И грянул в Хренодерках гром…

– Ну ничего себе! – потрясенно выдохнул Сарат, обозрев принесенные разрушения. – Теперь точно Доненьку не отдаст.

Голова деревни Хренодерки, названной так за обильное произрастание хрена как на ее территории, так и близ нее, сидел за столом в своей высокой рубленой избе и наблюдал за тем, как жена с дочерями накрывают на стол обедать. Глядел он на обычную суету женщин осуждающе, как инквизитор церкви Всевышнего на разгул нежити и еретиков. Перебрал Панас вчера самогонки в «Пьяном поросенке».

Дело в том, что в Хренодерки уже несколько дней съезжались холостые парни с разных концов Рансильвании. Список претендентов на руку и сердце лесной отшельницы составлялся всей мужской половиной Хренодерок, письма благополучно разослали, не утаив от женихов, кого именно им предлагается сосватать. На отклик, конечно, надеялись, дружно держали пальцы скрещенными на удачу и робко рассчитывали на приезд хотя бы двух-трех смельчаков из разряда совсем невезучих в любви.

На удивление хренодерчан народ повалил валом. Местные сначала обрадовались, а затем крепко призадумались. Если на ведьму такой спрос, может, и самим такая невеста нужна, а тут какие-то пришлые понаехали. Хренодерские девки достали из сундуков парадные платья, со слезами на глазах выпросили у матерей ожерелья, украсили волосы лентами. Что ни день у них гулянье, что ни вечер – посиделки. Все с песнями, плясками, прибаутками. И плясать успевают, и рукодельничать. На парней поглядывают, умениями своими хвастают. Хренодерские парни, наоборот, ходят мрачные. Девки к ним уже привычные, а пришлые – лица новые, на них посмотреть – удовольствие. Так что обстановка в селе была напряженная.

А тут еще и бабы взбеленились. Им пришлых парней кормить – выгоды никакой. Каждый день зудят да пилят, чтобы вел к ведьме на погляд. Кого выберет – останется. А кто не ко двору придется – тем в путь до дому собираться.

Голова же хоть и ростом велик, плечами широк да обликом могуч, как тот дуб вековой, а к ведьме идти не то чтобы боялся, просто слегка опасался. Да что он – все в селе не просто опасались, а боялись в лес ходить до мокрых штанов и икотных колик. Местную ведьму (не со зла, конечно, ибо кто в своем уме решится просто по злому умыслу насолить ведьме, ведь проклянет – мало не покажется) приняли за мертвую и сначала похоронили со всеми почестями, а потом еще хотели избу спалить, приняв сидящего внутри говорящего кота за поселившуюся там нежить. Так ведь ведьма и впрямь не дышала. Бледная и холодная была, а котов говорящих в Хренодерках отродясь не водилось. Попутались. С кем не бывает? Но ведьма отчего-то расстроилась. Девять дней на ее поляне непрерывно горел костер, повергая хренодерчан в суеверный ужас. Люди перестали ходить через лес. Потому как справедливо полагали, что лесная отшельница готовит нечто ужасное. Теперь в соседние села безопаснее было ходить не через лес, а по самому его краю. Далековато, конечно, но жизнь всем дорога. Если же край нужно было пройти лесом, готовились заранее, прощались с близкими (вдруг больше не увидятся), шли в храм Всевышнего на исповедь, ставили свечку за здравие. Затем одевались во все чистое (чтобы потом не заморачиваться с переодеванием перед похоронами) и шли, творя молитву, осеняя себя крестным знамением и крепко сжимая икону святого Николуса, покровителя путешественников.

Панас как раз гадал, как именно намекнуть жене своей Параскеве, что неплохо бы к обеду приурочить чарку самогонки или кружечку холодного пивка из погреба, когда резко хлопнула калитка, захлебнулся лаем сидящий на привязи кобель, что-то громко бабахнуло и раздался истошный вопль, наводящий ужас на всякого владельца деревянных построек:

– Пожар!

Первой из дома выскочила младшая дочь Ареска с куклой и кошкой наперевес. Второй Ксанка с материной скалкой и парадным платьем. Следом выбежала Доненька, крепко держа в руках горшок наваристых щей. Как истинный капитан терпящего бедствие судна, Панас выскочил последним, умудрившись одновременно выволочь наружу дородную жену и два деревянных ведра с водой. Ведра тут же пригодились.

Прибежавшие следом за Саратом хренодерчане тут же вступили в неравный бой с огнем. Выстроились в цепь и принялись передавать ведра с водой. Дом отстояли. А от сарая остались одни головешки. Зато животных успели спасти; они галдящим стадом рассредоточились по селу, проявив при этом немалую прыть, причем злобный козел умудрился оседлать конек соседского дома и теперь блекотал оттуда что-то явно ругательное, гневно тряся бородой.

– Сарат! – возопил Панас, глядя на виновника всех бед как огородник, узревший полосатого жука на листьях картофеля. – Как тебя понимать? Зачем ты мне дом поджег?!

Пораженный чудесным спасением от магических снарядов парень распахнул свои голубые глаза на обозленного мужчину и выдавил:

– Ведьма… там…. – Для уточнения парень даже ткнул перепачканной рукой в сторону леса.

Присутствующие потрясенно замерли. Возразить было нечего. Лесная отшельница действительно была там, где-то в глубинах Безымянного леса. И что она задумала, никто точно не знал… но это что-то наверняка невыразимо ужасное.

– Что – ведьма?! – вызверился голова, на которого одно лишь упоминание о лесной отшельнице действовало примерно так же, как красная тряпка на матерого быка-производителя.

Сарат горестно всхлипнул.

– Она мага закопала, – трагически выдавил он.

Окружающие разом вздохнули. Эвон ведьма как сильна! Цельного мага закопала! Не каждая эдак исхитрится. Маги, они за здорово живешь не дадут себя в яму засунуть, молниями начнут кидаться, заклинаниями всякими.

– А маг-то какой? Из вольных или из столицы приехал? – подал голос вездесущий дед Налим, проворно работая локтями и клюкой проталкиваясь в первые ряды. – А то, может, задрипанный какой, а мы и уши-то развесили? Ты не томи обчество, давай излагай как есть.

Парнишка понял, что сегодня его, наверное, не убьют. Видно, не пробил еще его час предстать перед очами Всевышнего. Сарат шмыгнул носом, залез на перевернутую вверх дном бочку и начал проникновенный, захватывающий рассказ о своих приключениях. Из его слов выходило, что мага он встретил, выезжая из Больших Запруд, и тот, по-отечески выслушав рассказ о многочисленных бедах, нежданно-негаданно свалившихся на Хренодерки, проникся к сельчанам, чей неукротимый дух не смогли сломить бесчисленные несчастья, теплотой и пообещал помочь. Но только выехали они из города, как нечисть, непонятно каким образом прознавшая о том, что едет в Хренодерки долгожданная подмога (видно, в Больших Запрудах у хренодерской нечисти родня проживает), накинулась на путников, сверкая глазищами огромными, как плошки, угрожая когтями величиной с косу и зубами с хороший охотничий нож. И грянула битва неравная. Мерин Мальчик показал себя добрым конем и бил по врагам копытами довольно метко. Лошадь же мага пала сразу, и пришлось взять бедолагу-колдуна к себе в седло. Бились они с нечистью три дня и три ночи без роздыха и с переменным успехом. А когда встала заря четвертого утра, взмолилась нежить не своим голосом: мол, пощади нас, богатырь хренодерский, дети малые дома плачут, мяса просят, кто же, кроме родителей, покормит сиротинушек. И дрогнуло сердце мага. Отвлекся он, слезу утирая набежавшую, а нежить только и ждала этого, ударила всей мощью своей, и ранила товарища Сарата. Но сам хренодерчанин не оплошал и добил супостата буквально пинками, а потом долго топтал ногами. Израненного соратника доставил он Светлолике на излечение, а та рассмеялась глумливо (ибо ведьма она, и над добрыми людьми ей глумиться по статусу положено), натравила на Сарата сначала козу, а затем бросила ему вслед молоньи. Но, совершив стратегическое отступление (ибо негоже такому славному богатырю воевать с женщинами), видел парень, как девица зарывает в могилу мага нездешнего.

Конец повествования окружающие дослушивали с открытыми от удивления ртами.

– Во заливает! Прям заслушаешься! – восхитилась бабка Дорофея, с недавних пор ходившая в молодых женах благодаря повальному нежеланию местных парней пасть жертвой любвеобильности лесной отшельницы.

Ибо каждому ребенку известно, что ведьмы зело охочи до мужчин и кто в их руки загребущие попадается, назад не возвращается.

– Кто? Я? – возмутился парень.

– Ну не я же, – игриво хихикнула бабка.

Сарат гордо подбоченился и хотел было ввернуть что-нибудь язвительное, но вместо старухи взгляд нашел рыжую Алкефу, чьи и без того глубокие вырезы на блузках с приездом новых парней стали еще откровеннее, и покраснел. Кокетка самодовольно улыбнулась. Доненька, заметив перемигивания возможного жениха с селянкой, которую путные бабы грозились побить раза три на неделе, отвесила ему крепкий подзатыльник, чтобы сразу привыкал к руке супруги и узнавал ее среди прочих, а саму Алкефу удостоила многозначительного взгляда. Впрочем, селянка ничуть не смутилась, по-хозяйски взяла под руку своего высокого мужа, презрительно скривила пухлые губы, – мол, вашего мне даром не надо, свое девать некуда.

– Голова, – прервал затянувшееся молчание дед Налим. – А ведь Светлолика обещала твой сарай сжечь… Ну, когда ты ее избу чуть не пожег.

Народ потрясенно уставился на Налима, как на пророка, сошедшего с небес, дабы донести до них волю Всевышнего.

– А ведь и правда, – пронесся по мужским рядам тихий ропот.

– Ведьма… – только и смог выдавить Панас, раздавленный постигшим его горем.

Женское население деревни не было посвящено в подробности похода вооруженных кружками со святой водой мужчин на испортившую поминки по ведьме нежить, поэтому уставилось на сильный пол пристально и внимательно. Мужчины занервничали, внезапно вспоминая, что дома осталось множество недоделанных дел и вообще поздно уже… Но тут отмерла Параскева, и в руках ее, как по мановению волшебной палочки, возникла скалка. Когда она забрала ее у Ксанки, никто так и не понял.

– Панас, – многозначительно выдавила она, и взгляд ее обещал мужу в лучшем случае неделю на сеновале, а в худшем… Позовет свою мать на год, и тогда уж лучше Панасу повеситься на остатках сгоревшего сарая, чтобы избавиться от грядущих страданий. – Это когда же вас, оглоедов, угораздило вывести из себя Светлолику настолько, что она обещала сарай сжечь?

Голова потупился. Мужчина он был крепкий, но за годы семейной жизни четко усвоил, что спорить с супругой, когда она в гневе, опасно для жизни. Лучше подождать с доводами. Пока она остынет. Ну или вообще… промолчать.

– Да мы того… этого… – многообещающе начал он, но так и не смог подобрать слов для объяснения событий на ведьминой поляне. Причем именно тогда все действия казались правильными. А сейчас он сильно сомневался, что стоило вот так рубить сплеча и грозить избе ведьмы поджогом.

– Не шуми так, Параскева, – вмешался дед Налим, чем заслужил от головы благодарный взгляд. – Мы здесь все виноваты. Ведьма завела говорящего кота, а мы приняли его за нежить, поселившуюся в доме после кончины хозяйки, и хотели очистить место огнем.

– Вы хотели сжечь ее дом? – испуганно ахнула жена головы и с опаской покосилась в сторону леса, словно вездесущая ведьма могла подслушать.

На двор опустилась гнетущая тишина. Женщины испуганно прикрыли рот передниками, кончиками платков или просто ладошками, горестно с надрывом заревел ребенок, сидевший на руках у матери, злобно заблекотал стоящий на крыше козел, на околице душевно, с переливами, завыла чья-то собака. Такого ужаса в Хренодерках не помнили даже старожилы.

В этот момент всеобщей скорби к месту событий подошла старейшая жительница Хренодерок бабка Рагнеда. Согбенную старушку, едва передвигающую слабые ноги, под руки вели две внучки.

Параскева отвлеклась от испепеления взглядом супруга (как показала практика, дело это совершенно бесперспективное, и ни один из экспериментов, проведенных ранее, успехом так и не увенчался), дала подзатыльник Доненьке, чтобы не зевала.

– Видишь, почтенная Рагнеда устала? Быстренько принеси ей стул.

Доненька обиженно покосилась на мать, но перечить поостереглась, хоть и получила от матери на глазах жениха за собственную недогадливость. Стул принесла быстро и выбрала парадный, с красивой резной спинкой и ножками. И подушечку вышитую не забыла, чтобы вдове предыдущего головы удобнее сидеть было.

Бабка сощурила подслеповатые глаза на солнце, благодарно улыбнулась беззубым ртом и устроилась поудобнее. Параскева не стала откладывать дело в долгий ящик и вкратце пояснила ситуацию:

– Ты мудрая женщина, – склонила голову она. – Посоветуй нам, как теперь умилостивить ведьму? Ведь обозлили ее окончательно, а посевы на урожай заговаривать надо.

– Да-а-а, – пожевав губами, задумчиво протянула старуха и оперлась морщинистым подбородком на руки, скрещенные на клюке. – Заварили вы кашу, маслом не исправишь… Да и хрен с твоего огорода тоже надо бы убрать.

– Да леший с хреном-то этим! – махнула рукой Параскева. – Вон его взрывом-то весь выкорчевало. Сарата в помощь возьмем и как-нибудь весь перетрем в бочки да на ярмарку свезем. Авось раскупят овощ, в убытке не останемся.

Мужички уважительно зацокали. Ишь какая у Панаса баба умная! Как славно все придумала. Хрен многие выращивают, но такого ядреного, как в Хренодерках, нигде не растет. Этак она и убытки от потери сарайчика отобьет.

– А с ямой-то этой что делать станешь? – не удержалась Алкефа, которой мужское внимание к кому-то, кроме себя, всегда поперек горла вставало. Она даже чуть одернула блузку, спустив еще ниже и без того рискованный вырез. – Такую яму небось без посторонней помощи не закопаешь.

Все дружно уставились на котлован. Яма вышла на зависть. Если подровнять да сверху сруб поставить, в такой погреб всем селом можно картофель складывать, и все равно место останется.

– Подумаешь, яма! Нашла проблему. Чуть углубим, и неплохой прудок получится. Панас утят да гусят с озера натаскает – зимой с мясом будем, – фыркнула Параскева, которую смутить было не так-то просто.

Теперь и женщины стали смотреть на жену головы с восхищением. Вот какая умница! Все ей в хозяйстве пригодится, из всего пользу извлечет. Народ одобрительно зашумел. Всем идея выращивать свою птицу понравилась. Гуси да утки на домашнем откорме жирнее будут. Да и птенцов по гнездам набрать проще, чем потом по пояс в воде лазить, вылавливая тушки подстреленной птицы и отгоняя прожорливую нечисть. Иной раз больше половины тушек ненасытные монстры пожрут и не подавятся, заразы такие.

– Я вот как думаю, – торжественно изрекла Рагнеда.

Все разом заткнулись и уставились на старейшину, как на статую Всевышнего, с благоговением на лицах.

– Девку вы сильно расстроили. Неспроста она мага закопала – значит, осерчала не на шутку. Трогать ее с мелкими нуждами не советую. Сначала следует выполнить обещания, что дали, да женихов пришлых представить. Женское счастье составит – успокоится. А хозяйством обзаведется, в благодушное настроение придет. Тогда, даст Всевышний, все в свое русло войдет.

– А как же маг? – потрясенно выдавил Сарат, который все никак не мог смириться с людским равнодушием по отношению к печальной участи мага.

– О, маг! Спасибо, что напомнил. Где, ты сказал, она закопала мага? – Взгляд подслеповатых глаз Рагнеды безуспешно пытался сфокусироваться на встрепанном, как воробей, русоволосом парне.

– Так перед домом. Прямо на поляне и закопала, – шмыгнул носом тот.

– Плохо… – пригорюнилась бабка.

Сарат воспрянул духом. Может, теперь Рагнеда передумает, проникнется жалостью к несчастному страдальцу, кинет клич, и пойдут всем миром отбивать погребенного у злобной ведьмы?

– Панас, надо будет, как ведьма поостынет, перезахоронить, – вынесла приговор бабка, заставив голову и Сарата тяжело вздохнуть.

– Да куда же мне его девать, бабка Рагнеда?

– В Безымянном лесу места свободного много. Оттащишь подальше да прикопаешь где, чтобы и с собаками не нашли.

У Панаса и так забот было выше крыши. Перезахоронение магов явно не входило в первые строчки списка ближайших дел. Маги, они народ зловредный, на порядок ведьмы хуже будут – могут и после смерти проклясть запросто и вообще в умертвие какое превратиться, тогда вообще с ним сладу не будет. Да и просто так маги не пропадают. Это с поисками селян могут особо не заморачиваться, был – и нету, весь вышел. А магов всегда ищут. Видно, ценный они народ, раз по ним так убиваются.

– Так как же это, Рагнеда, – ахнул Панас, аж присев от удивления. – Перекопать дело не хитрое. А как дознаватель по делу пожалует да испрашивать начнет? Что говорить станем?

– Правду, Панас. Чистую правду, и ничего более, – наставительно прошамкала бабка, чем ввела голову в окончательное недоумение. – Скажем, в лесу где-то маг. Как пошел в него, так и не видели его более живым. Пусть ищут.

Народ пораженно вздохнул, потрясенный хитроумием старухи. Вот ведь бабка-продуманка – сколько лет живет, а из ума так и не выжила. Это же надо такую штуку выдумать умом своим бабским, что не каждый мужик до такого докумекает.

– А как нам с посевами быть? – поинтересовался кто-то из задних рядов. – Ежели ведьму сейчас не побеспокоить, так совсем без урожая остаться можно.

Селяне одобрительно загалдели. Без урожая остаться никто не желал, да еще и на лес надеяться в этом году не приходится. Неизвестно, что лучше – встретиться с обозленной ведьмой или провести полуголодный год. У некоторых рачительных хозяев еще оставались некоторые излишки в погребах, немногие счастливые обладатели лишних продуктов торопливо подсчитывали в уме, дотянут ли до следующего урожая. По всему выходило, что если и дотянут, то с большим натягом. Народ загрустил.

– Еще мой прадед говаривал, – нарушила затянувшееся молчание Рагнеда. – «Был бы в мае дождь и гром – на хрена нам маг нужон?» Надоть к деду Тарасюку идти. Он наверняка знает, как дождь закликать.

Хренодерчане дружно закивали. Тарасюк был хорошо известен в селе, проживал на самой окраине в приземистой хате, крытой соломой, и слыл в Хренодерках кем-то вроде ведуна или дальнего родственника колдунам. Злые языки поговаривали, что в роду у Тарасюка были то ли колдуны, то ли черти, то ли далекая прапрабабка его вышивала полотенца крестом, но на окне до сей поры стояла большая корявая раковина, очень страшная на вид. Да такая жуткая, что народ, приходя в избу, завсегда пугался и втайне от хозяина дома крестился. Разве человек, который с чертями дружбу не водит, станет держать в избе этакую страсть? Конечно, нет. На такую пакость не только взглянуть, но и плюнуть противно. Потому все в деревне считали Тарасюка человеком, знающим нужные слова, и бегали к нему, когда требовалось заговорить что-нибудь по мелочи, а ведьму тревожить опасались.

Так что с Рагнедой согласились все. И решили двинуть к Тарасюку всем миром, чтобы уж точно никого дождь не обошел, потому что он поленился лишний крюк до окраины сделать.

– Панас! – встрепенулась внезапно бабка. – Так ты не забудь парней-то ведьме представить. А то ведь загостились у нас гости дорогие, пора бы и честь знать.

Голова пригорюнился. Идти к ведьме не хотелось ни сейчас, ни потом. Прошлое сватовство ничем хорошим не закончилось, и у Панаса не было причин думать, что и сейчас что-то изменится. Но спорить не стал.

К Тарасюку шли дружно, всем селом, с мрачными и решительными лицами. Впереди важно шествовала Параскева со скалкой в руке, позади всех волочилась за внучками Рагнеда. Замечательный крестный ход получился, только икон, знамен и крестов не хватало для пущего сходства. Приезжие парни с удивлением смотрели на целенаправленно топающую куда-то толпу и в конце концов тоже присоединились, чисто позырить, куда народ чешет в таком количестве. На все расспросы хренодерчане отвечали уклончиво, отчего пришлых еще пуще разбирало любопытство.

Дед Тарасюк проживал в избе-пятистенке. Огорода сроду не сажал, а пробивался тем, что ему приносили просители. Надо отметить, что худобой дед никогда не отличался, отчего сам собой напрашивался вывод, что либо благодарность за помощь была внушительной, либо он умудрился освоить иные источники питания организма, например, от солнца.

Селяне ввалились дружно, чуть не вынесли дверь и слегка своротили косяк на сторону. В избе оказалось так накурено, что хоть топор вешай – ни за что не упадет. Сам хозяин деревянного строения восседал на старом шерстяном ковре, сложив ноги по-басурмански, и курил длинную трубку с удивительно вонючим зельем, от которого у вошедших тут же заслезились глаза. Дом Тарасюка не был рассчитан на такое количество гостей, и скоро в нем не только встать, но и дышать было невозможно. Задние ряды напирали на передние, передним же деваться было некуда, и те, кого угораздило застрять в дверях, изрядно намяли друг другу бока. Но ни попасть внутрь, ни выйти наружу не смогли и выжидающе затихли, возмущенно пыхтя, как группа ежей. Оставшиеся снаружи сельчане тоже желали приобщиться к жизни Хренодерок, потому плотно обступили избу, с любопытством заглядывая в окна. Некоторые тут же пострадали, получив оконной рамой по лбу – кто-то сильно возжаждал свежего воздуха и распахнул створки, чтобы глотнуть кислорода.

Молодежь, которой стоять на месте в такую чудесную погоду смерти подобно, отыскала где-то балалайку и устроила танцы с частушками. Тренькала балалайка, девки с парнями выступали друг перед другом, притопывая в такт, с хохотом кружились в хороводе. На них шикали, но только подзадоривали на новые выдумки. Парни притащили телегу, насажали в нее девок, ухватили оглобли и помчали с ветерком.

В это время Панас прекратил наконец кашлять, судорожно вдохнул свежий, пахнущий цветущими садами воздух и вперил взгляд в Тарасюка. Хозяин избы никуда не спешил – смолил себе трубку, пускал дымные кольца в потолок да усмехался в длинные висячие усы. Выцветшие белесые глаза Тарасюка страшно уставились на вошедших, вгоняя их в нервную дрожь.

– Здрав будь, – запоздало поздоровался голова, чувствуя себя под взглядом примерно так же, как в далеком отрочестве на правеже у батьки.

– И тебе не хворать, – ответил Тарасюк, выпуская очередное ровное, словно нарисованное, кольцо.

Они еще некоторое время потаращились друг на друга. Дед помогать голове строить диалог явно не собирался. Мужчина робел, переминался с ноги на ногу, отчего успел всего за пару минуть оттоптать ноги окружающим. Народ шипел, толкался локтями, но деваться в тесном пространстве было некуда, потому приходилось терпеть, хотя цензурных слов не у всякого хватало.

– Ты, Тарасюк, сродни колдунам… – осторожно начал Панас и замер.

Тарасюку никто в лоб не объявлял, кем он слывет в деревне. Прежде всего потому, что четкого определения никто не знал, а «обладатель корявой страховидной раковины» звучит как-то странно. Но хозяин дома возражать и возмущаться не спешил, из чего мужчина с облегчением сделал вывод, что может продолжать излагать путающиеся в голове мысли.

– Значит, того… – многозначительно расширил глаза Панас.

– Чего – того? – тут же заинтересовался Тарасюк, выпуская дым уже из ноздрей.

– Того самого… – не отступил от своего голова.

– Понятно, – глубоко вздохнул дед, и собравшиеся разом позавидовали ему: дышать в прокуренном спертом воздухе им удавалось через раз, мелкими вдохами. – Ты, голова, или нормально объясни, зачем пожаловал, да еще с компанией, либо иди… – Он выдержал выразительную паузу, явно подбирая слова, куда же именно отправить Панаса и товарищей, чтобы и обидно никому не было, и убрались наконец. А то уже пол затоптали до невозможности. – Иди домой да речь подготовь и на бумажку ее запиши для ясного, стало быть, изложения.

– Красиво завернул! – восхитился кто-то, сильно стиснутый в дверях, но на него шикнули, и он заткнулся.

– Дождя бы нам, – грустно молвил Панас, глядя на удивительно розовые пятки Тарасюка, торчащие из штанин.

«Надо бы потом его спросить, чем он ноги мажет, чтобы натоптыши свести да трещины чтоб не беспокоили. Ишь, ступни-то какие! Прямо как у ребеночка грудного, розовые да гладкие», – толкнулась в голову мысль.

– Дождя? – удивленно вскинул брови дед. – А что же к ведьме не идете? Она вам дождик завсегда организует, даже с молнией, если попросите.

– Так это… – занервничал голова, как засидевшаяся девка перед нежданным уже сговором. – С ведьмой-то мы как бы того… в контрах.

Тарасюк нахмурился, явно осуждая позицию головы относительно Светлолики. Как известно, с ведьмой враждовать, что медведя-шатуна злить – неизвестно, куда кинется, но хорошего точно ничего не выйдет.

– С ведьмой дружить надобно, а ты с нею расплевался. Нехорошо это, – выдал вердикт дед.

– Да кто ж спорит, – загрустил голова. – Я с ней вообще не ссорился, она сама осерчала.

– Ага, – доброжелательно хихикнули сзади. – Мы ее только живьем в землю зарыли, а когда она выбралась, хотели избу ее сжечь.

Панас развернулся было предъявить зубоскалу кулак величиной со среднюю голову, но в тесноте съездил Тараму по лбу. Парнишка ахнуть не успел, как обмяк в чьих-то руках в беспамятстве.