DJAGER

— Пока я тут подготавливаю инструмент, можешь осмотреться, — бросил мне через плечо Король, со скрежетом срывая плотную защитную ткань с деревянного каркаса дыбы. — Понял тебя, отец, — ровно ответил я.

Он не был мне биологическим отцом, но наедине со мной всегда предпочитал именно такое обращение. Всё-таки он искренне считал меня своим лучшим и единственным преемником. Обращаясь к нему так, я всего лишь расчетливо тешил его старческое самолюбие — ведь по-настоящему хорошим отцом этот человек не являлся никогда.

До остальных углов просторной комнаты блеклый свет лампы практически не доходил. Среди глубоких силуэтов и редких металлических бликов в полумраке отчетливо различались клетки самых разных размеров, зловещая Железная дева, кандалы, ржавые оковы, Медный бык, Испанский осел, пыточный гроб, Колыбель Иуды и еще целая куча изощренного средневекового хлама. Кончиками пальцев, едва прикасаясь, я медленно проходился по их холодным поверхностям, бережно очерчивая форму и стараясь намертво зафиксировать эти тактильные ощущения в памяти. Эти вещи действительно многое для меня значили, они с юных лет являлись моим главным предметом изучения. Они одновременно тревожили мой разум и искренне ужасали.

— Ну всё, готово, — негромко подозвал меня к себе Король. — Прошу, Хельвед, твое место на ложе Герострата. — Он шутливо, с полуулыбкой указал рукой на дыбу. Дело в том, что, по некоторым историческим данным, именно этой пытке в древности был подвергнут несчастный историк, из которого правители любой ценой пытались выбить признание в поджоге великого храма Артемиды. — А вы, в таком случае, будете выступать в роли Александра Македонского? — тонко съязвил я, припомнив великого завоевателя, который в свое время тоже ни разу не гнушался использовать этот механизм для допросов.

Король тихо, одобрительно усмехнулся, и я подошел ближе. Мои дерзкие исторические парирования всегда были ему по душе.

— Сними верх, — намекнул Король на мой плотный черный лонгслив.

Вздохнув, я быстрым движением стянул его через голову, окончательно растрепав и без того непослушные темные локоны, после чего отбросил ткань на стул, прямо к маске Ёкая. Сделав глубокий вдох, я уверенно взошел на небольшой деревянный подмосток, где и располагалось ожидавшее меня орудие наказания. Король бесстрастно зафиксировал мои ноги тяжелыми оковами, намертво прибитыми к наклонной плите, затем поднял руки выше, закрепляя запястья, и, наконец, аккуратно зажал шею. Его пальцы сомкнулись на мне совершенно хладнокровно; на шее неприятно и часто запульсировала венка, а кадык болезненно защемило металлическим обручем.

Оголенные лопатки плотно коснулись холодного, гладкого дерева дыбы. По бледной коже мгновенно пробежала сильная волна мурашек, заставив рельефные мышцы спины судорожно перекатиться под кожей. Но, как ни странно, в этот пограничный момент мои мысли были заняты совершенно другим человеком.

«Эмма… — пронеслось в моей голове. — Интересно, увидь она меня прямо сейчас в таком беспомощном, распластанном положении, как бы она отреагировала? Что предприняла бы? Какая именно эмоция проскользнула бы на её вечно настороженном, диком лице?»

Король уверенно нажал на тяжелый железный рычаг, и скрытый механизм с глухим треском наклонил деревянную плиту под углом в сорок пять градусов. Такую разновидность дыбы в кругах палачей называли Австрийской лестницей. Чуть приподняв скованную голову, я заметил массивное зеркало, закрепленное на самом потолке прямо надо мной. Его вешали специально для того, чтобы мученики могли в мельчайших деталях видеть, что именно происходит с их телами в процессе истязания. Говорят, это оказывает колоссальное психологическое воздействие на человеческий мозг, который уже на одном только зрительном уровне способен в разы усилить получаемую телом боль.

Я задумчиво и отстраненно принялся рассматривать собственное отражение сквозь потускневшее от времени, покрытое разводами старое стекло. Слегка загорелая от вечной работы на износ кожа, множество продольных шрамов, блеклых рубцов и отметин прошлого, широкая мужественная грудь, крепкая шея, выраженный кубический пресс и глубокие косые мышцы живота.

«А талия у меня и впрямь почти как у песочных часов, — со скепсисом отметил я про себя. — Хотя я всю жизнь искренне стремился раскачать классический, суровый прямоугольник. Но после многих лет изнурительных тренировок наконец понял, что и так вышло вполне неплохо».

Взгляд в зеркале медленно опустился ниже, к зафиксированным рукам: «Мои любимые двуглавая и трехглавая мышцы плеча… — я аккуратно провел большим пальцем по внутренней стороне собственной ладони. — Кожа здесь совсем грубая, сухая и жесткая. Неприятная на ощупь. Но, наверное, именно это у нас и зовется настоящим мужеством».

Родинок на моем теле от природы было совсем мало, однако мое острое зрение без труда выцепило среди разводов вековой пыли на стекле потолочного зеркала маленькую аккуратную родинку на внутренней косой мышце с левой стороны. Затем я медленно прошелся глазами еще ниже — по рельефным венам, уходящим глубоко под пояс штанов, и резко выступающим тазовым костям…

На секунду мне стало невыносимо, удушающе жарко. В моем воспаленном, полубезумном сознании вдруг явственно привиделось, как тонкие, острые женские ноготочки Эммы, едва дотрагиваясь, медленно, дразняще и нежно пробегаются по этой самой коже моего живота. Быстро смахнув это наваждение, я заставил себя полностью сосредоточиться на предстоящем испытании. Я лишь изредка поглядывал на свое отражение вверху, в последний раз задаваясь безответным вопросом: «Интересно… Могу ли я вообще быть в её вкусе?»