ГРИБНАЯ МЕТАФИЗИКА

Научная аллегория

Кухня Степана Генриховича плавилась. Аномальное сибирское тепло, которому в октябре полагалось давно уступить место первому дыханию Обского моря и заморозкам, застряло в панельных стенах Академгородка, превратив квартиру в парник. Воздух был густым, плотным, его можно было резать ножом — так пахнет пряная, влажная истома. Запеченный чеснок, терпкий дух укропа и этот ни с чем не сравнимый, аристократический аромат боровиков, только что извлеченных из корзины.

Степан Генрихович сидел на старом венском стуле у окна, сложив руки на коленях. Это была поза Будды, уставшего от созерцания собственного пупка, поза демиурга, у которого кончились идеи для новых миров. Он просто смотрел. Стул тихо поскрипывал, когда он чуть менял позу, и этот звук был ему знаком с юности — будто дом тихонько напоминал: ты всё ещё здесь. Колени ныли, но он не хотел подавать виду, не хотел вставать и тем самым признавать, что тело теперь требует паузы чаще, чем раньше.

Напротив, у заляпанного томатным соком стола, священнодействовала Клавдия. Клавдушка. Экономка, друг семьи, единственный человек, который умудрялся выживать в стерильном, пропитанном формулами быту профессора уже третий десяток лет. Она не резала грибы — она препарировала их. Маленький нож в ее пухлых пальцах двигался с точностью нейрохирурга: шляпка к шляпке, ножки — отдельно, в эмалированный таз. Лезвие ножа тонко звякало о край таза, и этот короткий металлический звук был для Степана почти родным, как тиканье старых часов. От Клавдушки пахло хозяйственным мылом и тёплым хлебом из булочной у метро — запах, который не менялся годами и оттого казался надёжнее любых формул.

— Вот сейчас все закрою, — приговаривала она, не глядя на профессора, ее голос был низким, уютным, как шерстяной платок. — Все частички грибные между собой подружатся. Им в банке тесно, Степа, у них вариантов нет драться. Прижмутся друг к дружке спинками. Смирение у них. Иначе банка взорвется.

Степан Генрихович моргнул. Солнечный блик, пробившись сквозь листву за окном, ударил в только что протертое стекло шкафа, рассыпался на тысячи радужных осколков и осел на седой щетине профессора. Свет был слишком ярким, почти режущим, и Степан невольно прищурился — глаза уже не справлялись с контрастами так, как в молодости, когда любой блик казался открытием. Он медленно перевел взгляд с окна на Клавдушку.

— Да... возможно... — протянул он, и звук собственного голоса показался ему чужим, словно кто-то включил старую пластинку на 33 оборота вместо 78. Голос прозвучал чуть хрипло, с лёгкой шероховатостью, будто слова цеплялись за пересохшее горло. Он провёл ладонью по лицу — кожа была тёплой, чуть шершавой, и это ощущение напомнило ему, что он всё ещё здесь, в этой кухне, в этом времени.

Его мысли были далеко. Там, где сейчас находилась Анна Александровна. Жена уехала в санаторий в Крым — «к воде, Степушка, мне нужно к воде, здесь кости сохнут». Она оставила после себя запах лаванды и абсолютную, звенящую пустоту. Дети давно разлетелись: старший — в Сколково, младшая — во Владивосток, внуки появлялись только в виде плоских, улыбающихся лиц на экране смартфона. Дом, который десятилетиями гудел от их топота, теперь принадлежал только звукам: гудению холодильника, мерному дыханию старенького кота и вот этому — чавканью ножика по грибной плоти.

— Ты бы прилег, Генрихович, — не оборачиваясь, бросила Клавдушка, утрамбовывая рыжую грибную крошку в банку стертым деревянным пестиком. Пестик глухо постукивал по стеклу, и каждый удар отдавался в груди Степана странным, почти успокаивающим ритмом. — Глаза-то ввалились. Сидишь, как ворон на жердочке.

— Я в порядке, Клав, — отозвался он, хотя «в порядке» было последним словом, которым можно было описать состояние профессора в отставке, чей главный эксперимент — жизнь — подошел к стадии наблюдения за энтропией.

Он смотрел на ее руки. На то, как безжалостно, но без злобы она обрубает уродливые, поеденные слизнями ножки. Красивые, цельные шляпки — те, что пойдут на маринование, — она укладывала бережно, по ранжиру, заливая янтарным маслом. Они будут храниться отдельно. Эстетика требует изоляции. А вот крошево, рваные края, темные пятна — все то, что портит вид, — Клавдушка безжалостно смахивала в таз.

— Жалко выкидывать, — словно прочитав его мысли, вздохнула она. — Хороший гриб, белый, а вид помятый. Вот и будет нам икра вкуснящая.

Степан Генрихович сглотнул. В горле пересохло, несмотря на влажный, пряный воздух кухни. Он вдруг понял, что не дышал последние полминуты. Банка в руках Клавдушки, наполненная плотно спрессованной, перекрученной массой грибных «остатков», смотрела на него темным стеклянным глазом. Стекло было прохладным на вид, и Степану на секунду захотелось прикоснуться к нему, чтобы почувствовать эту холодную твёрдость, которая удерживала внутри всю эту влажную, тёплую жизнь.

— Клав... — хрипло начал он, но осекся.

Она наконец выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони и посмотрела на него поверх очков. На стёклах очков остались лёгкие разводы, и в них преломлялся свет, делая её взгляд чуть мягче.

— Чего, Степ?

Он не ответил. Медленно, со скрипом суставов, который в этой тишине прозвучал как выстрел, он поднялся со стула. Поза Будды разрушилась. Демиург вспомнил, что у него есть кабинет.

— Я... сейчас.

Он развернулся и пошел к двери. Не шаркая, как старик, а стремительно, как человек, у которого только что выбили почву из-под ног, чтобы тут же подставить под них гранитную плиту нового закона.

— Банки-то не пугай, — крикнула вслед Клавдушка, снова берясь за пестик. — Им и так тесно.

Дверь кухни закрылась, отсекая тепло и запахи. Степан Генрихович шагнул в коридор, и на него дохнуло прохладой. Холод был резким, почти колючим, и он на секунду замер, давая телу привыкнуть к смене температур. В этом холоде не было уюта — только ясность. Он почти бежал в свой кабинет, к холодному свету монитора. Банка взорвется, если частицы будут драться. Банка взорвется, если им станет тесно. Банка не взорвется, если они подружатся в своей тесноте. Смирение. Или физика. Он еще не решил, как это назвать, но ему срочно нужна была бумага. И ручка.

Кабинет ударил по рецепторам холодом.

Здесь не было жизни. Здесь была информация. Монитор заливал комнату мертвенно-бледным, ртутным светом, превращая седые волосы профессора в тусклое серебро.

Вместо запаха жизни — сложная смесь старой, желтеющей бумаги, сухой типографской пыли и едва уловимого, тревожного озона, который всегда выдает работающий на пределе системный блок. Стопки распечаток, графики, корешки книг по теоретической физике — все это смотрело на него с немым укором нереализованных идей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.