Нештатный курсант
- -
- 100%
- +
Украшений на стенах не было. Ровные панели, рабочий свет, поручни там, где до них легко дотягивалась рука. Всё выглядело простым, пока не начинал присматриваться внимательнее. Тихие приводы. Новые уплотнения. Система очистки, которая не гоняла запахи по кругу, а действительно их убирала. За один только этот коридор можно было переоборудовать половину жилого отсека «Кряжа».
— Ты откуда? — спросил Марцелл.
Он шагал рядом, подстраиваясь под мою скорость или просто никуда не торопясь.
— С окраины. Последние годы живу на носителях.
— Учился там же?
— Работе учился на работе.
Мы миновали ещё одну дверь. Она открылась сама, считав метку на его руке.
— Пол не гремит. Он на отдельной раме?
Это был первый вопрос, который я ему задал. Сам не понял, зачем.
— Возможно. — Марцелл мельком глянул под ноги. — Никогда не интересовался.
Синяя окантовка украшала его воротничок и небольшую эмблему возле внутренней двери. Я машинально отметил эту деталь, как отмечал маркировку на баке, и снова опустил взгляд на пол.
Марцелл ещё несколько секунд смотрел на меня, но ничего не сказал.
В небольшой кают-компании стояли стол и четыре кресла, на стене висел экран. На «Кряже» в таком же объёме наверняка втиснули бы восемь мест и шкаф для аварийных рационов.
— Принесите поесть, — распорядился Марцелл, обращаясь к человеку у двери. — Что-нибудь нормальное, не сладкое. И воды.
Голоден ли я, его не интересовало. А я за эти дни почти ничего не ел. После бесконечных растворов и лекарств даже бульон казался приторным, а от каши мутило.
Вскоре перед нами появилась тарелка с мясом, хлебом, овощами и чашка густого горячего супа. От запаха мяса желудок сжался.
— Садись. — Марцелл отвёл от стола ближайшее кресло.
Я пристроил костыль возле кресла, медленно опустился и вытянул больную ногу под столом. Пальцы мелко подрагивали. Я спрятал руку под столешницу, подождал, пока дрожь уляжется, и взял ложку. Ел не спеша, стараясь не звякать ложкой о края чашки.
Марцелл расположился напротив, едва касаясь спинки кресла.
— Начнём с объекта, — произнёс он, дождавшись, пока я сделаю пару глотков воды. — Рассказывай, что там было.
Я пересказал путь до шахты, объяснил, почему пошёл один, и добрался до первого попадания.
— Нагрев заметили заранее. Почему всё-таки решили открыть?
Я замер с ложкой в руке.
— Не нашли питания. Подумали, может, от разогретой рамы тянется. Потом у люка повторилось.
— И вы полезли.
— Сначала проверили камерой. Турель стояла за шкафами.
— Здесь? — Марцелл указал на схему на экране.
— Да.
— В кратком отчёте этого нет. — Он поднял глаза от экрана.
— В полной записи всё есть, — ответил я, чувствуя, как голос становится громче. Выходило так, будто он хвалил нас за подготовку, а я теперь признавался в ошибках.
— Палыч уже изменил порядок работ, — добавил я.
Марцелл вернул схему к общему виду. Спорить о Палыче он не стал.
— Первый выстрел был слабым, второй разнёс стол, — заметил Марцелл. — В коротком отчёте написано: предупредительный.
— Сомневаюсь, — ответил я. — Скорее, заряда не хватило. Но разбираться времени не было.
— Поэтому полез к питанию?
Я отодвинул чашку, чтобы показать путь на схеме.
Объяснил, как искал питание и перерезал шины, затем указал генератор.
— Он работал всё это время, пятьсот лет? — спросил Марцелл.
— Точно не знаю, — ответил я. — Дату на корпусе не разглядел.
Экран под его пальцем погас и снова зажёгся. Суп уже не обжигал. Я съел ещё несколько ложек, пока он что-то читал.
Он вывел страницу и повернул экран ко мне.
— В отчёте написано: «оператор произвёл контролируемое отключение», — произнёс он.
— Значит, Палыч писал, — ответил я. — У него слова всегда звучат весомее.
Марцелл задержал палец на этой строчке, перечитал её и усмехнулся.
Я закончил рассказ отключением генератора и возвращением связи.
— И сразу потерял сознание? — спросил он тем же тоном, что и раньше.
Я отложил ложку.
— Кровопотеря и кислородное голодание, — ответил я. — Плюс продукты перегрева покрытия костюма. Врач всё проверила.
Слова следовали в том же порядке, в каком их произнесла док.
— Запись сохранилась? — спросил Марцелл.
— Всё, что успел записать костюм, у моего начальства.
Он смотрел на экран, а не на меня. В отсеке было прохладно, но под робой стало жарко.
— Там было что-нибудь ещё, что могло не попасть в отчёт? — спросил он.
— Нет, ничего.
Он принял это так же, как ответы про шины и турель, и выключил экран.
— А почему ты сразу не вышел к остальным? — спросил он. — Я просил собрать весь экипаж.
— Мне не сказали.
— Как не сказали?
— Списки составляли по строю. Я числился в лазарете.
Марцелл убрал руку с погасшего экрана.
— Видимо, решили за меня, что мне лучше полежать, — добавил я.
Марцелл опустил взгляд на левую руку. Кольцо сдвинулось по пальцу, он вернул его на место.
— Понятно.
— Соедините с расчётным отсеком «Кряжа». — Он коснулся панели у края стола.
Ответ пришёл через несколько секунд. Голос я узнал. Сейчас он звучал осторожнее.
— Слушаю, — отозвался Костя Сомов.
— По Ортвину Нечаеву. Квартальную выплату провести полностью. Отдельную надбавку за находку добавить к ближайшей ведомости.
Короткая пауза на том конце.
— У него статус выбывшего по ранению, — напомнил Костя.
— Я знаю.
— Тогда потребуется отдельное основание.
— Укажите моё распоряжение. Понадобится подтверждение — запрос на этот борт.
— Принято.
Марцелл отключил связь. Вопрос с выплатами решился за один звонок.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Он откинулся на спинку. Даже так сидел прямо.
— Доли от находки ты не попросил.
— У ходоков нет доли.
— Это не мешает попросить.
— А вы бы дали?
Он взглянул на меня внимательнее. Я уже жалел, что спросил, но отступать было поздно.
— Я не могу раздать топливо дома, — ответил Марцелл. — Могу назначить надбавку.
— Тогда я правильно попросил.
— Место в группе.
— Пока что.
Я взял хлеб и разломил. Крошки посыпались на скатерть, на «Кряже» вместо неё была бы голая столешница.
— А дальше? — Марцелл подался к столу.
— Дом родителям купить. Свой, на планете. У них был, пришлось продать.
— Сколько до него?
— Ходоком — сто лет.
— Сто лет? — переспросил он. Я положил хлеб на тарелку.
— Я считал. Поэтому и хочу уйти. Старшим группы можно стать, дальше некуда. Палыч лучше меня работает и больше знает, а у него та же койка, что у остальных.
— Хочу узнать, на что ещё гожусь, — добавил я. — Пока дают только больше той же работы.
Марцелл покрутил стакан.
— А вы? — спросил я.
— Что я?
— Вы сказали, можете назначить надбавку. Наверное, и ещё много чего. Чего вам не хватает?
Стакан остановился.
— Чтобы мой выбор считали моим.
Он усмехнулся и отпил. Я не знал, можно ли спрашивать дальше. Он спросил сам:
— И куда ты хотел уйти?
— Во Флотское училище дальней разведки. Стать разведчиком дальнего поиска.
— Почему тогда так держишься за место ходока?
— Три тысячи часов в открытом космосе для входа без денег. У меня две тысячи шестьсот с небольшим.
Цифру я назвал без запинки. Её я знал лучше собственного возраста.
— Поэтому ты и держишься за рейс.
— Да.
— После ранения часы пропадут?
— Набранные нет. Пропадёт время. Сначала этот рейс, потом восстановление. Если решат, что по здоровью я больше не гожусь, может пропасть вообще всё.
Марцелл отставил стакан.
— Врач говорит, нога заживёт?
— Говорит.
— Тогда отчего ты так торопишься?
Под столом ботинок давил на повязку. Я переставил ступню и почувствовал, как тепло пошло вниз, к пятке.
— Если компания спишет меня на больничный, обратно брать никто не обязан.
— В училище есть платные места? — спросил Марцелл.
— Два с половиной миллиона.
— А сколько у тебя уже есть?
Вопрос был простой. Я мог назвать сумму и объяснить, чего не хватает. Получилась бы новая просьба.
— Есть запас на год без работы. Его я на учёбу не потрачу.
— Почему?
— Родителям помогаю. Они и без меня справляются, только мне хочется, чтобы им не приходилось на всём экономить.
Марцелл помедлил с очередным вопросом.
— Сколько ты откладываешь?
— Тысяч десять в месяц. Платное место — двадцать лет, если не лезть в запас.
Он перевёл взгляд на экран. Я не стал поправлять: чуть больше двадцати.
— Почему тогда не Аларих?
Я решил, что ослышался.
— Куда?
— В Академию Алариха. Туда тоже можно попасть без денег. Если есть талант.
— Шутите?
— Нет. А что не так?
— Туда десятки тысяч человек на место. Или через связи.
У нас на «Кряже» один дважды подавал бумаги за племянника. Во второй раз тот подготовился лучше. Не помогло.
— Домам дают квоты, — заметил Марцелл.
— Я знаю.
Про квоты он действительно знал больше меня. Я снова взял ложку.
Я доел суп. Хлеб так и остался на тарелке. Голод прошёл, и нога напомнила о себе: пальцы понемногу немели.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать два.
— Были взыскания?
— Были замечания. За сроки. Один раз за повреждённое оборудование.
Он спрашивал, не глядя на экран и ничего не записывая. Я уже не понимал, зачем ему эти сведения.
— Семья есть?
— Родители.
Жены и детей у меня не было. Родителей он уже мог и запомнить.
— Со здоровьем что-нибудь ещё, кроме ранения?
Скрежет всплыл в памяти сразу.
— Гришина проверила. По анализам всё нормально.
— Я понял, — сказал Марцелл, не вдаваясь в подробности. — Если бы нашёлся способ направить тебя учиться раньше, ты бы согласился?
— В дальнее?
— Ты ведь туда собирался.
Он говорил о том, чего я хотел, но предлагал пока непонятно что.
— Сначала посмотрел бы условия, — ответил я.
— Это разумно. Ты просил оставить тебя в команде. — Марцелл коснулся панели. — Соедините с капитаном «Кряжа».
Ремезов ответил почти сразу:
— Слушаю вас.
— Капитан, Нечаева оставьте в команде. Медицинские ограничения соблюсти. После допуска вернуть к выходам. Из состава не выводить.
Он отпустил панель. Место в группе у меня снова было.
Марцелл продолжал что-то читать. Я подвинул костыль к себе, но не встал: ждал от него следующего решения.
— Мне пора, — произнёс я. — Гришина хватится.
— Иди. — Марцелл не поднял глаз от экрана. — Врача слушай. У шлюза тебя проводят.
Я поднялся, подождал, пока нога выдержит вес, и взялся за костыль. У двери обернулся. Марцелл всё ещё сидел над экраном, большим пальцем водя по костяшкам другой руки — раз, другой.
Глава 3. Двести девяносто девять часов
Створка сдвинулась в сторону, и на забрале шлема зажёгся индикатор.
ОТКРЫТАЯ СРЕДА.
Через минуту под первой меткой появилась вторая строка.
СТАЖ — 00:01.
Две тысячи шестьсот сорок один час и одна минута.
Три дня после разговора с Марцеллом я без конца открывал личную карточку и смотрел на застывшую цифру. Гришина дважды гоняла меня на проверки: осмотр раны, нагрузку, снова осмотр. Я уже проклинал тот факт, что у неё не было других пациентов, на которых можно было отвлечься.
— В открытый сектор, — наконец произнесла она. — Без проходов и силовой работы. До пяти часов, при боли — сразу назад.
— Там мне почти не придётся двигаться.
— Поэтому и допускаю. Палычу ограничения уже отправила.
В личной карточке появилась отметка. Я прочёл её целиком, хотя главным было одно слово: «допущен».
Палыч, видимо, успел переговорить с капитаном. На первые смены нашей группе выделили лёгкие участки — там, где обшивка уже вскрыта и не нужно лезть внутрь. Тяжёлая работа досталась второму звену, а меня Палыч отправил осматривать наружные рамы. Там требовались в основном глаза.
Я не спорил. Часы шли одинаково — что на наружной раме, что в шахте.
Первая смена прошла спокойно. Я обошёл участок, посветил во все щели — ничего не нашёл.
— На сегодня хватит, — произнёс Палыч у шлюза, сверяясь с таймером.
Четыре с лишним часа всё равно пошли в стаж.
До конца работ на объекте оставалось две недели. Две недели — это восемь-девять обычных выходов, если носитель не встанет, работы не приостановят из-за фона и Палыч не решит устроить нам отсыпной. Наберётся несколько десятков часов. Не так уж много, чтобы праздновать, но цифра росла.
На второй день Ремезов заглянул в жилой отсек.
— Через мою голову больше не ходи! — начал он. — Сначала ко мне.
— Я приходил.
Ремезов задержался у пустой койки рядом, но садиться не стал.
— И запрос твой я отправил. Ответил бы дом отказом — опять пошёл бы сам?
Я не нашёл подходящего ответа.
— Скорее всего.
— Вот это и запомню, — сказал Ремезов. — Пока работаешь у меня, самовольных выходов на чужие борта не будет. Даже если там очень сочувствуют. Второй раз — спишу на станцию и обратно не возьму, будь ты хоть с тремя находками.
После его ухода я долго сидел на койке. Место мне вернули, но вести себя так, будто ничего не произошло, капитан не собирался.
Через две недели вахта всё равно закончится. Тогда и дам ноге как следует зажить.
* * *
Обратная сторона «Гребёнки» уже мало напоминала привычный объект.
Хребет здесь был вскрыт подчистую. Обшивку сорвало вместе с набором, от переборок остались рваные лохмотья, палубы смяло одна в другую. В некоторых местах корпус разошёлся по швам, где-то его вывернуло взрывом. Замкнутых объёмов почти не осталось, а те, что уцелели, стояли распахнутыми настежь.
Для моей ноги место подходило идеально — нагрузки минимальные. А вот для поиска — так себе. Если тэшка тут и сохранилась, искать её приходилось в отдельных уцелевших узлах, разбросанных на сотни метров друг от друга. Ходить было негде: магнитные ботинки держались только на случайных кусках металла, между которыми зияли провалы. Вся работа свелась к бесконечным перелётам.
На этом участке брали дополнительные баллоны — воздух и газ для манёвровых двигателей. Их крепили к спинной раме, и в шлюзе с ними приходилось протискиваться боком. Зато после выхода можно было уходить далеко от «Двойки» и не возвращаться к судну после каждого узла.
— Ты в этой раме шире шлюза, — заметил Дрозд, пока я с трудом пробирался боком. — Ещё один баллон, и будем тебя снаружи собирать.
— Зато обратно не полечу дозаправляться.
— Полетишь. Только не за газом, а за мной.
Чем дальше мы забирались от «Двойки», тем важнее становился запас. Воздуха и газа должно было хватить не только на обратный путь, но и на помощь напарнику, если что-то пойдёт не так. Поэтому я постоянно прикидывал: сколько уже потратил, сколько понадобится до шлюза и что останется в запасе.
Дрозд закладывал такой же резерв на случай, если помощь понадобится мне. После прошлого раза этот пункт он точно не считал пустой формальностью.
На четвёртом выходе я удалился уже метров на сто шестьдесят от «Двойки», когда в канале раздался голос Палыча:
— Нечаев, как нога?
Нога в костюме висела спокойно и о себе не напоминала.
— Пока на месте.
— Хорошо. Давай в этот раз без новых дыр!
— Учту.
— Работай.
Я отпустил балку и дал короткий импульс двигателями. Рама пошла назад — сначала на сантиметры, потом на метры. Скорость тут на глаз не определишь: только по краям обломков и по цифрам на забрале.
Перелёт на двести метров занимал меньше двух минут. Главное — не разгоняться сильнее, чем нужно: короткий импульс, свободный полёт и торможение с запасом до секции. Всё, что наберёшь на разгоне, потом придётся гасить.
Я целился чуть в сторону от края секции. Если ошибусь с расчётом, лучше пройти мимо и затормозить в пустоте, чем влететь в раму.
На подходе развернулся ногами вперёд и дал тормозной импульс. Секция замедлилась, остановилась. Перчатка легла на балку, остаток движения я погасил разворотом плеча.
— Четвёртая, — доложил я в канал. — Закрепился.
— Отметил, — буркнул Севка.
Секция когда-то служила складом. Теперь от неё остались четыре силовые рамы и половина торцевой переборки. Ложементы под ёмкости пустые, хомуты откинуты.
До нас здесь уже кто-то поработал.
Я провёл фонарём по оплавленным креплениям. Там, где снимали ёмкости, металл был выжжен. Когда именно здесь побывали — не разобрать. Может, в прошлом году. А может, полвека назад.
— Палыч, четвёртая пустая. Тут уже кто-то побывал.
— Давно?
— Не вчера. Точнее не скажу.
Наши или нелегалы — сейчас это уже не имело значения.
— Сфотографируй и проверь остальные секции.
— Принял.
Манёврового осталось около трети. По нашим правилам на таком остатке полагалось докладывать.
— Палыч, у меня топлива треть, воздуха больше половины.
— На дальнюю больше не уходи, — ответил Палыч. — Осмотри ближний торец, Севка подведёт «Двойку».
— У него всегда с запасом, — вставил Дрозд.
— Поэтому и подведу, пока есть запас, — отозвался Севка.
Я закрепился на торце. Дрозд тем временем заметил в стороне баковый кожух и запросил подход. Палыч разрешил только осмотр снаружи: крышки на кожухе не было.
Дальше десять минут в канале шли одни доклады. Севка передвинул «Двойку» на триста метров к нам. Дрозд сфотографировал кожух и вернулся к работе.
Первые выходы после лазарета я следил за строкой стажа почти каждую минуту. Теперь опять забывал о ней за работой. Но к разговору на чужом борту всё равно возвращался.
Марцелл спросил, согласился бы я учиться раньше. Я ответил, что посмотрел бы условия. Шла вторая неделя — ни условий, ни отказа.
Возможно, для него всё закончилось, когда капитан подтвердил распоряжение. За оставшийся вечер Марцелл мог поговорить ещё с десятком людей, и каждому что-нибудь от него было нужно. Я слышал обещание там, где он только задал вопрос.
— Нечаев, доклад! — потребовал Палыч.
— На торце, жду сближения.
Севка подвёл «Двойку» ещё ближе. Я дождался команды и оттолкнулся к шлюзу. На обратном пути прикидывал, под каким предлогом написать Марцеллу, но ничего подходящего не придумал.
* * *
Больше пяти часов за смену не выходило. Чаще меньше: Палыч сворачивал работу по своим соображениям и моего мнения не спрашивал.
Пять часов в сутки — тридцать пять в неделю, если выходить каждый день. Но каждый день не получалось: то смена короткая, то перестановка судна, то дежурство по доку. За десять дней я набрал тридцать три часа.
Всего у меня стало две тысячи шестьсот семьдесят четыре часа. До порога оставалось триста двадцать шесть.
Значит, ещё несколько рейсов. Если доберу к следующему набору, смогу подать документы по стажу и медкомиссии. Дальше экзамены, четыре года учёбы и младший офицерский чин.
С офицерского жалованья на казённом обеспечении можно откладывать тысяч восемьдесят в месяц. Около миллиона в год. Под такое жалованье дают ссуду, а значит, родителям не обязательно ждать, пока накопится вся сумма.
Год до поступления, четыре года учёбы. Потом не меньше двенадцати с половиной лет выплат, ещё без процентов. Если повысят — быстрее, но считать ещё не полученное жалованье я себе запрещал.
Этот расчёт я свёл, когда мне было девятнадцать, и с тех пор менял в нём только стаж. Иногда цены на жильё успевали вырасти раньше, чем уменьшалась первая строка.
Родители жили в двух комнатах на станции. Без окон, зато мать была довольна новым соседом: он ложился рано и не включал музыку за стеной. Об этом она сказала в последней записи раньше, чем о деньгах.
Я открыл её ещё раз. Отец сидел у стола, на краю кадра был виден знакомый ящик с инструментами. Он забрал его с планеты, когда мы продавали дом. Мне было шесть.
— Перевод получили, — говорила она. — Только ты опять лишнего прислал. У нас всё оплачено.
— Не лишнего, — сказал отец, придвигаясь к камере. — Он по расписанию отправил. Пакет позже пришёл.
— Я вижу, сколько пришло.
Она повернулась к нему. Несколько секунд они спорили — стоило ли говорить со мной об этом через запись. Потом мать придвинулась к камере.
— Ты про дом писал. Мы ведь не выбирали ещё, где жить. Ты сначала сам приезжай, а потом будем решать.
Отец попросил её подождать.
— В твоём училище когда каникулы? Узнал?
Я ещё туда не поступил, а он уже хотел знать, когда я вернусь. Никакого ответа у меня не было.
Запись кончилась. Я свернул расчёт и написал им про ближайшую стоянку. Про рану — коротко: заживает, к работе допустили. Слова «всё нормально» стёр. Отправил снимок из каюты, чтобы увидели сами.
На снимке я сидел до смешного прямо. Заметил уже после отправки.
Потом всё-таки открыл цены на дома. Окно над мойкой, маленький участок. На столичную планету этого жалованья не хватит никогда. На такой дом — должно.
* * *
Костюм я снял полчаса назад и шёл ужинать, когда на планшет пришёл вызов от капитана: явиться немедленно.
Ограничений я не нарушал, в чужую работу не лез, на церемониях больше не появлялся, с людьми дома Тарвиц не общался. По дороге я всё равно перебирал причины. Первая мысль — нога. Вдруг Гришина что-то нашла и решила отозвать допуск. Тогда рейс для меня кончится, а вместе с ним встанут и часы.
У двери я уже отвечал на вопросы, которых мне никто не задавал.
Ремезов сидел за столом. Перед ним лежали планшет и распечатанный лист. Бумагу на корабле почти не использовали. То, что можно прочитать с экрана, печатали только в особых случаях.
— Заходи, Нечаев.
Я вошёл, дверь закрылась за спиной.
— Вызывали?
— Да. Присаживайся.
Я сел, вытянув правую ногу в проход.
Ремезов подвинул ко мне лист, но руку не убрал.
— Пришло предписание по тебе. С утренним пакетом.
— По травме?
— Нет, — ответил Ремезов, всё ещё придерживая бумагу.
— По выплате?
Капитан постучал пальцем по листу.
— Тоже нет. Сам прочти. — Ремезов убрал руку с листа.
Вверху стояла коронная печать. Ниже — номер, дата, имя и фамилия, дата рождения, личный номер. Я дошёл до середины и вернулся к первой строке.
— Меня зачисляют в Академию Алариха?
— По квоте дома Тарвиц.
Я проверил личный номер. Совпал. Дата рождения тоже. Даже старый адрес регистрации стоял верно.
— Я не подавал документы.
— Значит, их подал дом.
— За меня. — Я положил лист перед собой, расправил загнувшийся край.
Капитан развернул планшет ко мне: входящий номер флота, коронная печать, проверка подписи. Всё настоящее.
— А платить сколько?
— Обучение по квоте за счёт Академии и короны.
— Отдельный договор есть?
— Я прочитал весь пакет, Нечаев. С домом договора нет.
Моё имя стояло рядом со словом «Аларих». До сих пор я встречал его только в сменных ведомостях и платёжках.
— Вот дата прибытия. — Ремезов открыл на планшете вложение.
Я прочитал её дважды.
— То есть в следующий рейс меня уже не ставите?
— Пока не поставлю. В предписании — освободить тебя на учёбу и приостановить контракт.
— Но я ещё не согласился.
— Можешь отказаться. — Ремезов отложил планшет. — Только сообщи до закрытия списка, завтра к концу смены. Потом я начну искать замену.
— То есть всё-таки могу.
— Я тебя связанным в Академию не повезу.
Я забрал бумагу со стола. Отказ поместился бы в одну строку. На согласие времени требовалось больше, и его мне дали до завтра.
— Всё, иди. — Он вернулся к сменному плану.
Я уже взялся за ручку.
— Нечаев.
Я обернулся.
— Поздравляю всё-таки. — Ремезов протянул руку через стол.
* * *
В каюте я разложил всё, что пришло. Документов было три.
Первый я уже держал в руках — распоряжение флотской службы комплектования. Второй пришёл от самой Академии Алариха. Третий был служебным маршрутом.
Я начал со второго. Официальный текст занимал меньше страницы. Имперская академия Алариха уведомляла гражданина Ортвина Нечаева о зачислении кадетом начального этапа подготовки на основании квоты дворянского дома Тарвиц. Вступительные испытания не требовались. Требовалось подтвердить прибытие и пройти медицинский контроль на месте.
Я открыл приложения. Ясности не прибавилось. Согласие на обработку данных. Список необходимых документов. Ограничения по багажу. Памятка о форме. Медицинские требования, правила перевозки. Ещё один файл я закрыл на третьей странице: зачем мне порядок доступа кадета к внутренней сети.
С собой — документ, выписку из медкарты и смену белья. В жилую часть запрещалось проносить личное оружие, личный инструмент, личные средства связи, спиртное и лекарства без назначения врача.