Роман-новеллы: от ношения

— Кое-что у тебя сегодня спрошу, — сказал Вадим. Он стоял на пороге квартиры Полины.

— Меня можно поцеловать, — ответила она.

— Я не об этом.

Он не сделал рывок к ней навстречу. Она не посмотрела на него манящим, приглашающим взглядом. Они переглянулись, и она, опустив глаза, протянула руку, чтобы забрать у него пиджак и повесить в шкаф.

Улыбнулась. Отошла.

Он переобулся в тапки и прошёл в комнату.

Она отошла, чтобы налить на двоих чаю. Он ждал её. Смотрел в окно.

— Итак, твой вопрос…

— Как много значит слово, произнесённое вслух? — спросил Вадим.

— Ровно столько значит, сколько говорящий в него вкладывает.

— Может, у тебя есть какая-нибудь история об этом? Как один твой знакомый однажды ляпнул что-то в компании людей, а его услышали. И что-то такое закрутилось, началось, что он…

— Пришёл домой под утро? — перебила Полина.

В то утро и она была раздражена. Точнее, как она это определяла — её чувствительность была повышена. Слух обострился, зрение выдавало такую палитру, что трудно было смотреть.

— Нет. Тебе тяжело слушать?

— Не тяжело, мне странно, — призналась она.

— Давай так…

Он встал и взял её за руку. Увёл из уголка, где они привыкли сидеть. Плюхнулся на мягкий коврик в углу комнаты. И похлопал ладонью рядом с собой.

— Не нужно чая сегодня. Садись рядом. Здесь тихо и спокойно.

— Мне подходит.

Они сидели на полу и молчали. Смотрели в разные стороны. Думали каждый о своём.

— У меня нет такой истории.

— Какой?

— Не знаю, — ответила Полина, — ты мне скажи. Какой у меня нет истории, где мой друг что-то ляпнул в толпе людей. И что-то закрутилось, что…

— …что начало меняться и рухнуло на следующий день, — закончил за неё Вадим. — Что всё, что он нарабатывал, скапливал за всю жизнь, рухнуло. Система рассыпалась. Ей подбили всего одну опору. И всё рухнуло.

— Прямо всё?

— Рухнули планы и мечты.

— Это были нужные планы и хорошие мечты?

— Тебе говорили, что ты умеешь задавать правильные вопросы?

— Постоянно.

Его история, сцена шестая

Я провожал Наташу пешком. Мы проделали вместе большой путь. К месту, где она жила, мы подошли, когда уже стемнело. Самая обычная дверь. Не из тех, возле которых обычно в Голливуде происходит что-то судьбоносное. Я даже не помню, какого она была цвета. Видимо, серая.

— Хороший был день, — сказала Наташа. — Спасибо тебе!

— Да. Неожиданный. Держи мою визитку.

— Если ты устал, хочешь воды, мы можем подняться. В общей зоне с собаками быть можно. Это хостел.

— Нет, мы пойдём потихоньку. Я знаю маршрут короче. На обратный путь у меня не уйдет весь день. То есть ночь.

— Ну да, точно. Фред, дружище, пока! — сказала Наташа и скрылась за дверью.

Может быть, она смотрела на меня из окна комнаты. Наблюдала, как мы с Фредом неспешно пересекаем двор. Мы свернули за угол, и мне пришло сообщение: «Добрый путь». Я готовился именно к такому. Кивнул. Отвечать не стал. Жест вежливости с её стороны. И честность с моей. Я был ей благодарен, но писать об этом… у меня мёрзнут руки.

— Эй, ты что, влюбился? — окликнул меня Олег.

Кажется, я зазевался. Или он так подумал. Я стоял на лестничной площадке у лифтов и смотрел в окно, дожидаясь, когда мне откроют дверь. Внезапное приветствие вопросом вычистило все мысли из головы.

— А, я? Нет! У тебя здесь двадцать четвёртый этаж. Так необычно. Давно не был на такой высоте от земли. Засмотрелся.

— Ну, ты заходи.

Я внёс правки в квартирный проект Олега. Как и договаривались, встретились у него, чтобы работать дальше. Я был доволен тем, что получалось. Разговор о лофте шёл легко. Я ожидал, что вопросы будут именно в тех местах, где я их и услышал. Деловой тон снова перешёл в дружеский: когда есть понимание в работе, можно переходить и в дружбу. Если люди слышат друг друга, что ещё для тёплого общения нужно.

В беседе я вспомнил вопрос, которым Олег встретил меня. Он ворочался во мне, и, хотя я воспринял его как шутку, он зачем-то решил во мне прорасти и вытащить откуда-то ответ.

— Интересно, что ты спросил, не влюбился ли я. Я тоже недавно задавал себе этот вопрос. С облегчением обнаружил, что ответ отрицательный. Когда уже изобретут тесты, чтобы мы точно знали, произошла химическая реакция «влюблённость» или нет. Зародился ли этот вирус внутри невинного тела…

— Не влюбился… А я уж понадеялся, что сегодня у меня к чаю и дизайн-проекту лофта добавится красивая история.

— Я, наверное, о работе думал. О нашем проекте. Поэтому к чаю есть дизайн.

— И ты любишь это дело. Влюблённый в проект смотрел в окно, тоскуя о нём. Я счастлив за вас, ребята, — сказал Олег.

— Смеёшься? Мне это нравится. Но ты не слишком промахнулся. Что-то недавно случилось. Ну… если честно, ни о чем… Встреча. Недоразумение. Такое нечасто со мной. Поэтому я запомнил.

Со дня прогулки прошло две недели. Я так и не ответил на сообщение. Наташа тоже молчала. Мостик времени между нами увеличивался. Но я почему-то думал о ней иногда.

— Вот это уже интереснее! И жизненнее. Что за «Недоразумение»? — спросил Олег.

— В светлой куртке.

— Интересно.

— С радио.

— Вот как! Что за радио?

— Да. Оно не местное.

— Брось, мне всё равно. Она. О ней расскажи.

— Тебе зачем? Следователь… Рост примерно сто семьдесят пять, цвет волос… Светлые какие-то, но не белые. Глаза серо-голубые. Смеётся всё время.

— Над тобой?

— Почему надо мной?

— Вадь, ты что напрягся? Давай с проектом ко мне на кухню, — Олег встал. — У меня там тоже окно есть, в тот же двор. Будешь из него свою светловолосую в светлой куртке высматривать.

— Она в другом городе живёт. И она не моя. Я ей даже на смс не ответил.

— Интересно. Ловелас ты?

— Что? Нет! Чаю мне нальёшь? Не было ничего. Мы гуляли только. Всё было так просто и легко, что я даже не хочу утяжелять это каким-то там продолжением. Междугородними отношениями, вокзалами. Сообщениями: «Доброе утро», «Сладких снов».

— «Целую, Зая», — добавил Олег.

— Вот-вот. Всё было так легко и прозрачно, без намёка на флирт и обязательства. Кажется, я смеялся целый день. Мы с Фредом…

— С кем? Успокой меня. Это же не её имя? Редкое.

— Фред. Собака моя. Пёс огромный. Маламут.

— Вадю-юша, как романтично. Так славно и гладко всё началось, — потянул Олег. — Мне нравится эта история.

— Не пойму твою магию. Почему я тебе всё это рассказываю?

— Я подожду продолжения. Пусть оно будет… Или нет. Но ты мне что-нибудь о ней ещё расскажи.

Мне захотелось перевести тему. Я поставил ноутбук с проектом на высокую стойку. Начал всматриваться в детали. Я отвлекал, отвлекал, отвлекал себя работой от пустого, как мне тогда казалось, разговора.

— Здесь картины по стенам? — спросил я. — Вот здесь, в гостиной. Какой ты стиль хочешь? От этого зависит цвет пола в этой зоне и освещение. Какое? Подсвечиваем каждую? Или много?

— Это фото.

— Твои?

— Мои работы. Да. Формат А4, А3. Разные. Без особой системы распределения.

— Понял. Сделаю. Есть идеи.

— Уже?

— Ну да. Это же моя работа! У нас же с ней любовь. Помнишь? А по любви оно всегда так. На фото люди?

— Да. Я фотографирую…

— Как меня тогда? На концерте.

— Точно!

— И я там буду?

— Пока не знаю.

— Недоволен полученными снимками? Я становлюсь любопытным. Перебей меня в любой момент. Но я хочу знать. Ты помещаешь в гостиной партнёров по бизнесу? Друзей? Товарищей по концертам? Всех, чьи имена начинаются с гласных?

— Стоп, творческий поток! Я там помещаю… Не хочу, чтобы это звучало… Понимаешь, я ищу. Я кое-что ищу. Что ищут многие. Почти все, — Олег остановился. — Ты прав, знаешь, этот вид из окна о чём-то рассказывает и мне. Можно зависнуть, вглядываясь. Давай так… Я понимаю, что переводить тему глупо.

— Олег, ты можешь не рассказывать. К чему эти интриги? Скажи — надоел, отстань. Или — не будем об этом.

— Понимаешь, Вадь, я впервые об этом рассказываю. У меня такой способ поиска. Я не показываю никому эти фотографии. Не рассказываю пока о них… Не делай такие глаза. Там никакие не шедевры, если ты об этом. И нет обработки никакой. Там просто в каждой фотографии история. Мне почему-то хочется тебе рассказать сейчас. Почему-то хочется доверить тебе. Наверное, устал в себе носить. Столько лет уже…

— Видимо, магия доверия в обе стороны работает. Ты можешь рассчитывать на меня.

Я ушёл в мысли. Как же мало можно сделать через слова. Ещё меньше через рисунок. Вот почему — и это круто — я выберу для новой зарисовки своей жизни слова. Я зарисовываю свою жизнь, как комиксы карандашом. А этот непонятный эпизод я буду записывать. Пусть родится роман. Я подумаю. Я подумаю об этом позже. Сейчас вернусь к Олегу. Он всё ещё стоит у окна и что-то пытается выразить. Отчего-то смущен чертовски, но не напуган. Значит, скелеты в его шкафах раньше не были живыми людьми.

Он обернулся ко мне. И, видимо заметив в моих глазах искру озарения, которая относится не к нему, но к моей идее, решился.

— Пора. Точно пора. И сегодня отличный день для первой истории. Допивай чай, а лучше бери с собой. Идём в комнату, я тебе кое-что покажу. Я ещё в прошлый раз собирался, настраивался, но то всё твои концертные флюиды. Сейчас я осознанно готов. Пойдём. Приготовься увидеть жизнь.

Я выслушал его историю и вернулся домой. Я взял новую чистую тетрадь и ручку, но не карандаш. Я пригласил свою героиню на первую чистую страницу. Я хотел звучать её голосом. Я хотел быть наивным и простым. Я хотел позволить себе то, что мужчины обычно не позволяют. Я начал записывать.

Садись со мной. Подышим вместе.

Ладошка в ладошку… Не в мою, а в свою… Впрочем, неважно. Важно?

Ладошки.

Смеюсь. Настроимся. У нас серьёзное дело.

А что, если…

Что если оказаться в темнице Души в хорошем настроении? Например, с верными мыслями или под хорошую музыку?

Я хочу выйти из ловушки сознания.

Я могу сделать то, что будет делаться, и прикладывать усилие, чтобы отзываться на помощь пространства и идти вперёд.

Мне пора.

Нам.

Дышим.

С каждым выдохом мы всё глубже в пучине тёмного океана (у тебя грустно-серый и рыхлый) — вижу. Наши тела обмотаны нитями или тросами, шерстяными, колючими или хлопковыми, липкими, надменными.

Тело даёт реакцию — тянет, давит, сковывает. Это нормально.

Дышим.

Если видим себя со стороны — как мы, кстати, ничего? — входим в образ и чувствуем свои глаза внутри него. Они закрыты.

Это тело, разум и Душа в темноте океана — я.

Это тело, разум и Душа в вязкости океана — ты.

Полина начала думать о Вадиме. Она начала понимать, что скучает. Боль одиночества будила её по утрам. Она успевала благодарить и верила: «На этот раз пройду. На этот раз вызов долгожданный, желанный». Ей помогут стихи. Рваные, ценные, наполненные. Одиночество сменится уединением. Печаль танцует с радостью. Она выдыхает страх и вдыхает очарование жизнью. Это её выбор.

Она протянула гибкую руку к прикроватной тумбочке. Она открыла книгу на нужной странице.

Лирика

Как зарождаются чувства. Неровно… Как моя улыбка болезненно-сонная в твоём размытом объективе: «Я хочу запомнить день, когда я стал счастливее», — и кадр остался с тобой навсегда. А наши следы смывает вода и ветер, который меняет план, и я звоню, но сейчас не туда.

Не в счастье.

В печаль.

Не ответят.

Подробно… Как твой рассказ обо всём, что здесь было. А мне интересно, я почти позабыла акценты и голосовые нюансы. Я слушаю медленно в радужном трансе. Слова понимаю. И смыслы. Детали. «Вот здесь», — и глаза по кивку побежали смотреть на подробности, что рассказали прогулки и все километры хромыми ногами. Мы знали.

Помедленнее… Нас обнимали печали прощания. Секунды сказали, что убежали, да мы не просили, чтобы нас ждали. Мы капли дождя — зашуршали, погнали, нас ветер тревожит… Постой. На прощание.

Я прикасаюсь. И я выдыхаю. Коснулись сердцами. И замолчали. А я улыбаюсь отвязно по-детски. На кончиках пальцев твоих мягких-резких. Осталась. Так было? Не знаем. Я всё сочиняю.

«Таксист, подождите, я на прощание…» — спустилось окно, ладонь покивала. Я не прощаюсь. Мы скоро…

…вновь по стеклу эти капли-туманы. Напишешь. Я знаю. Со мной безопасно. И я не волнуюсь.

У нас в скрытой точке обманы-бурьяны.

***

Как обычно, без предупреждения, без звонка. Стоит на пороге. Она открыла дверь, потому что собиралась выходить. Она ахнула, увидев его. Она одета по-уличному. Сколько он тут стоит? Почему не постучал?

— Куда-то собиралась?

— Я пришла. И я тебе рада. У меня есть чай.

— Пойдём погуляем, — сказал он.

— Тебе нужны мои истории сегодня?

Нам нужно отвлекаться. Смотреть в другую сторону, слышать другие голоса. Особенно когда навалилось и напугало. Когда жизнь ставит шах или это мы так воспринимаем. Когда поняли, что «доигрались», а дальше разгребать. Нужно браться, делать. Или нужно пойти, отдохнуть, выдохнуть.

— Отведи меня туда, где тебе было очень больно или страшно. Есть ли в городе место, где ты потеряла себя?

Она кивнула.

Путь был близким, но пешим. Они разговорились.

— Так, значит, я твой Джаз? — сказала она и улыбнулась.

— Запомнила, значит, — он улыбался тоже.

Улыбки обоих выглядели болезненно. Они это замечали. Но лишние вопросы — не их спутники.

— Мне нравится об этом думать.

— Пронзительная. Или нет. Нелогичная. Срывающаяся.

— Не получится подобрать эпитеты, пока в них оценки, — перебила она. — Люди разные. Я тоже. Но у них есть общее настроение. Вот у меня в твоём восприятии джазовое настроение.

Лирично-рваное, меланхолично-страстное. Какое настроение создаёт джаз? Сами музыканты, отвечая на этот вопрос, берут в руки инструмент: «Это джаз, — говорят они, останавливая игру, — теперь вы понимаете?» И человек понимает? Вот эта мимолётность бури впечатлений. Эта солнечная сторона тишины. Эта грозная поляна, где от чего-то спокойно… Видимо, гроза прошла, а новая нескоро. И сейчас время джаза. Время, когда не тронут, не прикоснутся, не отвлекут. Время джаза. Ему нужно время. Ей тоже нужно время.

— У меня мало времени, — выпалил Вадим.

— Осталось недалеко и недолго, — ответила Полина.

Он остановился и повернулся к ней. Взял за руку.

«Неужели поцелует?» — подумала Полина. Взглянула на его губы. Не почувствовала всплеска. Украдкой сжала губы, совсем чуть-чуть. Не тянутся к поцелую. Но что-то есть… Души целуются. Приятное ощущение, нежное осознание.

— Я не о сегодня.

— Ты прощаешься? Ты улетаешь? Навсегда?.. Я почему-то тебя перебиваю.

— Мне нужно лечь в больницу. Сложная операция, и я не знаю, как из неё выберусь.

Полина улыбалась. Тихой улыбкой жизни. Глаза были матовые, спокойные. Она не загадывала, но понимала, что этот образ, в который он так вглядывается сейчас, поможет ему выбраться из того запределья, куда отправят его медикаменты. Думала она быстро, но медленнее, чем её естество, которое уже приняло форму иконописную и замерло, давая собой насладится.

Они говорили о том, что он точно пройдёт, что путь красив и врачи виртуозы. Она больше слушала, не промелькнёт ли запретная для отправляющихся под наркоз тема. Не начнёт ли говорить о детстве, не закроет ли дверь в эту реальность.

Он говорил о многом. Рассказывал истории. Голос звучал особенно мягко. Дважды она свернула не туда, чтобы удлинить путь к месту боли. Ей хотелось слышать. Он приходил в себя, оттаивал. Она открывалась ему навстречу.

***

— Вот моё место боли — скамейка за домом, — она зашла во двор, где спинкой к скверу стояла одинокая лавочка. — На ней курьеры по утрам созваниваются по видеосвязи с матерями и болтают на весь двор, будят жильцов. Днём она пустует. Вечером нет.

— Это? — он подошёл. Сел рядом.

— Эту скамейку делает местом боли моё воспоминание, как я ждала на ней человека, а он и не думал приходить. Как я писала ему сообщения, умоляя простить, умоляя вернуться, — она сложила руки, начала потирать ласково большим пальцем тыльную сторону ладони. — Как я плакала. Он не выдержал меня. Он не вынес меня настоящую.

Нам однажды нужно вырасти. Для этого нужно сначала побыть ребёнком. В детстве не всегда получается. Приходится во взрослом возрасте. Быть ребёнком — дать себе возможность опереться на человека, которого мы любим. И быть самим собой, со всеми своими особенностями и странностями. Быть полностью и безоговорочно принятыми тем, кому доверяем. Так появляется возможность созреть эмоционально. Мы видим, что нас любят любыми. Мы можем делать выбор, а не только подстраиваться или демонстрировать…

У неё в детстве такой возможности не было, а тот, кто ушёл, прежде говорил ей и повторял много раз, что она ему нужна, такая, как есть, нужна — вся нужна. И она зацепилась, расслабилась и повисла тяжёлым грузом на нём, выпуская коготки, завораживая и отталкивая. Смеясь по-детски, истеря наотмашь, обнимая сладко, отталкивая что есть силы. А сила в теле и психике была уже недетская. Столько выдержала, столько была опорой для многих. Столько шла одна. Одиночество стало ядом. Общение — испытанием. Годы обступили и требовали решения. Рана болела всё сильнее.

Он позволил выразить себя, но не выдержал. Начал отвечать собой. Выражать себя ровно так же, как и она, — по-детски, яростно, звонко, болезненно. Два больших ребёнка в одной комнате. Связанные сильными чувствами. Оба умоляют, чтобы второй прекратил быть собой и срочно вырос, дал то, что ему так сильно — до слёз, до крика, до судорог — нужно. Очень нужно. Нужно!

Она плакала. Он ушёл. Она бежала за ним. Не догнала. Ушёл.

— Я сидела здесь. Было жаркое лето, а я мёрзла, — Полина улыбалась.

— Что было ещё?

— Я разрушалась. Господи… Если бы кто-нибудь тогда подошёл ко мне и сказал, что для того, чтобы стать той, кто я есть сейчас, мне нужно разрушиться и всё это пройти, мне было бы проще.

— Так скажи.

Полина прикрыла глаза: «Девочка моя… идём домой. Идём, я тебя согрею. Я тебе расскажу, что жизнь твоя — это не череда доказательств и попыток кому-то услужить. Это…»

— Её слёзы меня перебивают, — сказала Полина.

— Просто продолжай.

— Сначала скажи, зачем мы здесь и всё это делаем.

— Потому что сегодня так… — ответил Вадим.

Полина сделала глубокий вдох. Прикрыла глаза снова. Выдохнула: «Представляю… Я бы тогда тебя просто обняла. И ты бы почувствовала, что стало теплее. Я начала напевать на ухо приятную мелодию. Её слова как бы случайно срывались с твоих губ. Душа хотела жить. Ты это чувствовала, хоть и сопротивлялась. Я была рядом. Девочка моя, мы пройдём. Мы станем такими прекрасными, такими…», — Полина улыбалась. Диалог продолжался в тишине.

Скамейка. Четыре ножки. Дерево позади. Цветы-плющи обнимают ветви и свисают с них, будто бы дерево их вырастило. Красиво. Альянс. Удушливая пара. Обычный асфальт, бордюр, земля палисадника, поросшего травой. Угол дома. Крыша подвального помещения. Ни один художник не взялся бы за этот пейзаж. Здесь боль гостила. Вот и всё.

Они просидели до темноты. Они говорили о страхах и боли. О смешных причинах и болезненных последствиях глупостей, которые сделал каждый из них.

— Однажды ты расскажешь и эту историю? Свою.