Нештатный курсант

Глава 2. Вне строя

Марцелл Тарвиц в третий раз перелистывал список кандидатов, но так и не решался поставить подпись. У каждой фамилии имелась чья-то рекомендация. За двумя первыми стояли люди брата. За третьей — влиятельное семейство, которому отец уже отдал подряд на ремонт конвоев.

Из-за стойки у окна донёсся голос отца:

— Слетай в систему. Посмотри сам, что там с находкой. Хочу услышать твоё мнение. И определись уже с академией. Брат каждый день спрашивает, кого выбрали, а я всё отвечаю, что этим занимаешься ты. Сколько можно? Просто выбери достойного.

Марцелл провёл большим пальцем по костяшкам другой руки. Все трое кандидатов соответствовали требованиям академии. Любой его выбор к вечеру станет известен — и сразу будет понятно, кто договорился о месте, а кто просто подписал бумаги.

Отбросив рекомендации в сторону, он запросил маршрут до закрытого сектора. Времени на личную проверку ещё хватало.

— Подготовить борт, — распорядился он. — Пришлите полный отчёт по находке со всеми приложениями.

* * *

Я очнулся оттого, что кто-то приподнял мне веко.

Свет резанул по глазу. Я дёрнулся, упёрся затылком в подушку и услышал:

— О, проснулся.

Вера Гришина убрала фонарь. Белый круг ещё несколько секунд плавал перед глазами, пока не проступил лазарет «Кряжа»: пустые койки, шкаф с запломбированными ящиками, ремни под потолком.

Вес удерживал меня на койке, но я всё равно проверил ремень и только потом отпустил.

Правая нога лежала на подставке. От колена до щиколотки — повязка. Ступня на месте, пальцы шевелились.

— Сколько я провалялся?

— Сутки. Точнее — двадцать шесть часов. Большую часть этого времени ты проспал после лечения.

Она направила свет в другой глаз.

— Голова кружится?

— Нет.

— Тошнит? Двоится?

— Нет.

— Тогда слушай. — Гришина подтянула табурет, положила планшет на колени. — Ранение правой голени. Снаряд прошёл по касательной, задел мягкие ткани и вышел через ту же пробоину костюма. Кость и крупные сосуды целы. Компрессионный пакет сработал.

Я приподнялся на локтях, стараясь разглядеть край повязки.

— При разгерметизации получил кислородное голодание. Потом кровопотеря. Отсюда обморок. В костюме нашли следы перегретого покрытия. Лёгкие раздражены, но опасных показателей нет.

— Последствия?

— Пока не вижу. Проверки повторим. Осмотр не закончен.

Перед отключкой я слышал скрежет, безголосый крик, частый стук по натянутой мембране. Звуки шли отдельно от голосов Палыча, Севки и Дрозда, доносились отовсюду разом — там, где звук распространяться не может.

Гришина дождалась, пока я повернусь к ней.

— Понял?

— Да.

— На записи костюма что-то необычное было? — спросил я.

— Кроме попадания, утечки и огня?

Я кивнул.

— Ничего необъяснимого. А ты что помнишь?

Скрежет я мог воспроизвести, но не мог объяснить, почему принял его за речь. Стоило об этом сказать — проверок бы прибавилось, а сроки их никто не назвал бы.

— Последний рез. Потом голоса в канале.

Гришина отметила что-то в планшете.

— Полежи пока. Вставать разрешу позже.

Я потянулся к своему планшету на тумбе. Гришина передвинула его ближе, прежде чем я успел приподняться.

Она проверила датчики и вышла. Дверь не успела закрыться, как в проём шагнул Дрозд.

— Живой? — Он задержался у порога, разглядывая меня.

— Док говорит — да.

— Она и про меня так говорит. Третий год колено барахлит.

Он поставил кружку на тумбу, опёрся о шкаф.

— Что снаружи творилось? — спросил я.

— Связь пропала. Палыч быстро подключился к кораблю по проводу. Я держал страховку.

— Помню, ты трос дёргал.

— Значит, ту часть помнишь. — Дрозд присел на свободную койку. — Ты отвечал. Потом трос ослаб. Я выбрал ещё — упёрся. Дёргаю, а там пусто.

От тяги кружка заскользила по тумбе. Он поймал её машинально.

— Связь вернулась на миг. Один слог. Потом опять пропала. Когда снова появилась, я уже спускался.

— Палыч разрешил?

— До поворота. Дальше ждал ответа.

Он протянул мне кружку. Я сделал несколько глотков — горло саднило.

— Внизу дошёл до конца троса. Ты хорошо закрепился. Сначала подумал — тебя зажало за углом.

— Длины не хватило.

— Теперь ясно. — Дрозд потёр ладонь, которой держал трос.

Дрозд забрал кружку, хотя я не допил.

— С генератором ты успел. Нашёл тебя без сознания. В шахте дважды застряли, пришлось снимать ранец и подавать шлангом. Палыч принимал наверху.

— Я...

— Не объясняй. Видел, что там творилось.

Он снова подал кружку, не отпуская, пока я не взял крепко. Я допил и вернул её.

— Что с баками?

Дрозд поставил кружку.

— Все шесть баков полные, Т-11, пломбы целы. Около двадцати тонн, если после откачки ничего не изменилось.

Я машинально пересчитал в уме. Тонна тэшки — четыре миллиона крон. Двадцать тонн — восемьдесят миллионов. При моей зарплате в сорок тысяч в месяц, из которых откладывать удавалось десять, это было немыслимо: две тысячи месяцев работы без единого расхода.

— Таких объёмов в системе ещё не находили, — заметил Дрозд. — Обычно за хороший рейс увозили несколько тонн со всего хребта, а тут почти двадцать в одной раме.

— Баки ведь можно было поднять потом, — сказал я.

— Палыч так и решил — тебя первым.

— Севка запись турели пилотам передал. — Дрозд покрутил пустую кружку в руках. — Через час на камбузе уже спорили, сколько в тебя попало. Ходовая версия — семь.

— Два, — поправил я. — Одно в ногу, одно в панцирь от дрона. Остальное по стенам.

— Значит, я зря ставил на пять. Ладно, спишу на лечение.

Палыч появился позже, когда освещение перевели на дежурное. Остановился у койки, садиться не стал.

— Порядок действий помнишь?

Я начал докладывать: нагрев, шахта, турель, шины, генератор. Запнулся на нижнем люке и начал заново. Палыч не прерывал.

— Резать питание догадался. Костюм закрыл. После попадания всё правильно сделал.

Я придержал одеяло на колене. До главного Палыч ещё не дошёл.

— А до него?

— Нагрев был.

— Был. Ты доложил. Дальше разрешил я. — Палыч посмотрел на повязку. — Следующая группа на живой линии сначала поставит проводную связь. Уже внёс в порядок работ.

— Если бы я не предложил шахту...

— Я услышал предложение и дал команду. Не забирай моё, Нечаев!

На прощание он лишь коснулся спинки койки. Я так и не понял, приходил он меня похвалить или убедиться, что я всё помню.

За смену лазарет навестили люди, с которыми до этого я обменивался только рабочими фразами. Механик из откачной смены поднял большой палец и ушёл, не найдя слов.

Визиты продолжались до конца «корабельного дня» и даже после, когда заступила новая смена.

Когда дверь закрылась за последним посетителем, мысли вернулись к восьмидесяти миллионам.

Простой дом на хорошей планете стоил около двенадцати миллионов. Тот, в котором я вырос, был дешевле, но после потери работы отцу пришлось продать его, чтобы расплатиться с долгами. Я почти не помнил саму продажу, только пустые комнаты и мать, аккуратно заворачивающую посуду в бумагу. С тех пор родители жили на станции, и я отправлял им часть каждой зарплаты.

На моём счету лежало чуть больше полумиллиона — финансовая подушка. Эти деньги я не считал своими: год жизни при списании по здоровью и помощь родителям в случае нужды.

Иногда я мечтал о доме на столичной планете, где работу не нужно искать по системам, а закрытие одного предприятия не парализует весь посёлок. Цены там начинались с миллиардов.

Двенадцать миллионов при моих десяти тысячах в месяц — сто лет. Эту цифру я считал чаще всего. Компания получила отличный рейс, я — зарплату и штопаную ногу.

* * *

— Орт, я тебе ничего не урезаю.

Костя Сомов, которого на «Кряже» звали Кассой, развернул экран ко мне. Формулировку я и так знал — в последней строке значилось: «в строю на дату закрытия квартала».

— Зарплата за отработанные смены придёт полностью. Лечение оплатит компания, обратный проезд тоже. Но квартальную премию я назначить не могу.

Я сидел напротив, вытянув ногу в проход. До расчётного отсека дошёл сам и теперь жалел, что не взял костыль. Гордость обошлась в двенадцать минут вместо четырёх.

— На объекте я был в строю. Норму мы закрыли с перевыполнением. Выбыл я при исполнении.

— Да, всё так. — Сомов смотрел прямо, не прячась за экраном. От этого спорить было труднее.

— Тогда в чём проблема?

— В дате. — Он указал на последнюю строку. — К последнему дню ты должен быть в строю. Это условие премии. Врач отстранил тебя от рейса, в документах ты числишься выбывшим по ранению. Формально квартал ты не доработал.

— До конца квартала четыре дня.

— Знаю.

— Находку мы сделали в этом квартале.

Сомов отодвинул экран. Теперь между нами не было и таблицы.

— Орт, не я это решаю!

— Кто-то считает, что я не доработал?

— Я не считаю. — Он шумно выдохнул и откинулся на спинку. — Палыч не считает. Капитан, думаю, тоже. Но в ведомости нет графы «мнение капитана». Есть дата и статус. Если я поставлю премию вручную — её отменят при первой проверке, а объясняться придётся мне.

Подставлять вместо себя Костю я не хотел. Но от того, что он не виноват, строка правильной не становилась.

— Можно оформить исключение?

— Возможно, если его утвердят сверху. На «Кряже» такого права ни у кого нет.

Я переставил ногу. Костыль всё-таки надо было взять.

— Отправь запрос.

— Ответ придёт после закрытия ведомости. Скорее всего, напишут, что условия известны заранее.

— Пусть напишут. Приложи номер выхода и медицинский акт. Не просто просьбу о премии.

— Копию тебе скину. — Костя открыл новую форму.

Костя набрал «по состоянию здоровья», помедлил и заменил на «ранение во время выхода».

— Спасибо, — сказал я, прочитав исправленную строку.

— Надбавка за находку — отдельная история. Если дом её одобрит, придёт позже.

— Ладно. На сколько меня спишут?

— Я не знаю, это не ко мне.

Он не стал обещать того, что от него не зависело.

Я взял номер обращения и пошёл дальше. Премию могли вернуть позже. Открытый стаж за дни на станции не вернёт никто.

Гришина могла вернуть меня в строй, проверив, как нога держит нагрузку. Но сначала должна была затянуться рана. Её слово действовало, только пока я оставался на «Кряже». Через четыре дня меня собирались отправить на станцию. Там решать будут другие, а поисковая группа продолжит работу — без меня.

Палыч мог включить меня в состав группы, но не имел права выпустить без медицинского разрешения. Он предложил оформить меня на верхние работы. Для зарплаты это подходило, но для стажа не давало ничего.

Я снова зашёл к Гришиной и спросил, нельзя ли пройти проверку раньше и решить вопрос уже в эту вахту. Она вывела на экран снимок и повернула его ко мне.

— Вот здесь края ещё расходятся под нагрузкой, — сказала она. — Выпущу сейчас, рана откроется — потеряешь больше!

Я посмотрел на снимок. У меня была просьба, у неё — участок незажившей мышцы. Спорить с этим было нечем.

Потом снова к Палычу. Он выслушал до конца и подвинул ко мне пустой планшет.

— Если найдёшь способ начислять открытый стаж внутри носителя — подпишу первым.

— Не найду.

— Тогда лежи. — Он забрал планшет и убрал его под мышку. — Знаешь, на твоём месте я бы тоже ходил. Но легче от этого никому не станет, и тебе в том числе.

Капитан Ремезов выслушал меня, не отрываясь от сменного плана.

— План я перекрою, «Двойку» у борта оставлю, место без нагрузки найду. Могу даже сам подтвердить, что ты в шлюз не полезешь. А решение врача отменить не могу. Не моя подпись.

Запрос включили в ближайший исходящий пакет вместе с отчётом по находке, медицинскими данными и ведомостью рейса. Живой связи между системами не было. К тому времени, когда ответ мог вернуться, квартал уже был бы закрыт, а я — списан на станцию.

Список людей, к которым я мог обратиться, оказался коротким. За полтора дня я обошёл всех. У каждого нашлась причина отказать, и каждый отправлял меня дальше.

* * *

Надежда кончилась, и я решил, что хотя бы высплюсь. Не дали. За переборкой начали перемещать тяжёлое оборудование.

Сначала дважды прогнали подъёмник. Потом загремели тележки, кто-то потребовал убрать шланги с главного прохода, и сразу трое объяснили ему, почему шланги лежат правильно.

Док разведсудов находился через два отсека от лазарета. На участке с баками откачку закончили, смены убирали насосы и шланги. Для обычной разгрузки суеты было слишком много.

Я прислушался.

— Платформу сюда. Нет, сюда — значит к подъёмнику.

— Она там проход перекроет.

— А если тревога?

— За тревогу мы не отвечаем, это к офицеру палубы.

За дверью лазарета прошли несколько человек. Шли в ногу, у входа не задержались. Потом кто-то проверил внутреннюю трансляцию, и под потолком зашипел динамик.

— Экипажу на местах построиться в доке разведсудов через двадцать минут. Форма рабочая, чистая. Старшим смен проверить списки.

Динамик щёлкнул и затих.

Я подождал продолжения. Его не было. «На местах». Значит, меня это не касалось: моё место сейчас — койка.

На тумбе лежал планшет. В служебных сообщениях — схема построения и время сбора. Персонального вызова не было.

Я открыл список.

Первым в нашей группе стоял Палыч. Ниже — Дрозд, Севка и остальные. Моего имени не было. В конце отдельным блоком значились дежурные, которых оставляли по постам.

Лазарета в списке тоже не было.

Дверь открылась. Дрозд вошёл уже в чистой робе и остановился, увидев планшет у меня в руках.

— Ты чего не собираешься?

— Меня нет в списке.

— Ты к представителю пойдёшь? — Дрозд освободил проход, словно я уже согласился. — Или правда будешь лежать и через переборку слушать?

— Иди уже. Палыч ругаться будет.

Дрозд ещё секунду стоял в проходе.

— Костыль возьми!

— Я не собираюсь.

— Тогда пусть здесь стоит.

Он достал складной костыль из-за шкафа, разложил и поставил у койки. Ушёл.

Список составляли по текущему строю. Я числился в лазарете. Тот, кто сводил фамилии, взял действующие смены, добавил дежурных и отправил капитану. Всё было сделано правильно. Просто строка с моим именем находилась в другой ведомости.

Та же строка стоила мне премии в расчётной таблице.

Я открыл запрос Кости. Статус оставался прежним: принят к отправке.

Через несколько минут динамик включился снова. Голос был чужой и слишком чистый для старых корабельных громкоговорителей.

— Экипаж носителя «Кряж». Дом Тарвиц приветствует вас в закрытой системе. Представительский борт прибыл для проверки отчёта по находке и осмотра груза. Дом благодарит экипаж за работу, выполненную в срок и без потерь.

Пауза вышла такой, какая бывает в тексте, написанном заранее.

— Отдельно дом отмечает значение находки для планов текущего года.

Потерь действительно не было. Я в них не попадал.

Моего присутствия для всего этого не требовалось.

Я посмотрел на имя представителя в объявлении. Он сейчас был в двух отсеках от меня. Следующий человек, который мог решить вопрос, получит наш пакет через несколько суток.

Я спустил ноги с койки. Пол под правой ступнёй оказался дальше, чем я рассчитывал. Ногу прострелило до колена. Я посидел, пока боль не стихла до уровня, на котором с ней можно договориться.

До дока разведсудов — две переборки, лестница на один пролёт, двадцать семь метров коридора.

Гришина разрешала вставать только по необходимости. О таком случае мы не договаривались.

Ремезов мог решить, что человек, самовольно покинувший лазарет и прервавший церемонию перед представителем дома, больше не нужен на его корабле. Тогда спор о рейсе заканчивался вместе с работой. Но мысль уже завелась, и выкинуть её не получалось.

Я подтянул ботинки к койке. Сначала одежда. Нижняя рубаха. Штаны — через больную ногу, потом через здоровую. В рабочий ботинок ступня вошла, когда я ослабил верхние фиксаторы.

Роба. Планшет с номером обращения — во внутренний карман. Медицинский браслет я сначала повернул меткой внутрь, потом вернул как был. Костыль стоял у койки. Я взял его.

До двери, направо, лестница. У платформы нужно встать так, чтобы меня услышали. Дальше — одна фраза. Оставалось её придумать.

«Прошу пересмотреть медицинское решение» не подходило: человек с представительского борта медициной не занимался.

«Прошу выплатить премию» — тем более. По деньгам запрос уже подан, и, если бы речь шла только о них, я мог дождаться ответа лёжа.

Мне нужна была работа. Часы открытого стажа.

Я повторил про себя:

«Прошу оставить меня в команде».

Поднялся. У двери пришлось остановиться и переждать слабость. Потом я вышел в коридор.

Людей не было. Всех, кого можно было снять с постов, увели в док. Освещение перевели на полный режим, проходы освободили от кабелей и ящиков. Из-за закрытой переборки впереди доносился голос.

До лестницы дошёл нормально. Подъём дался труднее. Перенёс вес на руки, поднялся, выпрямился и только после этого открыл следующую дверь.

В доке стоял весь свободный экипаж «Кряжа».

Людей выстроили в четыре ряда перед грузовым подъёмником. Сам подъёмник подняли на полметра и использовали как платформу. Ограждение сняли, по краям остались гнёзда стоек и жёлтые полосы грузовой разметки.

Позади платформы — шесть баков. Их уже сняли с объекта, очистили снаружи и закрепили в транспортных рамах. На серых корпусах шла старая маркировка Т-11. Новые пломбы и контрольные датчики выглядели рядом с ней почти игрушечными.

Говорил капитан Ремезов:

— …Марцелл Тарвиц, от главной семьи дома. Прибыл лично, чтобы передать благодарность экипажу.

Имя прошло по доку без реакции. Люди и так знали, кто перед ними. Я знал его только по строке в объявлении.

Человек на платформе держался так, как держатся те, кому никогда не приходилось работать в наклон: спина прямая, плечи развёрнуты, вес равномерно распределён на обе ноги.

Ткань его одежды под рабочим светом оставалась матовой, и пыль, которой в доке хватало на всех, к ней не липла.

Я остановился у двери.

Ремезов отступил к краю платформы, к двум людям с представительского борта. На воротниках обоих виднелась тонкая синяя окантовка. Жёлтую я видел лишь раз в жизни, в порту, когда наш носитель три часа продержали на дальнем маяке, пока чужой борт не отошёл от причала.

Марцелл Тарвиц повернулся к строю.

Говорил он кратко, без планшета и пустых обещаний о том, как находка изменит чью-то жизнь.

— Дом благодарит капитана Ремезова за организацию рейса, — произнёс он. — Отдельно — техническую смену: откачка проведена без нарушений и задержек. Отдельно — поисковую группу: объект найден в непростых условиях.

Руки я разглядел, когда он указал на баки. Ни мозолей от работы, ни мелких ожогов от инструментов, ни сорванных ногтей. На левой руке поблескивало узкое кольцо без камня, слишком свободное для этого пальца.

На паузе он машинально убрал со лба упавшую прядь тыльной стороной кисти, не сбившись с мысли.

Его взгляд скользнул по строю, словно сверяясь с невидимым списком.

— Внимательность и инициатива на каждом участке работ. Дом видит в этом не удачу, а подготовку экипажа. Дом благодарен за проделанную работу.

Меня не упомянули.

В его словах всё сходилось. Группа нашла объект. Команда подняла груз. Носитель вывезет его из закрытой системы. Для отчёта этого было достаточно.

Я мог остаться у двери. Церемония завершилась бы, списки закрыли, представительский борт отстыковался. Запрос на премию ушёл бы вместе с остальными пакетами. На станции я дождался бы новой комиссии.

За годы работы такая задержка ничего не решала. Год из таких задержек и складывался. Терять ещё один квартал я не хотел.

Я вошёл в док.

Первые ряды меня не заметили. Последний ряд развернулся почти сразу. Головы начали поворачиваться одна за другой. Марцелл уловил движение и прервался на полуслове. Теперь на меня смотрел весь док.

До платформы оставалось десять шагов. Я преодолел шесть, поставил костыль и остановился.

— Прошу оставить меня в команде.

Стало тихо. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидал, — последние слова эхом отразились от пустых гнёзд разведсудов.

Раздражения на лице Марцелла не появилось. Он лишь перевёл взгляд на капитана.

Ремезов осмотрел меня, сделал полшага вперёд. Повернулся к Марцеллу и заговорил громче, чем требовалось в этом доке:

— Ортвин Нечаев, ходок поисковой группы. После ранения находится в лазарете. — Он замялся. — Проход нашёл он. И… находку…

Полным именем меня не называли, наверное, с медкомиссии.

— Я вас выслушаю, Нечаев, — произнёс Марцелл. — Но сейчас, с вашего позволения, закончу.

Отказа в этом не было. Согласия тоже.

— Да, спасибо.

Я остался сбоку от строя. Поднялся слишком рано? Он обещал выслушать. Я повторил это про себя и крепче сжал рукоять костыля.

Марцелл продолжил. Теперь он говорил об оформлении находки и сроках вывоза. Мне казалось — прошло минут десять, хотя на планшете значились две.

Дрозд встретился со мной глазами, посмотрел на костыль и чуть кивнул.

— Находку зарегистрируют за экипажем «Кряжа» и поисковой группой, — говорил Марцелл. — Документы подготовлены. Каждому участнику работ дом выдаст благодарственный лист.

Марцелл помолчал, давая стихнуть шороху в строю.

— Кроме того, — продолжил он, — полагаю правильным назначить экипажу внеочередную премию. Капитан, подготовьте список всех, кто участвовал в рейсе. Без разделения по сменам.

Ремезов на долю секунды задержал ответ.

— Будет сделано.

Марцелл перешёл к следующему пункту, будто премия стояла в плане с самого начала.

По строю прошло движение. Никто не заговорил, но люди чуть выпрямились, кто-то повернул голову к соседу. Палыч остался неподвижен, только угол рта дёрнулся.

На все его слова ушло меньше времени, чем у меня — на дорогу до расчётного отсека.

Марцелл поблагодарил экипаж ещё раз и спустился по двум ступеням. Ремезов объявил церемонию завершённой, но строй не распустил: люди ждали, пока представитель дома уйдёт первым.

Марцелл обменялся с капитаном несколькими словами и повернулся ко мне.

Вблизи он оказался немногим старше Севки: сухое лицо, длинный прямой нос, глубоко посаженные светлые глаза, которые почти не менялись, когда он улыбался.

— Нечаев?

— Да.

— Мне объяснили, — начал он, — что из-за ранения вы потеряли квартальную выплату.

— Так и есть.

— Я распоряжусь выплатить всё в полном объёме. Квартальную и отдельную надбавку за находку.

— Спасибо.

Деньги я собирался взять. Отказываться от них после всех пройденных кабинетов было бы позой, а на позы у меня не осталось сил.

— Но просил я не об этом. Допуск выдаст врач. Мне нужно, чтобы до допуска не забрали место в группе.

— Тогда пойдём. — Марцелл опустил взгляд на мой костыль. — По дороге объяснишь.

Он развернулся к выходу из дока, и я последовал за ним. Ремезов двинулся было следом, но у первой переборки Марцелл бросил, что вернётся к осмотру груза позже. Капитан остановился. Двое с представительского борта остались ждать у стены.

Дальше мы шли вдвоём. Куда — он не объяснял. Я не спрашивал.

На середине коридора пришлось остановиться. Марцелл сделал ещё два шага, обернулся и стал ждать. Я злился на свою ногу сильнее, чем в лазарете: там хотя бы никто не смотрел.

У шлюза представительского борта стоял человек в тёмной форме. Он открыл створку ещё до нашего приближения.

Я переступил порог. На «Кряже» каждый шаг отдавался в листах обшивки: по тому, как гремела палуба, можно было определить, идёт один человек или трое, тащат груз или просто спешат. Здесь пол не отзывался. Под верхним покрытием явно стояли демпферы или отдельная рама, не связанная с корпусом напрямую.

Створка за спиной закрылась с мягким щелчком. Замки вошли в гнёзда одним плавным движением, без обычной серии ударов.

Воздух ничем не пах. На корабле всегда есть свой особый запах: смазка, разогретая изоляция, фильтры, еда, сорок человек, которые неделями живут в замкнутом пространстве. Здесь воздух был прохладным и стерильным, будто его только что подали из нового баллона.