Грехоедка

— Какой вопрос я задала?

Не знаю.

Последнее, что доступно, — чашка с пятью трещинами и монета в прозрачном пакете. Между кухней и открытой дверью отсутствует движение.

— Про Несту.

— Конкретнее?

— Не помню.

Ффион подходит на шаг.

— Не закрывай дверь. Воздух не мешает.

— Сколько времени?

Она смотрит на телефон.

— Четыре минуты семнадцать секунд с вопроса. Ты встала, взяла папку, нашла ключи на подоконнике и открыла дверь.

— Я что-нибудь говорила?

— Номер.

— Какой?

— Четыре. Несколько раз.

Четыре шиллинга. Четыре отверстия в пуговице. Четыре предмета, которые она теперь заставляет меня назвать. Смысл числа зависит от источника; Ффион не может знать, какой я повторяла.

— Ты шла к машине, — добавляет она. — Остановилась, когда я попросила назвать дверь.

Я закрываю пальцы вокруг ключа, чтобы проверить, мой ли он. Брелок суда упирается в ладонь.

— Это уже было?

Ффион смотрит на открытый проём.

— Да.

— Когда?

— У Вирнуи.

Название входит без изображения.

— Ты рассказывала, что нашла меня у воды.

— Не сегодня.

— Я спрашиваю сейчас.

— Сегодня ты исчезла на четыре минуты. Сначала вернём их в запись.

Она забирает папку из моей левой руки и кладёт на стол у двери. Ключи не просит отдать.

— Четыре предмета ещё раз.

Я называю другие: коврик, стекло в двери, её красный рукав, белая линия на камне крыльца.

— Хорошо. Закрой дверь сама.

Я выполняю. Ключ остаётся в ладони.

На кухне Ффион ставит два стула рядом, а не напротив. Телефон кладёт на стол, открывает запись времени и диктует: вопрос о количестве, выпадение последовательности, движение из кухни к двери, повтор числа четыре, восстановление ориентации в прихожей.

— Это не медицинская карта, — говорю я.

— Это свидетельство.

— Для кого?

— Для нас. Если понадобится — для врача.

— Хауэлла?

— Нет.

Ответ быстрый.

— Ты ему не доверяешь?

— Я не собираюсь отдавать старому деревенскому врачу описание того, как ты теряешь время возле тетрадей его давней знакомой.

— Он осматривал Олуэн.

— Именно.

Я сажусь. На столе монета в пакете лежит рядом с салфеткой, между ними оставлено несколько сантиметров. Ффион возвращает ручку.

— Теперь запиши только внешнее. Вопрос, время, место, что делала по моим наблюдениям.

Я пишу. Рука не сопротивляется.

— Содержание не трогай, — предупреждает она.

— Я поняла.

— Нет, Эйра. Ты поняла правило как задачу на обход. Я прошу оставить его в покое хотя бы до вечера.

— Правила нет.

— Тогда есть человек, который вышел из кухни без четырёх минут.

Я записываю её формулировку дословно.

Ффион достаёт из пакета с едой бутылку воды и ставит справа от меня.

— В две тысячи одиннадцатом ты тоже вышла.

— Из квартиры?

— Да.

— К Вирнуи.

— Да.

— Сколько времени отсутствовало?

Она проводит большим пальцем по ребру телефона.

— Больше суток.

Вопросы уже собираются, но Ффион поднимает руку.

— Полный разговор будет, когда ты не стоишь рядом с гробом Олуэн и не пытаешься превратить собственную фугу в материал расследования.

— Я имею право знать.

— И узнаешь. Не через пять минут после того, как снова сделала то же движение.

— Ты решила за меня.

— Я решила не загружать тебя собственной версией, пока ты не можешь проверить её другим источником.

Формулировка принадлежит Ние. Или Ффион пришла к ней сама.

— Квитанции сохранились? — спрашиваю я.

— Да.

— Медицинские документы?

— Часть.

— Значит, внешний маршрут есть.

— Есть.

— Тогда разговор состоится.

— Состоится.

Она берёт чистую карточку и пишет крупно: ЧЕТЫРЕ ПРЕДМЕТА. Под словами оставляет место, не превращая карточку в список.

— Что ещё? — спрашиваю я.

— Место.

Она добавляет строку.

— Дату?

— Дата будет вопросом, не правилом. Списки ты умеешь выполнять без себя.

Карточку Ффион кладёт в прозрачный карман реестра перед записью о прихожей. Вторую фотографирует и сохраняет в телефоне.

— Если речь закроется или время выпадет, я не спрашиваю содержание. Возвращаю тебя в комнату.

— Если тебя нет?

— Ты называешь предметы вслух и звонишь мне. Не садишься за руль.

— А если рядом человек, которому нельзя доверять?

— Называешь нейтральные предметы и уходишь туда, где есть люди.

— Это уже список.

— Тогда запомни только четыре.

Она касается карточки ногтем.

В дверь стучат.

Не один удар, а два, с паузой. Деревенский способ сообщить: человек не уходит, но не считает себя вправе войти. Ффион закрывает пакет с монетой, а я убираю реестр в ящик буфета.

На крыльце Мейри и Сиан. Мейри держит жестяную коробку из-под печенья, Сиан — большую миску под полотенцем.

— Люди придут к одиннадцати, — сообщает Мейри. — Деньги надо убрать с глаз.

— Уже убраны.

— Куда?

— Неважно.

Она смотрит через плечо в переднюю.

— Олуэн принимала посетителей у гроба.

— Олуэн лежит в гробу.

— Поэтому принимать будешь ты.

Ффион появляется рядом со мной.

— Эйра никого не приглашала.

— Люди идут не по приглашению.

Сиан поднимает миску.

— Я принесла суп. Можно просто поставить на кухне.

— Можно, — отвечаю я.

Мейри входит следом, не дожидаясь отдельного разрешения. Коробку ставит на узкий стол и открывает. Внутри карточки с именами, несколько ключей на бечёвках и сложенные листы.

— Что это?

— Просьбы Олуэн. Кто получит книги, скатерти, посуду часовни. Она диктовала мне зимой.

— Подпись есть?

— Она доверяла мне.

— Значит, подписи нет.

Мейри вынимает первый лист.

— Свидетели есть.

— Кто?

— Хауэлл. Энид. Я.

— Энид может подтвердить?

— Если захочет.

— Хауэлл?

— Он подтвердит.

Ффион забирает у Сиан миску и уносит на кухню, освобождая ей руки.

— Ничего не распределяем до похорон, — говорю я.

— Часовенные вещи дому не принадлежат.

— Тогда Энид принесёт свою книгу и сверит.

Мейри складывает листы обратно.

— Ты вернулась на два дня и уже требуешь бумаги у людей, которые держали эту деревню, пока тебя здесь не было.

— Именно поэтому.

Сиан закрывает крышку коробки.

— Я могу спросить у тёти.

Мейри смотрит на неё.

— Энид тяжело дышит.

— Говорить ей это не мешает.

Сиан берёт коробку за боковые ручки.

— Отнесу обратно до сверки.

Мейри не отпускает сразу. Несколько секунд они держат коробку вдвоём, каждая за свой край. Внутри ключи касаются металла. Сиан сильнее; коробка остаётся у неё.

— Люди придут, — повторяет Мейри.

— Дверь будет закрыта, — отвечаю я.

— Олуэн не закрывала.

— Сегодня дом мой, по твоим словам.

Она видит собственную формулировку и не находит безопасного способа забрать её обратно.

Сиан уходит с коробкой. Мейри остаётся у гроба, кладёт ладонь на крышку и читает короткую молитву, не спрашивая, хотим ли мы слушать. Ффион возвращается из кухни, садится на нижнюю ступеньку и ждёт.

Когда Мейри заканчивает, она поворачивается ко мне:

— Хлеб принят. Люди будут считать, что ты согласилась.

— Дай записал обратное.

— Люди не читают книги Дая.

— Их проблема.

— Станет твоей.

Ффион поднимается.

— Время вышло.

— Чьё?

— Ваше в этом доме.

Мейри надевает перчатки и уходит, закрыв дверь сильнее, чем требуется защёлке.

Я запираю.

К одиннадцати возле калитки стоят люди.

Они не стучат все сразу. Подходят по одному, оставляют еду, цветы или конверты на стене; некоторые ждут, пока мы посмотрим из окна. Ффион фотографирует каждое подношение с фамилией, если она указана. Безымянные вещи ставим отдельно. Дверь не открываем.

Гвен приходит сзади, через кухню. У неё свой ключ или дверь оставалась открытой для неё; я не успеваю определить. Она видит людей у калитки и недовольно качает головой.

— Мейри сказала, что принимаете.

— Мейри ошиблась.

— Редкий день.

Гвен ставит на плиту чайник.

— Суп Сиан в холодильнике. Его надо съесть сегодня.

— Запишем.

— Не издевайся над едой. Она не виновата, что у вас всё стало уликой.

Она открывает шкаф и замечает, что хлебные крошки Олуэн всё ещё накрыты блюдцем.

— Их пора убрать.

— Куда?

— Раньше Олуэн выносила птицам или сжигала. Если хлеб был тяжёлый, оставляла до похорон.

Ффион поворачивается.

— Что значит тяжёлый?

Гвен берёт чашки, не отвечая.

— Спросите Дая.

— Все отправляют к Даю, — замечаю я.

— Потому что он не украшает ответы.

— А ты?

— Я украшаю пироги. Ответы оставляю как есть.

Она наливает чай и подаёт мне чашку.

— Что у тебя с лицом?

— Ничего.

— Ты бледнее стены.

Ффион отвечает:

— Был эпизод выпадения. Четыре минуты.

Гвен ставит чайник.

— Хауэлл знает?

— Нет, — произносим мы одновременно.

Она смотрит на нас по очереди.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что Гарет лечит словами ещё до того, как решил, от чего.

Гвен не развивает мысль. Возвращается к крошкам, снимает блюдце и проверяет бумажный свёрток.

— Эти оставлю. Олуэн была тяжёлая.

— Ты знаешь содержание?

— Нет.

— Тогда почему?

— После хлеба ты искала прихожую собственной квартиры, стоя в её кухне. Для меня достаточно.

Она заворачивает крошки плотнее и ставит обратно.

Люди у калитки расходятся к полудню. Ффион собирает подношения только после того, как дорога освобождается; каждый предмет получает фотографию и карточку. В одном пакете сыр, в другом свечи, в плетёной корзине яйца и полотенце. Деньги оставили трое, все конверты подписаны.

— Это уже не плата за Олуэн, — произносит Ффион. — Они инвестируют в следующую смерть.

— Или проверяют, принимаю ли роль.

— Разница есть?

— Для денег — нет.

Мы складываем конверты в отдельную коробку и пишем на крышке: не открывать; вернуть владельцам. Ффион добавляет дату и наши имена как свидетелей.

В передней гроб занимает половину комнаты. Тетради Олуэн остаются в открытом шкафу, но из дверей их не видно. Я переношу их на кухонный стол по одной, сохраняя порядок снимками.

Серые идут первыми.

Ффион ставит телефон на подставку и снимает каждое движение. Я диктую цвет корешка, состояние обложки и годы. Тетрадь 1998–2003 кладу отдельно; название диапазона совпадает с годами после смерти Бранвен.

— Не открывай её первой, — просит Ффион.

— Почему?

— Потому что именно её ты уже выбрала глазами.

— Значит, она важнее.

— Значит, ты не нейтральна.

— Я и не буду.

— Тогда хотя бы знаем где.

Мы начинаем с самой ранней школьной тетради. Внутри инициалы, даты, суммы и короткие обозначения предметов. Часть страниц занята обычными расходами: мука, соль, уголь, автобус до Уэлшпула. Между ними появляются смерти. Олуэн не отделяла обряд от хозяйства; хлеб для мёртвого стоял рядом с оплатой ремонта крыши и покупкой новых наволочек.

На странице 1986 года возле инициалов К.П. написано «без соли». Ниже — время, имя Дая и слово «ночь». Я фотографирую страницу и не строю версию.

В 1992 году та же помета стоит рядом с И.Б. Снова ночь. На соседнем листе расходы на свечи и новую защёлку для задней двери.

— Две записи, — замечает Ффион.

— Пока две.

— Дай предупреждал про узлы.

— Здесь узлов нет.

Мы продолжаем.

Среди страниц встречаются пуговицы, пришитые прямо к бумаге. Иногда рядом указан цвет, иногда только дата. Одна светлая пуговица закрывает часть строки; я не поднимаю её. Ффион снимает боковым светом, чтобы сохранить рельеф.

— Это индекс? — спрашивает она.

— Не знаю.

— Счёт?

— Возможно.

— Триггеры?

— Возможно.

— Ненавижу это слово.

— Какое?

— «Возможно». Оно у вас с Вон скоро станет семейным.

Я не отвечаю. У Вон ещё нет места в этой главе нашей жизни, однако Ффион уже строит язык, которым мы будем с ней говорить.

К трём часам на столе остаётся последняя серая тетрадь — 1998–2003.

Ффион ставит рядом бутылку воды и карточку с четырьмя предметами.

— Сначала назови.

— Тетрадь. Телефон. Ключи. Чашка.

— Место?

— Кухня Олуэн.

— Хорошо.

Я открываю обложку.

На первом развороте нет записей. Второй начинается апрелем 1998 года. Дата смерти Бранвен стоит у края страницы без имени, только B.P. Ниже — короткая черта, две точки и приклеенная полоска бумаги, которую кто-то вставил под сгиб. У нижнего поля виден след от снятой пуговицы; остались нитка и два отверстия.

Я не касаюсь страницы.

— Сними общий вид, — прошу я.

Ффион фотографирует.

На следующем листе записи продолжаются уже маем. Между ними одна строка вырезана аккуратно, по линейке; край гладкий, без бахромы. Человек, удалявший страницу, не торопился.

— Это Олуэн? — спрашивает Ффион.

— Ножницы её.

— Это не доказательство.

— Я знаю.

В глубине тетради лежит сложенный аптечный пакет. Его пришили к внутренней стороне обложки двумя стежками. На клапане инициалы M.P. и дата 1997 года; ниже — B.P. и короткая черта.

Мы не открываем.

— Фотографии, — напоминает Ффион.

Я снимаю пакет, стежки, клапан и расстояние до страницы Бранвен.

Дальше начинается 2003 год.

В начале ноября стоит E.J. Рядом небольшая светлая пуговица, пришитая к бумаге, и помета, которую я не могу разобрать: то ли «пост.», то ли «под.». Ниже — две точки.

Под записью вложена полоска из аптечного бланка. На ней нет текста, только край печати и номер, обрезанный посередине.

— Эйрлис? — спрашивает Ффион.

— Имя ещё не подтверждено.

— Но ты его подумала.

— Да.

— Тогда запиши как версию.

Я беру отдельный лист.

E.J., ноябрь 2003 года. Возможное имя — Эйрлис Дженкинс. Основание: семейная память и адрес Кум-Лейн требуют проверки. Две точки и сокращение значения не имеют до повторов.

Ффион читает, убирает лист в прозрачный файл и кладёт карандаш поперёк открытой страницы, не касаясь пуговицы.

— Сегодня не трогаем.

— Почему?

— Потому что ты уже потеряла четыре минуты на монете и смотришь на эту пуговицу дольше, чем на гроб Олуэн.

Я закрываю ладонью край тетради, не сдвигая страницу.

Снаружи у калитки останавливается машина. Двигатель работает несколько секунд, затем глохнет. Через окно виден тёмный «Вольво» Хауэлла.

Ффион не убирает телефон с записи.

Он выходит, берёт с пассажирского сиденья бумажный пакет и направляется к дому.

Карандаш остаётся поперёк страницы E.J.

Глава 4. Не будите девочку

«Вольво» Хауэлла останавливается возле калитки, пока карандаш лежит поперёк страницы Э. Дж.

Ффион не закрывает тетрадь. Сдвигает её к себе, накрывает прозрачным файлом и оставляет телефон на подставке, чтобы в кадре сохранились страница, сокращение и светлая пуговица. Красный знак записи горит в верхнем углу экрана.

— Ничего не убираем резко, — произносит она. — Он видел машину у дома и может спросить, чем мы заняты. Ответим: семейные бумаги.

— Это и есть семейные бумаги.

— Тем легче не придумывать.

Хауэлл выходит с бумажным пакетом под мышкой. Нижний край дверей «Вольво» светлеет от дорожной пыли, крыша машины отражает окно передней. Он запирает дверь, проверяет ручку и идёт к дому, опираясь на трость лишь на неровных камнях.

Ффион смотрит на телефон.

— Запись оставляю.

— Он заметит.

— Пусть.

Я иду в прихожую.

Хауэлл стучит дважды. Между ударами выдерживает паузу, принятую здесь для людей, которые готовы ждать у двери и всё же рассчитывают войти. Я открываю.

В руках у него пакет из пекарни Лланфиллина. Сквозь бумагу проступило масляное пятно, верх завёрнут внутрь и закреплён деревянной прищепкой.

— Гвен позвонила, — объясняет он. — Сказала, что в доме остались двое взрослых и ни одного человека, способного купить еду.

— Она была здесь час назад.

— За час люди успевают снова стать голодными.

Он снимает пальто и вешает рядом с курткой Ффион. Трость оставляет у стены.

— Олуэн?

— Всё ещё в гробу.

— Дай приезжал?

— Утром. Гроб заберёт в день службы.

Хауэлл смотрит в переднюю. Закрытая крышка занимает середину комнаты, стулья отодвинуты к стенам; возле буфета стоят коробки с подношениями, на каждой Ффион написала дату и условие возврата. Из кухни виден край серой тетради.

— Вы начали разбирать бумаги.

— Начали описывать состояние.

— Разумно.

Он идёт на кухню, не спрашивая дорогу. В этом доме он бывал чаще меня и сохраняет право движения в памяти тела: обходит нижнюю ступеньку, не задевает косяк плечом, ставит пакет на свободное место между сахарницей и прозрачными файлами.

Ффион остаётся у стола.

— Доктор Хауэлл.

— Ффион. В аптеке вас сегодня не ждут?

— После обеда.

— Значит, я успел до профессионального осуждения.

— Оно работает без расписания.

Он принимает ответ движением головы и смотрит на телефон.

— Вы записываете?

— Положение тетради и всех, кто к ней подходит.

— Тогда назову время входа, если нужно.

Ффион показывает экран часов.

— Уже сохранилось.

Хауэлл не приближается к тетради. Ставит пакет так, чтобы тот не касался файла, расстёгивает верхнюю пуговицу пиджака и садится на стул возле окна. Стакан Гвен находится на подоконнике, лампы в кухне нет; дневной свет падает сбоку, подчёркивая морщины у его рта и белую линию на воротнике рубашки.

— Нашли имя? — спрашивает он.

— Инициалы, — отвечаю я.

— Олуэн любила сокращения.

— Почему?

— Полные имена занимают место.

— У неё были тетради.

— Место бывает не только на бумаге.

Ффион разворачивает пакет из пекарни. Внутри четыре булочки с сыром и две сладкие слойки. Она переносит еду на тарелку, бумагу складывает пятном внутрь.

— Вы знали, что Олуэн записывала умерших?

— Знал, что она ведёт свои книги.

— Видели?

— Обложки. Иногда страницы, если она просила найти дату.

— Какие даты?

— Похороны, платежи, кто приносил хлеб, кому вернуть посуду. Она не объясняла систему.

— Пуговицы?

Хауэлл смотрит на файл поверх открытой тетради.

— Видел пришитые к страницам. Олуэн хранила предметы, если считала их важнее имени.

— Почему пуговица важнее?

— Это вопрос к ней.

— Вы никогда не спрашивали?

— Спрашивал о лекарствах, дыхании и боли. Остальное она сообщала по выбору.

Ффион ставит перед ним чашку, наливает чай из заварника Гвен. Себе и мне тоже. Стакан воды остаётся у окна.

— Вы присутствовали при её обрядах? — спрашивает она.

— Иногда приходил до хлеба или после.

— Во время?

— Несколько раз.

— Что происходило с Олуэн?

Хауэлл берёт чашку обеими руками, согревая пальцы.

— Она ела. Дай закрывал крышку. Люди уходили к столу.

— Я спрашиваю о ней.

— Бледнела, уставала, иногда не узнавала комнату сразу. В моём распоряжении не было измерений, позволяющих связать это с обрядом. Голод, возраст, напряжение и чужие ожидания тоже действуют на тело.

— Вы осматривали её?

— Она редко разрешала.

— Когда разрешала?

— Если падала или не могла назвать дату.

Я смотрю на открытую тетрадь. В ранних записях после плотных страниц остаются пустые строки; возле пятнадцати похорон есть отметки, которые позже совпадут с ниткой пуговиц. Сейчас у нас только несколько пришитых к бумаге предметов и предупреждение Дая не развязывать узлы.

— Она теряла время? — спрашиваю я.

Хауэлл подносит чашку к губам.

— Люди теряют время по-разному.

— Олуэн.

— Да. Иногда.

— Насколько?

— Несколько минут. Один раз больше часа.

— Когда?

— После похорон женщины из Кум-Лейн.

Карандаш на столе касается прозрачного файла. Ффион не двигает руку, но пальцы останавливаются.

— Имя? — спрашивает она.

Хауэлл смотрит на нас обеих.

— Эйрлис Дженкинс.

В комнате появляется внешнее имя.

Я записываю его на отдельной карточке, указываю источник и время. Рука идёт свободно.

— Год?

— Две тысячи третий.

— Дочь была рядом?

Пауза короткая.

— Элери жила с матерью.

— Сколько ей было?

— Восемнадцать или около того.

— Вы были у Эйрлис перед смертью?

— Был.

— У постели?

— Семья просила объяснить, как действовать ночью.

— Сидели справа от лампы?

Хауэлл ставит чашку на стол.

Ффион поворачивает голову ко мне.

Вопрос вышел раньше, чем я проверила источник. Положение стула дала Гвен у Энид, однако та сцена ещё не произошла; в нынешней точке романа внешнего подтверждения у меня нет. Есть только страница, пуговица и закрытое место возле лампы, которое я ещё не открывала.

Хауэлл рассматривает меня дольше, чем прежде.

— В комнате была лампа, — отвечает он. — Где именно стоял стул, не помню.

Я кладу ручку.

Ффион вмешивается:

— Вы сказали, Олуэн потеряла больше часа после похорон Эйрлис. Кто это видел?

— Дай привёз её домой. Гвен оставалась до утра. Я зашёл, когда позвонили.

— Что она делала?

— Сидела на кухне. Не узнавала собственную чашку. Повторяла, что девочку нельзя будить.

Фраза входит в комнату через живого человека.

— Какую девочку? — спрашиваю я.

— Элери. Вероятно.

— Почему нельзя было будить?

— Не знаю.

— Вы слышали эти слова раньше?

Хауэлл берёт чашку снова. Большой палец проходит по краю ручки.

— Такие фразы говорят в домах, где кто-то умирает. Детей отправляют спать, взрослых просят не шуметь.

— Элери было восемнадцать.

— Для семьи возраст не всегда меняет слово.

Он смотрит на открытую страницу, хотя файл закрывает записи. Видны только E.J., край светлой пуговицы и карандаш поперёк листа.

— Не открывайте всё за один день, Эйра.

— Почему?

— Потому что вы уже потеряли часть собственной квартиры из-за монеты, происхождение которой ещё не проверено.

Ффион медленно ставит чашку.

— Откуда вы знаете про прихожую?