Илек помнит всё Часть 3

— Да, конечно, Батыр-ана. Только из Жарыка сразу на Восток выдвинулся. Там кому-то пшеницу убирать надо…

В ту минуту у пожилой казашки тревожно сжалось сердце...

Напротив села Ақкемер на крутом изгибе реки, вдоль обрывистого известнякового берега с одной стороны и пологого песчаного с другой, на сотни метров тянется полоса мелководья. Прибрежье здесь абсолютно голое: ни деревца, ни кустика, ни камышинки и ни одной тростинки. На этом участке Илека из года в год весеннее половодье устраивает страшные и опасные водовороты. В пучине темно-бурых вод и ледяных глыб перемалывается все и вся. Не самый подходящий уголок для многолетних растений. Бурные вихри паводков смывают и уносят с собой плодородную почву. На пологой стороне не растет даже трава. Широкий песчаный пляж. Максимум по колено глубиной ровное дно мелководья усыпано хрустящим, желтым, похожим на зерна пшеницы песком и мелким гравием. Течение практически отсутствует, хотя неподалеку отсюда на дне реки бьют многочисленные родники. В тихой зеркальной глади воды отражается голубое небо, придавая ее поверхности бирюзовый цвет. Летом на перекате охотно резвится сельская ребятня. Для них должно быть настоящим блаженством — среди жары нырять и плавать в освежительной своей прохладой воде. Подобно подрастающим гусятам и утятам, наверняка забывая о времени и о пространстве, малышня плескается на речке с утра и до позднего вечера. И только лишь чувство голода на закате дня в состоянии разогнать их по домам. Вооружившись обрывками тюлевых занавесок, а то и просто используя свои платьица да рубашонки, детвора на отмели часто охотится за пескарями. Поблескивая своей чешуей, стайки мелких рыбешек юрко снуют вокруг и внутри наполовину занесенной песком огромной ржавой трубы. Неестественный для общей природной идиллии кусок металла является свидетелем неудачной попытки соорудить тут переправу. Очередной паводок снес и размыл высокую глиняную дамбу, погнул и развернул наискось по течению проточную трубу плотины. Насколько помнят старожилы, здесь всегда находился речной брод. Пешком, на подводах, а позже уже и на тракторах да грузовиках сельчане в этом месте переправлялись на другую сторону Илека, в направлении населенных пунктов Восток, Леваневское и Шевченко. Утренние облака над поселком оказались случайными, заблудившимися небесными овечками. Погоняемые теплыми лучами непривычно щедрого для начала ноября солнца, они быстро разбежались по бескрайнему казахстанскому поднебесью. День обещал быть почти по-летнему жарким.

На достаточно высокой скорости, с глухим, тяжелым ревом мотора, брод стремительно миновал красный «Жигули» — ноль седьмой. Машина, утопая почти до середины колес, уверенно рассекала толщу воды, поднимая веера брызг и оставляя за собой дрожащие водяные борозды. Игравшие на мелководье дети с визгом бросились врассыпную. Выбравшись на берег, автомобиль, фыркая и захлебываясь, с трудом одолел крутой подъем в низине между двумя высокими известняковыми кручами и двинулся по уходящей в степные холмы извилистой дороге. За ним тянулся столб пыли. Порывом ветра с головы Дәмежан сорвало легкий ситцевый платок. Но она, кажется, даже не обратила на это внимания. За рулем сидел ее сын Ержан. Мать с сыном мчались на Восток. Хотя «мчались» — это было бы слишком громко сказано. Карагуловы ехали, насколько позволяла дорога, где каждая кочка напоминала о суровости этой земли. Колея гусеничных следов, оставленных весной трактором, прошедшим летом окаменела так, что дорога походила на стиральную доску. Машину трясло. Ержан с трудом удерживал руль.

— Мама, держись крепче! — перекрывая гул мотора, крикнул он, преодолевая очередной ухаб.

Пришлось свернуть в степь, где трава давно выгорела на солнце, а остатки жнивья жалили, как иглы. На горизонте показалось поле, где красный комбайн уже пожирал золотые стебли пшеницы. Это был урожай их семьи, их надежда, их труд. Вблизи стояли два грузовика и уазик полевой окраски. Между ними виднелись темные фигуры пятерых мужчин. Не доезжая, Дәмежан чуть ли не на ходу распахнула дверцу и вывалилась на пшеничное поле. Высокие стебли хлеба доходили ей выше пояса. Раскинув руки, Батыр-ана смело направилась наперекор огромной машине. Маленького роста, простоволосая женщина шла прямо навстречу ревущему монстру. Зловещие мотовила жатки уже готовились сомкнуться, как челюсти, но она не отступила ни на шаг.

— Не пущу! — кричала Дәмежан так громко, что голос ее, казалось, разрывал густой воздух. — Это наш хлеб!

Из-за гула работающего мотора вряд ли кто мог услышать ее слова. Низкая ростом Батыр-ана продолжала кричать, бесстрашно приближаясь к зловеще вращающимся мотовилам пятиметровой ширины жатки. В кабине комбайна молодой механизатор, белокурый Федор, растерянно оглядывался то на кричащую женщину, то на грузовики и уазик, где стояли его «работодатели». Он не мог разглядеть их лица из-за расстояния, но и не хотел — и так знал, что они грозно машут руками, требуя продолжать. Федор заглушил мотор и спрыгнул на землю.

— Феденька, да что же ты творишь? Соседей грабишь! — рыдала женщина, приближаясь к нему. — Неужели ты забыл, как я тебя мыла и кормила, когда твою маму в больнице оперировали?

— Батыр-ана, я… Я не хотел. Мне сказали, что это ничье поле, что оно заброшено. Я думал… я не знал, что это ваше.

Его оправдания были прерваны злобным криком одного из подоспевших старших сыновей соседей.

— Эй, Рыбак, немедленно заведи мотор, — выкрикнул он, направляя двустволку на Федора.

Федор, дрожа, отступил на шаг назад.

— Не могу, не могу… — еле слышно произнес он и сорвался с места.

Как вспугнутый заяц Федор побежал прочь, оставляя комбайн. Братья Исины с угрозами поклялись, что он за это заплатит, и скрылись на своем уазике вместе с грузовиками…

Сестры Карагуловы, Света и Служан, в это время нашли другого механизатора. Из бывшего совхоза имени Димитрова к ним на помощь уже спешил одноклассник Ануарбека Раймкулова — опытный комбайнер. Его тоже попытались остановить. Те же люди, те же угрозы, та же уверенность в безнаказанности. Но этот человек оказался не из пугливых.

— Там, где мне довелось сидеть… — сурово сказал он, медленно доставая нож. — Ну, кто первый? Подходите.

Желающих не нашлось. Поле удалось отстоять. Урожай в тот год выдался небывалым. На вырученные деньги тогда можно было купить не меньше четырех квартир в областном центре. Как и обещал перед смертью старший брат Саған, сестре Служан досталась одна из них.

— Я впервые в жизни своими глазами увидела, что хлеб, зерно — это настоящее богатство, — часто вспоминает Служан Мырзашевна…

Переводчик Исенгалиев

Кто бы мог представить, что дети и внуки некогда уважаемого Нурлана Исенгалиева, человека, известного во всей округе, станут олицетворением хаоса и беспредела? Этот человек, чья жизнь была связана с судьбами множества людей, оставил глубокий след в истории края, но, увы, его наследие оказалось мрачным.

Нурлан Исенгалиев впервые появился в этих местах в роли переводчика при царском офицере. Это были смутные времена столыпинской реформы, когда у местных баев отнимали их родовые земли, отдавая их переселенцам. Именно тогда судьба свела Нурлана с Баймухамбеком Шукеновым, знатным баям, чьи владения простирались вдоль живописных берегов реки Илек. Главной жемчужиной его земель была зимовка напротив белоснежных известняковых круч, которые в народе называли «Ақ Кемер» — «Белый пояс».

Нурлан, будучи человеком невысокого роста, с худощавым, но ловким телосложением, производил впечатление человека угодливого, но проницательного. Его серо-коричневая шинель из грубого пехотного сукна, всегда начищенные медные пуговицы и треснувшее пенсне стали его неизменными атрибутами. Многие замечали его склонность к льстивости и подобострастию, но это вовсе не умаляло его значимости в глазах местных жителей. Он умел находить подход к каждому, балансируя между интересами власти и нуждами народа.

Судьба Нурлана в последующие годы тесно переплелась с судьбой Аккемира. Когда в годы строительства железной дороги рядом с этими местами появилась станция, Исенгалиев одним из первых перебрался сюда. Благодаря своей коммуникабельности и знанию двух языков он сумел занять важную должность начальника станции.

Его кабинет напоминал маленький оплот аккуратного порядка: бумаги стопками, чернильница всегда наполнена, а календарь на стене отмечал каждую дату важных визитов проверяющих.

Его роль изменилась, но суть осталась прежней. Теперь он льстил не царским чиновникам, а партийным функционерам. Если в царские времена он смотрел снизу вверх на белых офицеров, то теперь с тем же усердием выплясывал перед инструкторами райкома. Его красный галстук — единственное яркое пятно в облике — был завязан всегда на удивление ровно, как будто это был символ его преданности новой власти.

семья Каролины и Эрвина Оккерт

Потом он станет председателем сельсовета. А когда вблизи станции Аккемир создали совхоз «Пролетарский», Исенгалиев, всегда чувствующий, где теплее, перебрался туда и возглавил партийный комитет. Его навыки угодничества и манипуляции сделали его незаменимым. Он усердно твердил о свете коммунизма, гремел лозунгами и зачитывал речи на собраниях, но в те же моменты умудрялся направлять все блага совхоза в свою сторону.

На первый взгляд, он казался человеком преданным делу социализма. Его речи о светлом будущем звучали проникновенно, а многочисленные собрания, проводимые им, вдохновляли аккемирчан. Но те, кто знал Нурлана поближе, поговаривали, что за фасадом партийной преданности скрывалась изворотливость, корысть и непреодолимая жажда власти.

Годы перестройки стали временем, когда истинная сущность Нурлана Исенгалиева и его семьи проявилась во всей красе. Его дети, воспитанные в духе безоговорочного превосходства и вседозволенности, объединились с двумя другими многодетными казахскими семьями, создали и возглавили банду “братьев Исиных”. Они взяли под контроль весь поселок, подавляя любое сопротивление. Исенгалиев, как поговаривали, не просто не осуждал их действий, но даже тайно поддерживал.

Бандиты держали в страхе весь Аккемир. Под их давлением аккемирчане теряли дома, имущество, а многие — даже надежду на будущее. Особенно сильно страдало немецкое население, которое в те годы массово эмигрировало в Германию. Немцы вынуждены были оставлять нажитое имущество и покидать родные места практически с пустыми руками.

Насилие, вымогательства, запугивания — все это стало нормой для поселка. Даже те, кто когда-то уважал Нурлана за его дипломатичность и умение налаживать мосты, теперь с горечью признавали, что его наследие стало катастрофой для Аккемира.

Белые известняковые кручи, давшие название этим местам, видели многое. Они молчаливо наблюдали, как уходят из поселка люди, как исчезает советская дружба народов, как разрушается жизнь тех, кто когда-то верил в светлое будущее. "Ақ Кемер" — символ чистоты и надежды — превратился в символ распада и утраты.

История Нурлана Исенгалиева и его потомков — это трагедия о том, как благие намерения могут быть омрачены человеческими слабостями, как один человек способен повлиять на судьбу целого края, но в то же время оставить след, который будет вызывать горечь у последующих поколений.

Отто с отцом Эрвином Оккертом

Большой дом Исенгалиевых возвышался в самом центре села, словно символ их могущества и статуса. Это был не просто дом, а настоящий особняк, почти вилла, привлекающая внимание всех, кто проходил мимо. Высокий забор из прочного кирпича окружал владения, скрывая от посторонних глаз ухоженный сад с экзотическими деревьями и цветами. Ворота из кованого железа с изящными узорами казались неприступными, а сам дом, с его высокими окнами и балконами, вызывал у односельчан смесь восхищения и зависти.

Величественное строение снаружи и роскошное убранство внутри — все говорило о богатстве хозяев. Просторные комнаты были обставлены мебелью, привезенной из городов, украшены редкими коврами и дорогими картинами. На широком крыльце нередко сидели члены семьи Исенгалиевых, неспешно попивая чай из тонкостенных фарфоровых чашек, а по вечерам на участке за домом слышались звуки музыки и смех гостей.

Но так было не всегда. В советские годы Исенгалиевы жили куда скромнее, пряча свое благосостояние за серыми стенами обыкновенного сельского дома. Глава семьи, Нурлан Исенгалиев, будучи партийным работником, отлично понимал, что показное богатство может стать поводом для вопросов и неприятностей. Партия требовала скромности, и он не осмеливался бросать вызов этим негласным правилам.

Однако времена изменились. Разрушение советской системы принесло хаос, но для некоторых это стало временем возможностей. Исенгалиевы оказались в числе тех, кто сумел воспользоваться безвластием и общим разбродом. Их состояние выросло стремительно и необъяснимо. Односельчане шептались, что это богатство было нажито нечестным путем. Кто-то говорил о махинациях с совхозным имуществом, кто-то обвинял в откровенном воровстве. Однажды даже пошел слух, что на территории дома спрятаны ящики с ценностями и оружием. Но никто так и не осмелился проверить правдивость этих домыслов.

В годы горбачевской перестройки, а еще больше после нее, дом Исенгалиевых стал не просто символом их богатства, но и немым укором для тех, кто жил в разрухе и бедности. Каждый кирпич особняка словно напоминал о несправедливости, которая царила в новом времени. Люди проходили мимо, косились на величественные ворота, но внутри каждого теплел один и тот же вопрос: неужели все это — плоды честного труда?

День клонился к закату, окрашивая небо над Аккемиром в огненные оттенки. В просторном зале дома Исенгалиевых царила оживленная атмосфера. Здесь собралась практически вся мужская часть семьи, от самого Байбулата Нурлановича до его младших сыновей.

На самом почетном месте восседала небольшая группа гостей горской внешности: смуглые, с тонкими чертами лиц, высокими скулами и черными, словно уголь, глазами. Их строгие костюмы подчеркивали сдержанность манер, но уверенность в осанке и движениях выдавала людей, привыкших к власти и влиянию.

За щедро накрытым столом высились горы варенного, жареного и запеченного мяса: жирный бесбармак, куски баранины с хрустящей корочкой. На серебряных блюдах лежали наисвежайшие фрукты и овощи, завезенные из южных областей. Среди изысков выделялись ароматные дыни и персики, пахнущие летом. В центре стола красовался кувшин с кумысом.

Шла неторопливая беседа. Гости, оказавшиеся представителями чеченской диаспоры, рассказывали о своем освободительном движении. С их слов, цель была ясна: восстановление исторической справедливости, создание Ичкерской республики, объединяющей народы Кавказа под общим флагом. Возглавлял движение некто Амир Хусейн, человек, как они уверяли, мудрый и решительный, готовый противостоять любой угрозе.

— Наши горы — это наша свобода, — сказал один из гостей, высокий мужчина с седыми висками. Его голос звучал твердо, но не громко. — Без нее мы как орлы в клетке. Черкесская республика — это не только идея, но и долг перед нашими предками. Амир Хусейн всегда говорил: “Мы не против народов, мы против тех, кто пытается стереть нашу культуру. Еще раз хочу воздать хвалу Аллаху - за то, что Он среди стольких мусульман выделил нас и приобщил к тем, кто крепок в имане и верует так, как следует веровать! За то, что Он вывел нас на путь истины и укрепил нас в Исламе и имане, даровал нам выносливость, терпение и здоровье!”

Байбулат Нурланович внимательно слушал, слегка покачивая головой. Его взгляд изредка скользил по лицам гостей, а руки медленно вращали чашку с чаем.

— Вы правы, братья, — наконец заговорил он, голос его звучал уверенно, но с ноткой торжественности. — Мы, казахи, как никто другой понимаем, что значит бороться за свою землю, за свой язык. Ваше дело справедливо, и я поддерживаю его всем сердцем.

Он поднялся со своего места, обведя всех присутствующих взглядом.

— Мясо, зерно, техника, даже оружие — все, что нужно, будет доставлено вовремя. Мы — союзники. И вы можете рассчитывать на нас.

Гости, словно по команде, встали со своих мест, чтобы выразить благодарность.

— Пусть наш союз будет крепким, как наши кавказские горы, — сказал один из них, слегка кланяясь.

— И таким же вечным, как наши казахстанские степи, — добавил Байбулат, явно довольный произведенным впечатлением.

После торжественных речей ужин продолжился. Лились стилизованные похвалы: хозяева благодарили гостей за приверженность традициям и верность долгу, гости восхищались гостеприимством семьи Исенгалиевых. Насыщенный аромат крепкого чая смешивался с запахами мяса и специй, а за окнами уже сгущались сумерки, обещая, что ночь будет долгой.

Лилия Мерковская - Трифонова с детьми

Похороны золотой души

На ярко-голубом небе медленно плыла одинокая тучка, оставляя свою тень, похожую на серую кляксу, на глинистой поверхности бескрайней степи. Им обоим не за что было зацепиться: ни тучке в пустом поднебесье, ни ее тени на иссушенной летним солнцем земле.

Даже наоборот. К потерянному облаку привязался величественно паривший над ним беркут. Видимо, от скуки царь птиц уцепился своим зорким взглядом за одинокого спутника.

Орел не заметил, как под ними сплошную желтоватую равнину вдруг разорвала зеленая витиеватая трещина. Это была низина реки Илек, берущей начало в этих краях. Живительная влага многочисленных родников текла по естественному руслу с отвесными берегами, меняя свою ширину: от узких двух метров в верховьях до широких 150 метров в среднем течении. То здесь, то там вырисовывались белоснежные известняковые кручи. А песчаные обрывы почти сливались с выжженной травой пастбищ.

Илек, протянувшийся через невысокие каменные гряды Мугоджарского массива, оставит за собой пойму с множеством протоков и озер, прежде чем спустя более 600 километров соединится с великим Уралом как самый крупный его приток.

К середине лета палящее солнце до последнего стебля выжгло степь. Но долина Илека оставалась зеленым оазисом жизни, готовым утолить жажду, подарить прохладу и накормить людей и их многочисленные караваны верблюдов, табуны лошадей, стада коров и отары овец.

У истока реки, на ее крутом изгибе, напротив длинных белых известняковых склонов, раскинулось село Ақкемер.

Вот уже которые сутки подряд стояло безветрие и воздух был раскален невыносимым жаром. Спозаранку, не успев еще толком проснуться, босоногие сельские ребятишки убегали на речку. Благо, там сплошь и рядом из-под земли бьют ледяной воды родники.

Обычная для этих мест и этого времени года погода задолго до полудня загнала жаждущих тени и прохлады немногочисленных сельчан в самые укромные уголки жилищ. Были даже и такие, кто прятался от жары в глубоких погребах.

Придавленный зноем Ақкемер обезлюдел и сейчас напоминал знакомое нам по вестерн-фильмам, заброшенное и опустевшее поселение. От малейшего движения воздуха по улицам испуганно разбегались сухие клубки перекати-поле.

Лавируя между этими шарами, почти сливаясь по цвету с утрамбованным песком и глиной грунтовой поселковой дороги, тенью промелькнула рыжая кошка. Она спешила в сторону одиноко стоящего на пустыре, выложенного из силикатного кирпича, дома. Слева от нее осталось здание железнодорожного вокзала и прилегающий к нему круглой формы сад. Справа располагалось древнее мусульманское кладбище - на казахском - зират. Высокие, небесного цвета купола надгробий, многочисленные каменные ствольные стелы и мемориальные ограды виднелись издалека.

семья Тулегеновых

В надежде уловить свежий бриз, двери дома стояли нараспашку. Но своевольная кошка забралась внутрь через открытую форточку. На деревянном полу комнаты в лучах падающего в проем окна солнца мелькнула ее тень.

Она застыла рыжим пятном на широком, окрашенном голубой краской, деревянном подоконнике. Боком прислонившись к ржавой жестяной банке, из которой торчал полузасохший бледно-зеленый столетник, кошка навострила уши.

Из глубины комнаты доносились тяжкие человеческие стоны. Домашнее животное жалобно мяукнуло в ответ. Застоявшийся воздух пропах смесью карболки и корвалола. В правом углу помещения, под висящим на стене гобеленом с изображением пятерых оленей у водопоя, на железной кровати, тяжело и в болях умирала пожилая женщина. Длинные, смолистого цвета волосы веером разбросало по белоснежной наволочке подушки. На сморщенном лбу умирающей выступали крупные капли пота. Часть их, как только лицо страдалицы в судорогах передергивалось от очередного приступа боли, ручьем стекала в глубокие коричнево-лиловые впадины ее глаз, а потом дальше — на темную поверхность впавших щек. Загорелая кожа казашки по контуру скул казалась вылинявшей. Истощенная и сухая, почти прозрачная, она была не в состоянии скрывать цвет выпирающих костей.