Грехоедка

Вопрос занимает комнату целиком.

Хауэлл не меняет положения тела.

— Гвен позвонила утром. Беспокоилась, что Эйра не узнаёт дом в Кардиффе.

— Она не знала про прихожую, — отвечаю я. — При ней мы говорили о потере. Содержание записывали после её ухода.

— Значит, я ошибся в подробности.

— Вы назвали именно квартиру.

— Гвен сказала «что-то дома в Кардиффе».

— Нет, — произносит Ффион. — Я была рядом.

Хауэлл смотрит на неё.

— Тогда услышал от Мейри.

— Мейри не присутствовала.

— В деревне сведения редко сохраняют чистый маршрут.

— Вы только что дали нам полезный пример.

Ффион протягивает руку к телефону и проверяет, идёт ли запись. Красный знак остаётся на экране.

Хауэлл не просит остановить.

— Я не скрываю, что люди говорят, — произносит он. — Вчера весь Лланголвен обсуждал обряд и состояние Эйры после него.

— Они знали, что она потеряла память?

— Знали, что её проверяли по вопросам.

— Про квартиру?

— Возможно, кто-то услышал у двери.

— Дверь была закрыта.

— Тогда я не помню источник.

Формулировка остаётся пригодной. Чужой пересказ, неточная память, разговор у калитки — любое объяснение занимает то же место, что и доступ к медицинским сведениям, которым Хауэлл ещё не признался.

Он допивает чай и поднимается.

— Я принёс еду, убедился, что вы обе ориентированы, и услышал достаточно вопросов для одного утра.

— Вы уходите из-за тетради? — спрашиваю я.

— Ухожу, потому что меня ждёт пациент.

— Вы официально не врач.

— Пациент об этом не знает.

— Гетин Льюис?

Хауэлл берёт пальто со спинки стула.

— В том числе.

— Он умирает?

— Его семья вправе решать, что сообщать.

— Вы оставались с ним наедине?

— Нет.

Ответ приходит без задержки. Позже выяснится, что наедине он останется уже после смерти Олуэн; сегодня это может быть правдой.

В прихожей Хауэлл надевает пальто и берёт трость. Перед выходом возвращается к кухонной двери.

— Эйрлис Дженкинс умерла после тяжёлой болезни. Элери пережила мать на шесть лет. В горе семьи часто создают порядок, которого не было при жизни. Учитывайте это, когда читаете записи Олуэн.

— Вы тоже создаёте порядок, — отвечаю я.

— Каждый свидетель создаёт. Поэтому нужны независимые источники.

Он произносит нашу будущую формулу раньше Вон и уходит.

Через окно видно, как Хауэлл спускается к «Вольво», открывает пассажирскую дверь, переставляет бумажную папку на заднее сиденье и садится за руль. Двигатель заводится сразу. Машина разворачивается у каменной стены и уходит к верхней дороге, где живут Льюисы.

Ффион не двигается до тех пор, пока крыша автомобиля не исчезает за изгородью.

— Он знал про прихожую.

— Или услышал.

— От кого?

— Не знаю.

— Значит, записываем обе версии.

Она возвращается к столу, берёт карточку и пишет: Хауэлл назвал утрату, связанную с квартирой в Кардиффе; источник не установлен. Ниже добавляет его объяснения — Гвен, Мейри, разговоры деревни — и ставит возле каждого знак вопроса.

Я открываю телефон. От Гвен сообщений нет. От Мейри — одно, присланное ночью: «Люди обеспокоены, что ты плохо перенесла хлеб». Никаких подробностей.

— Можно спросить напрямую, — предлагаю я.

— Спросим позже и отдельно. Сейчас у нас человек, который только что назвал Эйрлис и дал внешний год.

Ффион убирает карточку в прозрачный файл.

— Ты собираешься трогать пуговицу.

— Да.

— Почему сейчас?

— Хауэлл знает про страницу или понял по вопросу.

— Он видел инициалы.

— И дал имя.

— Имя могло прийти из памяти о тетрадях Олуэн. Это не делает предмет безопаснее.

— Ффион.

— Что?

— Ты не остановишь.

Она смотрит на меня несколько секунд, затем встаёт и закрывает входную дверь на ключ. Проверяет заднюю, приносит из передней бутылку воды и ставит на стол. Телефон снимает непрерывно.

— Тогда условия мои. Ты называешь четыре предмета до прикосновения. Я не задаю вопросов о содержании. Если речь или время выпадут, возвращаю тебя в комнату. После фрагмента проверяем только то, что уже записано в реестре. За руль не садишься.

— Согласна.

— Произнеси полностью.

Я повторяю её условия. Ффион включает дополнительную запись на своём телефоне и ставит рядом старые часы Олуэн, чтобы в кадре был виден циферблат.

— Четыре предмета.

— Тетрадь. Бутылка. Карандаш. Твои ключи.

— Место?

— Кухня Олуэн.

— Дата?

Называю.

— Время?

— Одиннадцать сорок две.

Она снимает прозрачный файл с тетради и отодвигает карандаш. Светлая пуговица пришита у нижнего поля, нить завязана на обороте. Возле неё E.J., сокращение «под.» и две точки.

— Не отрывай, — предупреждает Ффион.

— Не собиралась.

Я кладу указательный палец на край пуговицы.

Первое движение приходит через давление ткани.

Я сидел справа от кровати. Лампа стояла на тумбочке, абажур был включён. Стакан воды находился перед лампой. Эйрлис лежала на спине, рот был открыт.

Гвен стояла у двери.

— Не будите девочку. Она только уснула.

Я ответил, что не стану.

Элери была наверху.

Я достал из кармана маленький флакон и снял крышку. Налил жидкость в стакан, размешал ложкой. Эйрлис спросила, сколько.

— Обычная доза.

Я подал воду. Она выпила два глотка, отвернулась. Остаток поставил за лампу.

Эйрлис сказала, что в груди тяжело. Я держал её запястье. Пульс стал реже.

Гвен спросила из коридора, звать ли медсестру.

— Не будите девочку.

Я не поднялся.

Эйрлис попыталась повернуть голову к лестнице. Рука соскользнула с одеяла. Я поднял её и положил на кровать.

Стакан стоял за лампой.

Гвен вошла, когда дыхание прекратилось.

Кухня возвращается через край пуговицы.

Ффион сидит рядом, обе ладони лежат на столе. На телефоне идёт запись. Часы показывают одиннадцать сорок три.

— Четыре предмета, — произносит она.

Я называю тетрадь, бутылку, карандаш и её ключи.

— Где мы?

— Кухня Олуэн.

— Время прошло?

— Меньше минуты.

— Не рассказывай. Сначала вода.

Я беру бутылку и пью. Руки слушаются. Глотание свободное. Взгляд не распадается на детали, дверь остаётся дверью.

— Что ушло? — спрашивает Ффион.

— Пока не знаю.

— Тогда проверяем реестр.

Она подвигает папку. Прихожая в Кардиффе всё ещё отсутствует. Других записанных потерь пока две: неизвестное место, обнаруженное при наследовании, и одна ранняя память, которую я описала после хлеба Олуэн. Мы сверяем каждую по внешнему источнику; ничего нового не находится.

— Люди, — решает Ффион.

Я называю Нию Харт. После последнего разговора её голос хранится как сведения, человек не возвращается. Гвен узнаётся. Дай тоже. Олуэн остаётся лицом, движениями и несколькими фразами.

Бранвен.

Лицо матери доступно. Голос ещё здесь. Жёлтое платье возвращается вместе с кухней перед рассветом. Рабочая сумка, волосы у ушей, рука на моей голове.

— Иуан, — произносит Ффион.

Имя входит свободно.

Я знаю, кто он. Первый человек, которого я любила. Мы познакомились в Аберистуите на летнем курсе, жили в разных общежитиях, ездили к морю на старом автобусе. Он был левшой, носил часы на правой руке, однажды рассёк подбородок о велосипедную стойку. Рост выше моего на ладонь.

Лица нет.

— Что? — спрашивает Ффион, увидев паузу.

— Иуан.

— Что именно?

— Я знаю всё, кроме лица.

Она открывает мой телефон и вводит имя. Фотографии находятся сразу: Иуан на пляже, Иуан у окна кафе, Иуан возле общежития с велосипедом. На снимках молодой мужчина с тёмными волосами, прямым носом и узким подбородком. Я могу описать его по пикселям. Узнавания нет.

— Голос? — уточняет Ффион.

— Есть. Низкий. Он глотал окончания, когда сердился.

— Руки?

— Помню.

— Лицо до прикосновения было?

Я возвращаюсь к утру. Проверяла Нию, Бранвен, Олуэн. Иуана не называла.

— Не знаю.

— Значит, обнаружение сейчас. Не утверждаем время утраты.

— Цена относится к этому фрагменту.

— Это версия.

— Я открыла Эйрлис и потеряла лицо первого человека, которого любила.

— Мы не знаем, когда лицо исчезло.

Ффион говорит жёстче, чем чувствует; её задача сохранить границу, пока я уже построила причинность.

— Запиши обе формулировки, — прошу я.

Она открывает новый лист реестра.

Иуан Рис. Лицо отсутствует. Обнаружено после прикосновения к пуговице на странице E.J. Внешние источники — фотографии, переписка, Ффион. Время самой утраты не подтверждено.

Я читаю.

— Добавь: остальные части памяти сохранены.

Она добавляет голос, руки, рост, часы на правой руке и шрам под подбородком. Не для восстановления лица. Для фиксации границы.

— Теперь содержание, — произносит Ффион. — Проверим канал без деталей.

— Я могу сказать имя Эйрлис.

— Оно пришло от Хауэлла.

— Да.

— Комната?

— Спальня.

Слово поддерживается страницей, сокращением и рассказом Хауэлла о смерти дома. Проходит.

— Лампа была?

Я собираюсь ответить утвердительно. Лампа существует во фрагменте и в его живой фразе лишь как возможная деталь комнаты; Хауэлл не подтвердил положение.

Рот остаётся свободным, но слово не формируется.

— Не можешь, — отмечает Ффион.

— Не утверждай за меня.

— Тогда скажи, что вопрос понят.

— Понят.

— Был ли там стакан?

Я смотрю на бутылку воды. Положение стакана за лампой принадлежит только гробовому содержанию.

Ответа нет.

Ффион закрывает рот ладонью на секунду и убирает руку.

— На письме проверять будем?

— Да.

Она даёт мне чистый лист и ручку. Телефон переводит так, чтобы в кадре были бумага и кисть.

— Пиши нейтральное предложение.

Я записываю: Хауэлл приходил в дом Олуэн. Рука движется свободно.

— Теперь комнату Эйрлис.

Пишу: Эйрлис умерла дома в 2003 году. Это поддерживается именем и годом от Хауэлла.

— Стакан.

Я собираюсь написать: стакан стоял за лампой.

На листе появляется:

Соль лежала у гроба.

Ффион наклоняется ближе.

— Что хотела написать?

— Про стакан.

— Какое слово вышло вместо него?

— Соль.

Она записывает на собственной карточке время и намерение, не прикасаясь к моему листу.

— Ещё одно. Постель.

Я собираюсь написать: Эйрлис лежала в постели.

Рука выводит:

Эйрлис лежала в гробу.

Слово написано моим почерком. Я вижу каждую букву во время движения, но осознаю замену лишь после точки.

Ффион убирает ручку.

— Хватит.

— Нужно установить систему.

— Двух замен достаточно.

— Пока две.

— Достаточно для человека. Для системы найдёшь кого-нибудь другого.

Она фотографирует лист на столе, общий вид страницы и положение ручки. Я забираю карандаш.

— Голос.

Ффион удерживает моё запястье.

— Нет.

— Это важно.

— Тебе уже забрали лицо. Я не знаю, что произойдёт от третьей попытки.

— Попытка передачи цену не берёт.

— Откуда знаешь?

Ответа у меня нет. Она отпускает руку, но ручку забирает и кладёт в карман.

— Ты не имеешь права…

— Имею право вынести свою ручку из твоей кухни.

Я достаю карандаш из блока Олуэн.

Ффион не успевает остановить.

Намерение: голос сказал «не будите девочку».

На бумаге появляется:

Хлеб лежал у двери.

Карандаш ломается на последней букве. Грифель оставляет тёмную точку возле края листа.

Ффион смотрит на написанное. В лице уже нет раздражения; осталось решение закончить опыт.

— Ещё одно слово не пишешь.

— Нужно проверить глагол.

— Эйра.

Я переворачиваю карандаш и использую заточенный второй конец. Намерение: он держал её за запястье.

Рука пишет:

Она ела.

Ффион вырывает карандаш из пальцев и отбрасывает к раковине. Дерево ударяется о чашку и падает на пол.

— Всё.

Я читаю четыре строки.

Соль лежала у гроба.

Эйрлис лежала в гробу.

Хлеб лежал у двери.

Она ела.

Слова относятся к обряду Олуэн. Каждое заменило предмет или действие из комнаты Эйрлис. Рот не позволил передать содержание, рука переписала его в язык хлеба.

— Фотографируй, — прошу я.

— Уже.

Телефон снимает непрерывно. Ффион делает отдельные кадры, добавляет часы Олуэн и страницу E.J. в общий план, не перемещая лист.

— Его нельзя оставлять на столе, — произносит она.

— Почему?

— Люди придут к гробу. Мейри читает всё, что лежит горизонтально.

Я беру прозрачный файл.

— Сначала подпись.

— Какая?

— Наши имена, время, условия.

Ффион пишет на отдельной карточке: лист создан Эйрой Причард после прикосновения к пуговице на странице E.J.; присутствовала Ффион Морган; намеренные слова и получившиеся замены зафиксированы устно на записи. Карточку помещает в файл вместе с листом, не подписывая саму бумагу.

— Где храним?

— В серой тетради. Рядом с источником.

— Оригинал тетради нельзя превращать в папку для твоего симптома.

— Он уже связан.

— Тогда между страницами, без клея и новых стежков.

Я складываю лист вчетверо. Ффион останавливает на втором сгибе.

— Так следы будут новыми.

— Они и есть новые.

— Сфотографируй каждый сгиб.

Мы снимаем лист до складывания, после первого сгиба и после второго. Я помещаю его в серую тетрадь рядом с пришитым аптечным пакетом, не открывая пакет. Угол бумаги остаётся виден у корешка; Ффион фотографирует страницу целиком и закрывает обложку через прозрачный чехол.

В дверь стучит Дай.

Он входит после приглашения, несёт коробку с программами службы и два новых конверта. На кухне останавливается, увидев телефоны, открытый реестр и серую тетрадь.

— Что случилось?

— Эйра открыла запись Эйрлис, — отвечает Ффион. — Говорить не может. При письме заменяет слова.

Дай ставит коробку на стул.

— Что ушло?

— Лицо Иуана, — отвечаю я.

Имя ему ничего не говорит.

— Лист где?

Ффион показывает серую тетрадь.

— Сложен и вложен рядом с пакетом. Мы сняли положение.

Дай подходит к столу, не трогая обложку. Видит угол сложенного листа, аптечный пакет и светлую пуговицу на странице.

— Олуэн делала так же?

— Что именно? — спрашиваю я.

— Складывала неправильные слова отдельно.

— Где?

— Не знаю. Видел один лист много лет назад. Она сожгла его в печи.

— Что на нём было?

— Не читал.

Ффион смотрит на него.

— Разумеется.

Дай принимает и это.

— Мейри придёт через час. Тетрадь убери в шкаф. Лист оставь там, где я увидел, если позже понадобится подтвердить.

— Зачем тебе подтверждать?

— Потому что завтра каждый в деревне будет знать, что вы нашли бумагу, где Эйра пишет про хлеб. Я хочу помнить, где она лежала до разговоров.

Он называет время, я записываю его присутствие как третьего свидетеля положения листа.

— Ты знал Эйрлис? — спрашиваю я.

— Да.

— Элери была дома в ночь смерти?

— Была. Спала наверху, пока люди сидели внизу.

Внешнее подтверждение приходит слишком поздно для фрагмента, но вовремя для записи.

— Кто тебе рассказал?

— Энид. Она расставляла стулья и утром забирала посуду.

— Хауэлл сидел у постели?

Дай смотрит на серую тетрадь.

— Был там. Где стоял стул, не знаю.

— Олуэн приехала на хлеб?

— На следующий день.

— Тяжёлый?

Он не отвечает сразу.

— Серую пуговицу на общей нитке я помню. Уверен в цвете, не в человеке.

— После хлеба Олуэн теряла время?

— Гвен звонила Хауэллу. Он приехал.

— Что повторяла Олуэн?

Дай берёт коробку с программами.

— Не будить девочку.

Фраза получает второй внешний источник.

Я записываю дословно.

— Почему это осталось в деревенской памяти?

— Потому что Элери была взрослой и всё равно спустилась утром, спрашивая, почему ночью никто её не разбудил.

— Она обвиняла кого-то?

— Она обвиняла всех.

Дай переносит коробку в переднюю. Возвращается за конвертами и задерживается у двери кухни.

— Тетради убери до посетителей.

— Уберу.

— И не трогай пакет M.P.

— Почему именно его?

— Не знаю, что внутри. Олуэн пришила его после смерти Бранвен.

— Ты видел?

— Видел, когда принёс ей коробку вещей.

Он уходит в переднюю, оставляя новую связь: аптечный пакет существовал в тетради после 1998 года и находился рядом с листом, который теперь содержит мои неправильные слова.

Ффион закрывает шкаф и поворачивает ключ. Снимает его с синей нитки, кладёт в прозрачный карман реестра и подписывает: ключ от шкафа с тетрадями; хранится у Ффион до окончания визитов.

— Ты забираешь ключ?

— На несколько часов.

— Это дом Олуэн.

— Теперь твой, по словам Мейри.

— Значит, ключ должен быть у меня.

Ффион смотрит на лист об Иуане.

— Твоё сейчас исчезает быстрее, чем я успеваю подписывать.

Я протягиваю ладонь.

Она отдаёт ключ.

— Тогда на шею.

Синяя нитка короткая, ключ ложится у ключицы под воротом. Ффион фотографирует положение и возвращает телефон на подставку.

— Проверим Иуана ещё раз, — произносит она.

На экране остаётся фотография у моря. Я называю внешние черты, голос и шрам. Лица в памяти нет.

— Запиши, что не вернулось.

Я добавляю время повторной проверки. В реестре уже три типа отсутствия: пространство, человек целиком и лицо при сохранённых остальных частях. Их нельзя сравнивать по размеру. Каждое занимает то место, которое раньше не требовало названия.

В передней Дай двигает стулья. Через окно видны люди у калитки. Мейри идёт первой, рядом с ней Хауэлл; он вернулся без бумажного пакета и держит трость в правой руке.

Ффион закрывает реестр.

— Сегодня больше ничего не открываем.

— Я услышала.

— Произнеси как обещание.

— Сегодня больше ничего не открою.

Она выключает непрерывную запись, проверяет сохранение файла и создаёт копию на внешнем накопителе. Серую тетрадь запираем в шкафу. Сложенный лист остаётся внутри рядом с аптечным пакетом; его угол виден через щель между страницами.

Когда Хауэлл входит в кухню, на столе лежат только чашки, тарелка с остывшими булочками и новый лист реестра.

Он смотрит на моё лицо.

— Нашли цену?

— Да.

— Какую?

— Личную.

— Вы умеете говорить о содержании?

— Нет.

Его взгляд проходит к шкафу, замечает ключ на синей нитке у меня на шее и возвращается к губам.

— Тогда храните внешнее.

Он садится на тот же стул у окна. Ффион ставит перед ним чашку, а стакан воды переносит на середину стола, далеко от подоконника.

Глава 5. Подушка

Дай звонит в семь десять, когда я заканчиваю переписывать лист с неправильными словами.

Оригинал лежит в прозрачном файле, сложенный рядом с серой тетрадью; на отдельной карточке указаны время, свидетели и четыре намеренных фразы, превратившиеся в соль, гроб, хлеб и еду. Ффион забрала сломанный карандаш с пола, поместила в маленький пакет и подписала его так, как подписывают предметы, значение которых ещё не установлено.

Телефон вибрирует возле папки.

— Оуэн Моррис умер, — сообщает Дай. — В пять сорок семь. Медсестра была в доме.

Ффион сидит на подоконнике с чашкой, обе ноги поставила на пол. Услышав фамилию, перестаёт вращать блюдце.

— Семья просит хлеб? — спрашиваю я.

— Жена просила ещё ночью. Рис против, но подпись поставил.

— Оуэн был в сознании?

— До вечера. После полуночи уже нет.

— Хауэлл приходил?

В трубке слышно, как Дай открывает дверь фургона. Металл проходит по направляющей, голос отдаляется.

— Вчера около семи. Оставался один у кровати.

Ффион ставит чашку на подоконник.

— Кто это подтвердит?

— Рис был на кухне. Мари — наверху с детьми.

— Сколько Хауэлл пробыл в комнате?

— Минут пятнадцать.

— Он принёс что-нибудь?

— Коричневый конверт.

Тот же цвет, что Бетан позже вспомнит у Гетина. Сейчас это только бумага в руке старого врача, пришедшего проститься с человеком, которого лечил десятилетиями.

— Где конверт?

— Рис не нашёл.

Дай называет адрес, хотя дом Моррисов стоит на Верхней дороге и виден из окон часовни: низкая каменная постройка, пристройка из светлого кирпича, теплица у задней стены.

— Во сколько?

— Десять. Гвен печёт. Приходи к половине.

Связь заканчивается.

Ффион слезает с подоконника.

— Я еду.

— У тебя смена.

— Рави уже получил ключи, код от сигнализации и указание не спорить с людьми, которые требуют антибиотик от одиночества.

— Ффион.

— Я не оставлю тебя одну у второго гроба через сутки после листа, который переписал твои руки.

Она берёт прозрачный файл с неправильными словами и возвращает в серую тетрадь, оставляя угол видимым у корешка. Тетрадь запираем в шкафу, ключ на синей нитке остаётся у меня под воротом.

До дома Моррисов идём пешком. У калитки стоит фургон Дая, возле теплицы — машина районной медсестры. «Вольво» Хауэлла нет. На нижней ступеньке крыльца оставлены две пары мужских ботинок; между ними лежит сложенный поводок, хотя собаки в доме не слышно.

Рис открывает до стука.

Ему около сорока. В детстве он был младше меня на несколько лет и ходил за отцом по часовенному двору, собирая гвозди в жестяную банку. Сейчас лицо стало шире, волосы выбриты у висков, на чёрном свитере остался белый след от чужой ладони.

— Эйра.

— Рис.

Он смотрит на Ффион, узнаёт и отступает.

— Мама в передней. Дай привёз гроб.

В прихожей сняли дверь со стеклянной вставкой и прислонили к стене, чтобы носилки прошли свободно. У порога лежит отвёртка, возле неё четыре винта в блюдце. Дай снял дверь аккуратно и оставил крепёж там, где его можно пересчитать.

Передняя соединена с кухней широким проёмом. Кровать уже разобрали; матрас поставили у стены, простыни сложены в корзину, кислородный аппарат остаётся возле розетки. Гроб стоит у окна на деревянных козлах. Оуэн лежит в тёмном костюме, руки вытянуты вдоль тела: пальцы не складываются на груди из-за отёка суставов. На крышке маленькой коробки у изголовья лежат часы, обручальное кольцо и ингалятор с синей крышкой.

Рис замечает мой взгляд.

— Этот не его обычный. Дай нашёл в ящике.