ты.

Я долго молчал.

— Всё равно тяжело, — сказал я.

— Тяжело, — согласился дедушка. — Я, Давид, не буду тебе врать и говорить, что научился. Я семнадцать лет как знаю эти слова и до сих пор иногда просыпаюсь и думаю про того солдата.

Он положил руку на колено.

— Но кое-что со мной случилось.

— Что?

— Я перестал хотеть, чтобы он умер.

Я посмотрел на него.

— И это всё?

— Это очень много, — сказал дедушка. — Это гораздо больше, чем ты сейчас думаешь.

Мы помолчали.

— А Он ещё что-нибудь сказал? — спросил я наконец.

— Сказал. Последнее и самое невозможное.

— Ну?

— Любите врагов ваших и молитесь за обижающих вас.

Я поморщился.

— Дедушка, ну как?

— Не знаю, — просто сказал дедушка.

Я удивился.

— Как не знаешь?

— Так. Не знаю, как это делается сразу. Но я знаю, с чего это начинается.

— С чего?

— С молитвы. Он сказал: молитесь за них. Не «полюбите их», а «молитесь». Понимаешь? Начни не с сердца. Сердце ты не переделаешь. Начни со слов.

Он бросил палку в огонь.

— Попробуй как-нибудь. Про Ефрема.

Я фыркнул.

— Я не знаю, как за него молиться. И вообще, дедушка, я не очень умею молиться. Я знаю только то, что все говорят.

Дедушка посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.

— Знаешь, — сказал он, — а ведь на том склоне кто-то спросил Его почти то же самое.

Я насторожился.

— И что Он?

— Он научил нас молитве, — сказал дедушка. — Короткой. Такой короткой, что ты выучишь её за один вечер и будешь разбирать всю жизнь.

Я подскочил.

— Скажи!

— Завтра.

— Дедушка!

— Завтра, — сказал он и лёг. — И ложись. Руку помочи в воде утром, а то распухнет.

Глава 12. МОЛИТВА, КОТОРУЮ ОН ДАЛ НАМ

Утром я ходил за водой и встретил Ефрема.

Он шёл навстречу с пустым кувшином, и у него под глазом было жёлто-зелёное пятно.

Мы посмотрели друг на друга.

Он прошёл мимо.

Я прошёл мимо.

И потом весь день у меня было гадко на душе, хотя, если рассудить, я ничего плохого не сделал. Ну прошёл и прошёл. Не здороваться же после такого.

Вечером я не стал ничего рассказывать дедушке.

Я сразу сказал:

— Ты обещал молитву.

— Обещал, — сказал дедушка.

Он сел, устроил ногу поудобнее и вдруг спросил:

— Давид, а ты знаешь, зачем люди молятся?

— Ну как зачем. — Я пожал плечами. — Чтобы просить.

— Только просить?

— Ещё хвалить. И благодарить. Так учат.

— Так учат, — согласился дедушка. — А теперь скажи мне: ты сам когда последний раз молился?

Я стал думать и понял, что не помню.

То есть я говорил слова. По субботам, вместе со всеми. Перед едой. Когда мать заставляла.

А сам — не помню.

— Не знаю, — сказал я честно.

— Хорошо, что не соврал, — сказал дедушка.

Он подбросил ветку.

— Тогда слушай. Он ведь начал не с молитвы. Он начал с того, как не надо.

— Как не надо?

— Он сказал: когда молитесь, не будьте как лицемеры, которые любят молиться, стоя на углах улиц, чтобы люди их видели.

Я хихикнул.

— Дедушка, я знаю одного такого.

— Все знают одного такого, — сказал дедушка. — В каждом селении есть человек, который молится громче всех и обязательно там, где ходят люди.

Он поворошил угли.

— А потом Он сказал вторую вещь, и вот она мне тогда не понравилась.

— Какую?

— Он сказал: не говорите лишнего, как язычники, которые думают, что в многословии своём будут услышаны.

— Почему не понравилась?

Дедушка помолчал.

— Потому что я так и молился, — сказал он. — Я думал, что чем длиннее, тем лучше. Как будто Бог считает слова. Как будто можно Его уговорить, если долго стоять.

— А разве нет?

— Он сказал: знает Отец ваш, в чём вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него.

Я нахмурился.

— Тогда зачем вообще просить? Если Он уже знает.

Дедушка посмотрел на меня и улыбнулся.

— Ты сегодня быстрый.

— Ну а правда, зачем?

— А зачем ты вечером рассказываешь матери, как прошёл день? — спросил дедушка. — Она и так знает, что ты пас овец.

Я открыл рот и закрыл.

— Молитва, Давид, не для того, чтобы Бог узнал новости. Она для того, чтобы ты не жил рядом с Ним молча.

Он выпрямился.

— А потом Он сказал: молитесь же так.

Я замер.

— И вот теперь слушай внимательно, потому что я скажу тебе слова, которых у нас не говорил никто и никогда.

Костёр трещал.

— Отче наш, сущий на небесах.

Я ждал продолжения и не сразу заметил, что дедушка остановился.

— Дальше, — сказал я.

— Нет, — сказал дедушка. — Стой здесь.

— Здесь же ещё ничего не сказано.

— Здесь сказано всё.

Он повернулся ко мне.

— Давид, как у нас называют Бога?

Я стал перечислять то, что слышал в синагоге:

— Господь. Всевышний. Царь вселенной. Святой, благословен Он.

— А теперь скажи: как ты называешь своего отца, когда он приходит домой?

Я растерялся.

— Ну… папа.

— Вот, — сказал дедушка. — Он назвал Бога так, как ты называешь отца. И велел нам делать то же самое.

Я почувствовал что-то странное. Как будто мне сказали, что можно войти туда, куда всегда было нельзя.

— Дедушка, а это… можно?

— Вот и я так спросил, — сказал дедушка. — Я сидел на траве и думал: сейчас кто-нибудь встанет и скажет, что это кощунство.

— И никто не встал?

— В тот день никто. Потом вставали. И ещё как.

Он подложил ветку.

— И заметь ещё одно слово. Не «Отче мой». Отче наш.

— Почему?

— Потому что нельзя сказать «наш» и при этом думать только о себе. Если Он Отец мой, то Ефрем мне кто?

Я дёрнулся.

— При чём тут Ефрем?

— Ни при чём, — спокойно сказал дедушка. — Просто к слову пришлось.

Я насупился, но промолчал.

— Дальше, — сказал дедушка. — Да святится имя Твоё. Да приидет Царствие Твоё. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

— Это про то, что Он будет царём?

— Это про то, что мы этого хотим.

— А разве мы не хотим?

Дедушка усмехнулся.

— Давид, мы все хотим, чтобы царство было наше, а воля была наша. А тут человек становится и говорит: пусть будет Твоя. Знаешь, это самые трудные четыре слова во всей молитве. Их легко сказать, когда всё хорошо.

— А когда плохо?

— А когда плохо, они застревают.

Он посмотрел в темноту.

— Я скажу тебе одну вещь наперёд. Придёт ночь, о которой я тебе расскажу, — последняя Его ночь, в саду, за городом. И Он будет молиться. И скажет почти это же самое. Своими словами, но это же.

Я не понял, но у меня почему-то сжалось внутри.

— Дальше, — попросил я.

— Хлеб наш насущный дай нам на сей день.

Я оживился.

— Вот это понятно.

— Что тебе понятно?

— Хлеб. Просить хлеба. Это нормально.

— А что тут ещё есть, кроме хлеба?

Я перечитал про себя.

— На сей день, — сказал я медленно.

— Вот, — сказал дедушка. — Не на месяц. Не на год. На сегодня.

Он поднял на меня глаза.

— Ты знаешь, как платят поденщику?

— Вечером.

— Вечером, — кивнул дедушка. — Каждый вечер за прошедший день. И утром он снова идёт на площадь и снова не знает, возьмут его или нет. Так живёт половина нашего народа, Давид. И Он велел молиться именно так.

— Это же страшно.

— Это честно. Мы все так живём, только богатые этого не замечают.

Он поправил плащ.

— А теперь то, ради чего я сегодня терпел твоё молчание про Ефрема.

Я вскинулся.

— Дедушка!

— Прости нам долги наши, — сказал дедушка, — как и мы прощаем должникам нашим.

Я сидел и молчал.

— Ты понял, что тут сказано?

— Понял, — буркнул я.

— Ты не понял, — сказал дедушка. — Ты думаешь, тут сказано: прости меня, я хороший, я тоже прощаю. А тут сказано другое.

— Что?

— Тут сказано: поступи со мной так же, как я поступаю с ним.

Я поднял голову.

— Это же…

— Да, — сказал дедушка. — Это страшная молитва, Давид. Мы её говорим быстро и не слышим, что говорим. А человек в ней просит: Господи, отмерь мне той же меркой, какой я отмеряю Ефрему.

Я почувствовал, как у меня загорелось лицо.

— Он ещё и объяснил, — сказал дедушка. — Он один раз за всю проповедь остановился и повторил. Ни к чему больше Он не возвращался, а к этому вернулся. Он сказал: если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный. А если не будете прощать, то и Отец ваш не простит вам.

— Дедушка, это несправедливо.

— Почему?

— Потому что получается, что Бог как будто торгуется. Ты мне — я тебе.

Дедушка покачал головой.

— Не торгуется. Дело не в этом.

Он протянул руку к костру и сжал кулак.

— Смотри. Вот моя рука. В ней зажата обида. Крепко. Я держу её и никому не отдам, потому что она моя и я прав.

Он поднёс кулак ближе.

— А теперь положи мне в руку что-нибудь.

Я растерянно взял камешек и потыкал им в его пальцы.

— Не получается, — сказал я.

— Не получается, — согласился дедушка и разжал ладонь. — Не потому что я плохой. А потому что рука занята.

Я долго смотрел на его раскрытую ладонь.

— Дальше есть? — спросил я тихо.

— Есть. И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

— Это про что?

— Это про то, что мы себя знаем, — сказал дедушка. — Это молитва человека, который не хвастается. Который говорит: не доводи меня до края. Я могу не выдержать.

Он замолчал.

— Всё?

— Всё, — сказал дедушка. — Вот такая она короткая.

Я сидел и повторял её про себя. Она правда оказалась короткой. Я запомнил почти всю с одного раза.

— Дедушка.

— М-м.

— А Он Сам как молился?

Дедушка ответил не сразу.

— Я видел это один раз, — сказал он. — Случайно. Мы ночевали большой толпой у озера, и я проснулся перед рассветом, потому что замёрз.

— И что?

— И увидел, что Он уходит.

— Куда?

— Вверх по склону. Один. Знаешь, Давид, весь день вокруг Него были тысячи людей. Все чего-то хотели. Все тянули руки. А ночью Он вставал и уходил туда, где никого нет.

— И что Он там делал?

— Я не пошёл смотреть, — сказал дедушка. — Мне почему-то стало стыдно. Как будто я подглядываю в чужое окно.

Он усмехнулся.

— Я только видел, как Он идёт вверх по тёмному склону. И подумал: Он тоже идёт разговаривать с Отцом.

Костёр догорал.

Мы долго молчали.

Потом я лёг, натянул плащ до подбородка и уставился в звёзды.

— Дедушка, — сказал я в темноту.

— Что.

— Я не хочу молиться про Ефрема.

— Знаю.

— У него нос кривой и он врёт.

— Знаю.

Я помолчал.

— А если я скажу неправильно?

— Как это неправильно?

— Ну… если я скажу, а внутри всё равно на него злюсь.

Дедушка ответил очень спокойно:

— Скажи как есть. Скажи: я на него злюсь, и я не хочу его прощать, и Ты знаешь об этом.

— Это можно?

— Это единственное, что можно.

Я закрыл глаза.

И потом, когда я услышал по дыханию, что дедушка уснул, я тихо, почти без голоса, сказал в свой плащ:

— Отче наш, сущий на небесах…

Я дошёл до долгов и остановился.

Я лежал и злился ещё, наверное, сто ударов сердца.

А потом сказал:

— И Ефрем.

Больше я ничего не придумал.

Но мне вдруг стало так легко, что я тут же уснул.

Глава 13. ГДЕ ТВОЁ СОКРОВИЩЕ?

Днём по нижней дороге прошёл караван.

Я загнал овец повыше и долго смотрел сверху.

Восемь ослов, четыре верблюда, погонщики. Впереди ехал хозяин. Я разглядел, что у него на поясе висит кошель, а на пальце что-то блестит.

Я смотрел, пока они не скрылись за поворотом.

И вечером, ещё не сев толком, сказал дедушке:

— Когда я вырасту, я буду торговать. Как ты раньше.

Дедушка ничего не ответил.

Он развязывал узел с едой и как будто не расслышал.

— Дедушка.

— Я слышал.

— И что ты скажешь?

Он положил хлеб на камень.

— Я скажу, что нам с тобой пора поговорить о деньгах.

Я обрадовался. Я думал, он будет рассказывать, как торговался и сколько зарабатывал.

— А почему ты перестал? — спросил я. — Ну, возить.

Дедушка помолчал.

— Об этом в конце, — сказал он. — Сначала о том, что Он говорил.

Он сел.

— Он сказал так: не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут.

Я кивнул. Это было понятно.

— Ты понимаешь, о чём тут речь?

— О деньгах.

— Не только. Давид, скажи, как богатый человек хранит своё богатство?

Я подумал.

— В деньгах?

— Отчасти. Много монет держать опасно, их отбирают. Богатство у нас — это, во-первых, ткани. Хорошие одежды. У богатого человека в сундуках лежат плащи, которые он ни разу не надевал.

— Зачем?

— Затем, что это как деньги. Их можно продать, отдать в приданое, заплатить ими долг.

Он поднял палец.

— И вот тут моль.

Я усмехнулся. Про моль я знал всё. У нас в доме мать перекладывала шерсть травой и всё равно каждую весну находила дырки.

— Дальше, — сказал дедушка. — Ржа. Ржа — это про железо и про зерно. Зерно портится. Мыши, сырость, жучок. Богатый человек держит амбар, а амбар надо стеречь и проветривать, и всё равно часть пропадёт.

— А воры подкапывают?

— А это ты и сам знаешь. У нас стены из чего?

— Из глины с соломой.

— Вот. Дверь можно запереть на засов, а стену подкопать за одну ночь. Так и делают.

Дедушка развёл руками.

— Понимаешь, что Он сказал? Он не сказал: богатство — это грех. Он сказал: богатство — это дырявый мешок.

Я задумался.

— То есть Он сказал, что это глупо?

— Именно. Он говорил об этом как о простом расчёте. Как торговец с торговцем.

Дедушка усмехнулся.

— И вот поэтому меня зацепило. Меня, Давид, не проповедью зацепило. Меня зацепило тем, что Он был прав по счёту.

— А что тогда собирать?

— Он сказал: собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут.

— Как это — на небе?

— Я тогда тоже не понял, — сказал дедушка. — Я думал, что это красивые слова. Потом понял, что это про то, что уходит с тобой.

— Разве с человеком что-то уходит?

— Уходит, — сказал дедушка. — Только не то, что мы думаем.

Он поворошил угли.

— Ты видел, как хоронят богатого?

— Видел.

— Что у него было с собой?

Я вспомнил.

— Ничего. Полотно.

— Полотно, — кивнул дедушка. — И ни одного осла.

Я поёжился.

— А потом Он сказал главное, — продолжал дедушка. — Одну строчку, ради которой всё остальное. Слушай.

Он выпрямился.

— Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

Я повторил про себя.

— Я не понял, — признался я.

— Тогда давай проверим на тебе, — сказал дедушка. — О чём ты думал сегодня весь день?

Я хотел ответить и осёкся.

— О караване, — сказал я тихо.

— А чем ты занимался?

— Пас овец.

— А думал?

— О караване.