Нештатный курсант

Личный инструмент.

У меня в шкафу лежал набор, который я собирал четыре года, по одному предмету с каждого рейса. Половину такого на «Кряже» ни у кого не было: я подгонял инструмент под свою руку и затачивал под свои задачи. Кому его оставить, я придумал за десять секунд. За весь вечер это была единственная мысль, в которой я не сомневался.

Потом я искал упоминание о стоимости обучения. Строки о долге в приложениях не нашлось. Я проверил пункты об оплате, возмещении и обязательствах. После выпуска — служба по назначению, условия общие для кадетов. Отдельных выплат дому или права дома распоряжаться мной документы не предусматривали.

Родителей придётся предупредить: пока учусь, переводов не обещаю. Они справятся и без них. Мать ещё в последней записи повторяла, что у них всё оплачено, но писать ей об этом пока не хотелось.

Я знал цену вещам, за которые можно заплатить. Два с половиной миллиона за дальнее училище — огромные деньги, но понятные: их можно разделить на месяцы и посчитать, сколько лет уйдёт на выплату. Здесь цены не было вообще.

Третий документ оказался проще. Служба перечисляла точки сбора: тринадцать систем и станций, откуда доставляли поступивших, с датами и номерами рейсов.

Я нашёл свой регион и провёл пальцем по строке.

Одна из точек была в двух прыжках от нас. Я там бывал: полтора года назад мы простояли девять суток, ждали замену насосной группы, и я обошёл станцию от дока до жилого яруса. Рейсовый борт ходит туда раз в десять дней. Если текущий заход закроют вовремя, успеваю без спешки, и ещё останутся резервные сутки.

Стоп.

Бумага у меня пару часов. Я в неё до сих пор не верю — и уже прикидываю дорогу.

Я закрыл список. В поле «направление подготовки» стояла общая программа первого этапа. Специализацию определят позже. Даже её я сейчас не выбирал.

Планшет остался лежать на койке экраном вверх. Больше писем не было. Ни объяснений, ни подписи, ни пары слов о том, откуда это вообще взялось.

Первым в голову пришёл Марцелл. Больше некому.

Он сам назвал Аларих, сказал про квоты, спросил про учёбу. Условия я обещал посмотреть — вот они лежали передо мной. Только получалось, что смотреть их мне предложили уже после зачисления.

Я открыл карточку соединения с его бортом. Обратного контакта не осталось. В справочнике нашёлся общий адрес канцелярии дома.

Первую фразу я переписал четыре раза. Благодарность выходила так, будто я уже согласен. Вопрос — так, будто меня незаслуженно обидели.

В конце оставил номер предписания и написал: «Прошу уточнить, какие обязательства перед домом возникают при принятии места». Добавил: «Для Марцелла Тарвица».

Пакет уйдёт только с ближайшей эстафетой. До закрытия списка ответа не будет.

Отправив, я ещё раз открыл приложения Академии и дочитал памятку о форме.

* * *

На следующий день я снова работал снаружи.

Мы стояли у длинной разорванной фермы. «Двойка» осталась метрах в двухстах за спиной, видна была только её метка. Свой участок я закончил: обошёл, снял то, что просили. Оставалось отцепить линию и вернуться.

Я разжал перчатки и посмотрел в провал между секциями.

За ним ничего не было.

Просто пустота. Свет уходил в неё и ни во что не упирался. За рамами начиналась темнота, до которой не доставал ни один наш фонарь. Звёзд с той стороны тоже не было — их закрывал корпус. Отключи разметку — и не поймёшь, где верх и где объект.

Палыч вызвал меня по каналу. Я услышал. Ответить собирался через секунду. Потом он вызвал второй раз.

— Ортвин.

Это был Дрозд. Полным именем в рабочем канале он меня звал редко.

— На связи.

— Ты где?

— Здесь. Связь барахлила.

— Сворачиваемся, — сказал Палыч. — Мы уже идём к судну. Уснул ты там, что ли?

Я перевёл взгляд на правую шкалу. Тридцать процентов, полоса остатка ещё держалась зелёной. По худшему раскладу на возврат хватало двадцати двух. Запас был. Ещё несколько минут — и полоса пожелтеет.

— Принял. Иду.

— Давайте домой, — отозвался Севка.

Канал затих. Я отцепил линию.

Накануне я проверил всё, что успел. Подписи подлинные, номера совпали с реестром. Запрос в дом принят к отправке. В Академию можно задать вопросы о службе, питании и форме. Почему выбрали меня, там не объяснят.

У дома одна квота. До меня её, вероятно, собирались отдать кому-то другому. Марцелл выбрал меня — и даже не написал об этом лично.

Условия были общими. Право потребовать благодарности ни в одной бумаге не значилось. Но я уже видел, как трудно задать простой вопрос человеку, от которого зависишь.

Счётчик в углу забрала показывал две тысячи шестьсот восемьдесят семь часов. До конца захода наберу ещё часов пятнадцать, если Палыч даст.

Дальше счёт остановится.

Я набирал этот стаж четыре года. Выходы, закрытые системы, холодные шлюзы, пустые секции. Считал по минутам, спорил из-за него со всеми, лез в док на глазах у всего корабля.

Этот рейс станет последним, если я сегодня отправлю согласие.

Я мог отказаться. Капитан даст место в следующем рейсе, потом будут ещё рейсы. Знакомые люди, знакомые риски, право поступить в дальнее. Этот путь я выбрал сам и знал его цену.

В Аларихе придётся начать почти с нуля. Могло оказаться, что за пределами костюма и старых переборок я мало на что гожусь. Проверить это хотелось сильнее, чем я себе признавался.

— Нечаев, остаток? — спросил Палыч.

— Тридцать. — Я вывел шкалу. — Возвращаюсь.

До следующего сигнала я ждать не стал. Развернулся к огню «Двойки» и дал импульс.

После ужина я отправил согласие Академии, а копию — капитану. Строка «отказаться» оставалась доступной, пока шла передача. Я дождался отметки о приёме пакета к отправке.

* * *

Вывоз затянулся, и до возвращения на станцию я успел ещё на шесть коротких выходов. Потом стаж закрыли, контракт приостановили, снаряжение принял Дрозд.

Рейсовый борт, которым я должен был улететь, опаздывал на два часа.

Я сидел у обзорного окна докового сектора, поставив сумку на пол между ботинок. Сумка была одна, и её пришлось купить перед отъездом. До этого всё моё имущество помещалось в корабельный шкаф и сетку под койкой. Скафандр, ранец и остальное принадлежали компании и остались на «Кряже». Ящик с инструментом достался Дрозду. Без рабочих вещей багажа почти не осталось.

«Кряж» стоял через две фермы, подключённый к станции топливной и грузовой линиями. С такого расстояния пятна и латки сливались, оставались только тяжёлый обвод корпуса и россыпь огней у доков. Корабль выглядел почти прилично.

Четвёртый год я возвращался сюда из рейса в рейс. Дольше я нигде не жил с тех пор, как мы съехали.

Даже не сам «Кряж». Станция. Коридор от дока до жилого яруса, дешёвая столовая на третьем ярусе, прачечная, автомат с кофе у грузового лифта. Я знал, в каком шлюзе заедает внутренняя створка и какому технику нельзя приносить ранец за пять минут до конца смены.

ОТКРЫТЫЙ СТАЖ — 2701:07.

НАЧИСЛЕНИЕ ЗАКРЫТО.

До порога оставалось двести девяносто восемь часов пятьдесят три минуты. Двести девяносто девять, если округлить вверх. Я столько раз называл себе это число, что оно уже не требовало точности.

Я смотрел на эту строку дольше, чем на сумму последней выплаты. После числа стояла сегодняшняя дата.

Провожали меня накануне всем экипажем — теми, кто не стоял на вахте. Набралось человек тридцать.

Палыч сказал короткий тост, в котором дважды назвал меня «наш» и один раз «этот».

— Столовую их сфотографируй, — попросил Дрозд. — Хочу знать, чего лишился.

— Пилотам тамошним передай, — велел Севка. — Садиться на две лапы можно. И это не геройство, это работа.

Ремезов подошёл последним и пожал руку.

— Не позорься там.

Слово он выбрал точно.

Дрозд поймал меня уже в коридоре. Ящик с моим инструментом держал под мышкой.

— Это насовсем? — Дрозд приподнял ящик.

— Тебе нужнее.

— Я не про ящик.

Я посмотрел на закрытую дверь жилого отсека.

— Не знаю.

— Тогда я на место твои вещи не раскидаю. Но в ящике порядок наведу. Там у тебя пять переходников, которые уже ни к чему не подходят.

— К одиннадцатой серии подходят.

— Вот и будешь нас консультировать.

Дрозд приоткрыл крышку, провёл пальцем по ряду переходников и снова защёлкнул замок. Ничего переставлять не стал.

Он переставил ящик в другую руку.

— И ещё. Если там начнут учить работать в открытом космосе — пусть учат. Не обязательно в первый день объяснять им, что они неправы.

— Буду молчать.

— Ты же сам рассказал, что в канцелярию написал.

Я открыл рот, но Дрозд не дал ответить.

— Нормальный вопрос ты задал, — сказал Дрозд. — Только не перепутай: разобраться в условиях и найти повод не ехать — две разные работы.

На прощание Дрозд стиснул моё плечо. До посадки провожать не пошёл.

Я ещё представлял, как вернусь сюда через месяц, найду Дрозда в доке и скажу, что не справился. Он откроет мой ящик, Палыч пошлёт к кадровикам. Потом освободится место, и часы снова пойдут.

Хорошо было знать этих людей. Хуже — рассчитывать на возвращение, ещё никуда не уехав.

За стеклом наконец показался рейсовик. Белый пассажирский корпус прошёл вдоль фермы, закрыл половину «Кряжа», развернулся и потянулся к стыковочному кольцу. На табло сменился номер — мой.

До посадки оставалось десять минут.

В стекле отражалась табличка докового сектора: МТО-311/04-107. Ни у станции, ни у сектора своего имени не было. Я знал здесь каждую дверь, но в маршруте это место занимало одну строку.

Я закрыл карточку. В служебном маршруте дальше шли ещё две станции, пересадка и пункт сбора — тоже номера. А после них стояло одно слово.

Аларих.

Его знали на «Кряже» и на этой станции. Знали на окраинных планетах и на столичных.

Что я буду там делать, я не представлял.

Объявили посадку. Я поднял сумку.

У трапа всё-таки обернулся. «Кряж» стоял на месте. Через месяц он уйдёт в рейс без меня.

Я поднялся на борт.

* * *

— ...остальное может подождать до утра.

Мужчина у окна взял со стола бутылку и переставил ближе к себе.

Комната была большой, но почти пустой: два глубоких кресла у низкого стола, ещё несколько — вдоль дальней стены. Узкие панели под потолком оставляли углы в полумраке. За высоким окном далеко внизу лежала россыпь огней.

Мужчина был статным, уже немолодым, с прямой спиной и удивительно белой бородой, подстриженной настолько ровно, будто её край вымеряли каждое утро. Такие же белые нити проступали на висках.

Он расстегнул манжету и подвернул рукав. Ткань была почти чёрной, с холодным графитовым отливом. По самому краю манжеты проходила тонкая тёмно-красная линия. При движении она на мгновение показалась на сгибе рукава и снова почти исчезла.

Мужчина налил себе немного из бутылки, отставил её и продолжил:

— Там был парень. Тот самый, который всё это нашёл.

Второй сидел напротив, откинувшись в кресле. Он был заметно моложе: худое лицо, короткие тёмные волосы, спокойный внимательный взгляд. Куртка того же глубокого графитового цвета сидела точно по фигуре.

— Ты думаешь?..

— Ничего я не думаю, — перебил мужчина с белой бородой. Он поднял стакан и сделал небольшой глоток. — Но за ним стоит присмотреть. Мало ли что.

— Хорошо, — ответил молодой. — Дам указание.

Белобородый отпил ещё и задержал стакан у губ.

— И ещё. За него Тарвиц отдали свою квоту в Аларих.

Молодой оторвался от спинки кресла.

— Хм.

— Думаешь, они о чём-то договорились?

— Пока не знаю.

Белобородый поставил стакан на стол.

— Узнай.

— Разумеется.