DJAGER

Она сделала короткую паузу, судорожно вздохнув: — Дальше — больше. В семь лет, прямо перед выпуском из детского сада, произошла реальная попытка меня изнасиловать. Как-то раз в нашей группе случился жесткий карантин из-за гриппа, многие дети так и не вышли с больничного, и в тот злополучный день я оказалась единственной девочкой среди толпы мальчиков. В меня уже давно был тайно влюблен один хулиган. Этот мальчик отличался высоким ростом, что придавало ему обманчивой взрослости, но никак не ума. А еще его все беспрекословно слушались, потому что он с малых лет мастерски владел ораторским искусством. Его звали Вальдемар. Он пытался за мной ухаживать, хотя все его попытки были довольно трусливыми и ограничивались тем, что он подкидывал мне записки и сладости в шкафчик. Для меня это было даже к лучшему, ведь отшивать его лично было бы куда сложнее. Тем не менее серьезному разговору суждено было состояться после того, как Вальдемар подкинул мне в шкафчик колечко — игрушечное, конечно, но подтекст этого жеста мне категорически не понравился, и я жестко ему отказала. Было видно, что он затаил глубокую обиду, но до поры до времени никак не солил мне, так что я сочла это обычным временным капризом.

Так вот, отсутствие других девочек в тот день на мне поначалу никак не отразилось: я всегда любила уединение и в этот раз тоже предпочла сесть в самом дальнем углу комнаты, чтобы спокойно поиграть с куклами. Но боковым зрением я неожиданно заметила, как Вальдемар подзывает к себе всех присутствующих мальчиков. Они стали что-то бурно обсуждать, ехидно и зло поглядывая в мою сторону. Я, к несчастью, проигнорировала это и увлеченно продолжила игру, что стало моей роковой, непоправимой ошибкой. Как только я окончательно отвернулась и сфокусировалась на куклах, сзади меня внезапно схватили несколько пар сильных рук и грубо повалили на пол. Около десяти мальчишек со всей дури удерживали мои конечности, не оставляя ни единого шанса даже пошевелиться, а сам Вальдемар по-хозяйски залез на меня сверху. С мерзким выражением торжествующего победителя на лице он стал говорить мне гнусные гадости насчет того, что я слишком долго строю из себя недотрогу, и что он ни за что не примет мой отказ, выкрикивая что-то в духе: «Так не доставайся же ты никому!» Мне было так дико, животно страшно…

— Бети… — тихо, с состраданием позвала я её снова.

Повернувшись ко мне, она крепко взяла мои ладони в свои. Её голос сильно дрожал, а страшные картины из прошлого вызвали новую лавину горьких слез.

— Он стал бесцеремонно ощупывать меня везде, рассматривал как какую-то бездушную куклу, грубо отодвигал одежду, с силой сжимал пальцами лицо… И когда он уже наклонился, чтобы силой поцеловать меня, в комнату внезапно зашла повариха. Я была спасена. Отвлекшись на её внезапный приход, его подхалимы на секунду ослабили хватку, и я смогла освободить одну ногу, чем тут же воспользовалась, со всей дури зарядив Вальдемару прямо между ног. Встрепенувшись от шума, повариха подбежала, помогла мне отползти от этой кучки малолетних чудовищ и отвела в тихую комнату с общими спальнями. Там она заперла меня, чтобы я могла побыть в полном одиночестве, прийти в себя и дождаться мать. Моя мама, к слову, абсолютно никак не отреагировала на пересказ случившегося со слов женщины. А оставшись со мной наедине, она лишь воспользовалась этим жутким поводом, чтобы в очередной раз жестоко упрекнуть меня за то, «что я какая-то не такая».

— Это просто ужасно. Мне так невообразимо жаль… — я искренне, крепко обняла её, и Бети безвольно, словно сломанная ветка, повисла в моих объятиях. — А что в итоге стало с этим Вальдемаром?

Всхлипнув, она тихо ответила: — Его в каком-то смысле покарал сам Бог. Он недавно умер от жесткой передозировки, а до этого долго числился пропавшим без вести, пока его труп наконец не нашли. Перед смертью он полностью пустил по миру свою несчастную мать — тайно продал абсолютно все ценные вещи из дома. Так что она сейчас вынуждена пахать на самых неблагодарных, грязных вакансиях, у неё даже нет времени элементарно оплакать сына… Да и стоит ли он вообще этих слез?

Полностью вытерев лицо, Бети решительно отстранилась от меня и посмотрела прямо в глаза: — Я люблю его, Эмма. Лиама. Впервые в жизни и по-настоящему. Спустя столько страшных детских травм я наконец-то открыто признаю это и больше не боюсь. И вот, только-только обретя свое хрупкое счастье, ты приходишь и говоришь мне, что его участь неизвестна. Как мне, по-твоему, прикажешь на это реагировать? Я прекрасно тебя понимаю: ты отчаянно нуждаешься в контроле над ситуацией, над собственной жизнью, а эта проклятая организация безжалостно отняла у нас это право. Но идя на столь радикальные, безрассудные меры, как бегство, ты автоматически тянешь всех за собой в могилу. И первым в этой смертельной связке оказался именно Лиам… Ты постоянно находишься в состоянии дикого страха и удушающей тревоги. Я слишком часто замечаю, насколько сильно напряжено твое тело, даже когда ты крепко спишь. Ты начеку двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, и это совершенно неправильно. У тебя словно до предела обострены инстинкты самосохранения, как у дикого зверя, только вот ты фокусируешь свое внимание совершенно не на том. Да, тебя с детства учили профессиональной охоте, и ты часто ставила себя на место того животного, чье чучело изготавливала; вероятно, у тебя невероятно развита интуиция. Но глядя на тебя со стороны, сложно сказать, что передо мной полноценный человек. Ты не живешь для себя, ты просто выживаешь. Ты несешь прямую угрозу для окружающих, Эмма, и я очень не хочу стать следующей жертвой вслед за Лиамом. Я буду каждую секунду молить Бога, чтобы он дал мне шанс вновь увидеть его живым… Так скажи мне честно, Эмма: что случится с тобой, если ты наконец полностью избавишься от своей вечной тревожности?

— Думаю, я сразу же умру, — тихо, но абсолютно серьезно ответила я.

Наступила тяжелая, звенящая тишина. Бети молча отвернулась к стене. Было похоже, что она сильно расстроилась из-за того, что так и не добилась от меня глубокого эмоционального понимания, но при этом по-своему приняла мой честный, пугающий ответ.

Желая хоть как-то разрядить эту удушающую обстановку, я решила перевести тему: — Бети… А остались ли у тебя хоть какие-то хорошие, светлые воспоминания о детском саде?

— Да, — после долгой паузы тихо отозвалась она.

— Повариха, о которой я говорила ранее. Я была её главной любимицей: часто помогала ей на кухне, разносила подносы с едой по группам. А когда я окончательно выпускалась из сада, она в тот самый день подарила мне клетку с живым хомячком. Поначалу всё моё девичье внимание было приковано к самой клетке — я впервые в жизни видела такие невероятно детализированные ходы, пластиковые тоннели и домики, что даже невольно стала завидовать роскошным апартаментам грызуна. Но затем я искренне и сильно полюбила обитателя этого пентхауса. У хомячихи шерстка была точь-в-точь цветом как мои волосы, и такие яркие, блестящие глазки, что я назвала её Бусинкой. Я бережно прятала её в своей комнате от матери, и даже после её смерти продолжала буквально сдувать пылинки с её опустевшей клетки…

— О, это действительно замечательно! — слабо улыбнулась я.

— В каком-то смысле да, — грустно выдохнула Бети.

— Но теперь я думаю, что хомяков детям дарят исключительно для того, чтобы с малых лет научить их принимать скоротечность жизни и не бояться смерти. Так что Бусинка первой показала мне скрытую жестокость этой вселенной, бережно спрятанную в её хрупком крошечном теле.

— Бети, можно задать тебе еще один вопрос?

— Конечно, — она медленно выбралась из своих тяжелых размышлений.

— Ты невероятно четко, по-взрослому формулируешь свои мысли… — А, это! Это у меня с самого детства. Сколько себя помню, я вела подробные личные дневники, в которых до мелких оценок описывала всё происходящее за день и свои скрытые мысли. Ну а насчет того, почему я так хорошо анализирую людей, скажу просто: тот, кто в полной мере познал на собственной шкуре первобытную человеческую ярость, а тем более ярость самого близкого и родного человека, никогда больше не сможет спокойно доверять другим. Он не сможет просто сосуществовать, не задумываясь ежесекундно о том, что же на самом деле произошло с тобой и почему ты поступаешь именно так, а не иначе.

Я была искренне поражена. Сидящая передо мной хрупкая девочка на поверку оказалась в тысячу раз сильнее, глубже и взрослее, чем я вообще могла себе представить.

***

Бети.

Спустя два часа.

Спустя два часа наступили глубокие сумерки. В этих краях темнело рано, время стремительно близилось к закату, и мы с Эммой уже молча укладывались спать.

Между нами по-прежнему царила густая, давящая неловкость. Все разговоры, а точнее — моя недавняя бурная тирада, окончательно сошли на нет. Мертвая тишина, которая уже некоторое время висела в комнате, лишь способствовала стремительному размножению самых дурных, пугающих мыслей.

«Интересно, как там Лиам… Где он сейчас находится? О чем думает в эту секунду? Что чувствует?» — от этой полной, удушающей беспомощности мне безумно хотелось рвать на себе волосы. В животе поселилась неприятная, леденящая пустота, но это был вовсе не голод, нет. И уж точно не те нежные, трепетные бабочки, которые еще совсем недавно щекотали меня изнутри вместе с горячими поцелуями юноши в потайном чулане. Сейчас во мне словно ползали, мерзко извиваясь, холодные черви.

Я ощущала себя несчастным, глупым мотыльком. Вот мы с Лиамом весело и беззаботно порхаем вдвоем, а в следующий миг он уже падает ниц, заживо сгорая и полностью опаляя свои крылья. Мне было до смерти страшно падать вслед за ним в эту бездну. Я металась внутри собственных мыслей, абсолютно не зная, что делать, и понимая, что больше не вынесу этого мучительного ожидания.

— …Бети! — знакомый голос Эммы резко прорезался сквозь плотную пелену моей полудремы.

Как выяснилось, она уже довольно долгое время безуспешно звала меня зачем-то.

— Бети, очнись, к тебе пришли, — повторила она, заметив мою осознанную реакцию. — Что? — я тут же испуганно подскочила на постели.

В дверях нашей комнаты с массивным включенным фонарем в руках стоял Гуннар. Он замер на пороге, словно монументальное каменное изваяние: спина прямая, как натянутая струна, широкие плечи жестко расправлены, подбородок чуть приподнят, а огромные руки крепко сжаты в кулаки. В этом человеке всегда был до предела напряжен каждый мускул, а во всех движениях неизменно сквозила идеальная точность и уверенность опытного военного. Только вот прямо сейчас его мощное напряжение было воплощением вовсе не железной дисциплины или выдержки солдата, а скорее тяжелой, мучительной внутренней борьбы. Он искренне переживал. И это пугало меня сильнее всего на свете.

— Нам нужно идти, — коротко и глухо бросил он в мою сторону.

Я буквально остолбенела, его леденящий тон мне совсем не понравился.

Эмма тем временем быстро юркнула к тумбочке и достала оттуда мою легкую курточку — ту самую, которая когда-то досталась нам после казни Ривена. — Давай я помогу, — заботливо и мягко предложила она, аккуратно просовывая мои непослушные руки в рукава.

«Наверное, она и впрямь глубокий эмпат, раз настолько безошибочно считывает общее гнетущее настроение, — подумала я. — Я бы сейчас сама ни за что не справилась».

Все это время молча стоявший у порога Гуннар аккуратно вкатил в комнату мою инвалидную коляску и бережно пересадил меня в нее.

— Удачи… — едва слышно прошептала Эмма на прощание.

И за моей спиной с тяжелым стуком закрылась дверь.

***

Бети.

Настоящее.

Мысли в голове окончательно затихли. Сердце, казалось, вообще перестало биться — по крайней мере, я ощущала это именно так. Моё тело стало податливее тряпичной куклы, а затуманенный взгляд никак не мог сфокусироваться на окружающих предметах.

Гуннар молча докатил мою коляску до старого грузового лифта. Я впервые видела, чтобы им вообще кто-то пользовался в этом крыле. На вид он казался даже старше самого здания. Мужчина уверенно нажал на кнопку вызова, и как только тяжелые витиеватые створки со скрежетом распахнулись и мы въехали внутрь, в нос тут же ударил резкий, удушливый запах машинного масла, застоявшегося запыленного воздуха и ржавого металла. Точнее, мне просто очень хотелось думать, что это был запах металла, — я до судорог боялась опустить глаза в пол и увидеть на настиле въевшиеся кровавые разводы.

Стены кабины лишь для видимого, фальшивого комфорта были на скорую руку обиты потертым красным бархатом, но в местах глубоких царапин и отошедшей ткани отчетливо виднелись серые гнилые доски. Меня не покидало стойкое ощущение, будто этот лифт — заранее сконструированный для нас гроб. Казалось, стоит нам начать спуск, как ржавый мотор заклинит, тросы со страшным визгом оборвутся и нас заживо похоронит где-то в самом низу бетонной шахты.

Я тяжело, с трудом сглотнула подступивший к горлу ком. Гуннар протянул массивную руку и нажал на кнопку с цифрой «-2».

На мгновение мне показалось, что здесь закралась какая-то чудовищная ошибка. Наземное здание клиники было четырехэтажным. Минус первый этаж, по рассказам часто бывавшей там Эммы, был полностью оборудован под технические комнаты навигации, слежения, а также приемную самих Вершителей Судеб. Но что же тогда способно вместить в себя пространство минус второго этажа? И почему на панели лифта, чуть ниже, красовалась самая стертая, еле читаемая, зловещая кнопка с цифрой «-3»?

Мы доехали на удивление быстро. Пару резких толчков, несколько настораживающих, скрежещущих звуков внутри кабины — и всё обошлось. Но когда створки наконец разъехались, меня встретил жуткий бетонный коридор, создающий давящий эффект зеркальной бесконечности. Одинокие лампы под потолком мигали в разных уголках, вызывая нарастающее беспокойство, словно в ожидании скорого появления жуткого скримера. Голый бетонный пол, такие же серые стены, покрытые грубой, небрежной штукатуркой… По левую и правую стороны тянулись глухие камеры с грязными глянцевыми стеклами почти в самый пол. Толщина этих стекол на зазорах составляла не менее двух сантиметров; в них были аккуратно просверлены несколько круглых отверстий для циркуляции воздуха и прохождения звука.

В глубине каждой одиночной камеры виднелась задняя стена из цельного кирпича мрачного серого оттенка. Рядом — бронированные железные двери с узким выдвижным ящичком для подачи скудной еды и медикаментов. Обстановка внутри была спартанской: унитаз без сидушки и грубая железная кровать, намертво прикрученная к полу, с тонким серым матрасом. Здесь не было даже привычных видеокамер — лишь разбитый, безжизненный экран телевизора у задней стенки.

«Бросить здесь человека и навсегда забыть о нём» — вот как называлось это место.

Помещение, очевидно, было стерильно вычищено, но внутренне оно таковым совсем не ощущалось. С трудом поворачивая голову в разные стороны, пока Гуннар молча катил меня вперед, то тут, то там я замечала на стеклах и полу глубокие следы от человеческих ногтей и странные темные пятна, которые надзирателям, видимо, так и не удалось до конца оттереть. Призраки бывших заключенных — или, как нас лицемерно поправили бы Вершители, «пациентов» — незримо витали в этом спертом воздухе. Местный смрад был не просто осязаемой физической молекулой, он ощущался настоящей, живой душевной болью.

Как назло, камера Лиама располагалась в самом конце этого бесконечного кошмарного коридора. Гуннар подкатил меня вплотную к прозрачной перегородке.

Мой измученный разум по пути рисовал самые страшные картины: я представляла Лиама в крови, в рваных грязных лохмотьях, покрытого жуткими синяками и следами изощренных пыток. Все мы прекрасно видели, на какие зверства способны Вершители, и с пойманными беглецами церемониться они, я была уверена, точно не собирались.

Однако его камера оказалась абсолютно чистой, да и сам Лиам был более-менее в порядке — если, конечно, не обращать внимания на крупную дрожь, без конца бившую его тело, пугающую синеву губ и неестественную скованность позы. Он одиноко ютился на краю узкой железной кровати, отчаянно стараясь не прикасаться спиной к ледяной каменной стене, которая, увы, совершенно не держала тепло. Звуки снаружи доходили в камеру приглушенно, но Лиам тут же, в ту же секунду нашел меня глазами. Он ждал меня. Каждую минуту ждал.

Парень резко вскочил на ноги, босой подбежал к толстому стеклу и с видимым усилием просунул свой указательный палец в одно из круглых вентиляционных отверстий, отчаянно пытаясь коснуться меня. Я тут же крепко, до боли обхватила его палец своими ладонями.

— Бети… — раздался его хриплый, надсадный голос. Было очевидно, что его давно уже не поили водой. И всё же эта тихая интонация до краев полнилась неизбывным чувством нежности, а преданный взгляд любимого человека заставлял вопреки всему надеяться на лучшее. — Я вытащу тебя отсюда, слышишь? Обязательно вытащу! — не удержавшись, в каком-то беспамятстве выпалила я. Мне так отчаянно хотелось поддержать его, но из моих уст это прозвучало до ужаса глупо. Я опустила беспомощный взгляд на собственные наглухо забинтованные ноги и инвалидную коляску подо мной. «Господи, да я ведь вообще ничего не могу…»

Лиам натянуто, грустно улыбнулся, словно без труда прочел мои горькие мысли. — Я верю тебе, Бельчонок… Но послушай меня очень внимательно. У нас слишком мало времени, я должен сообщить тебе кое-что жизненно важное… — Он на секунду осекся и с опаской перевел взгляд на замершего за моей спиной Гуннара. — Ты не мог бы ненадолго оставить нас наедине? Пожалуйста… — умоляюще прошептала я надзирателю, при этом больно вывернув шею, чтобы посмотреть снизу вверх на возвышающегося над нами огромного мужчину. — Это наше личное… Прошу тебя. — Я попыталась из последних сил надавить на человеческую жалость.

Что-то в суровом взгляде Гуннара в этот миг неуловимо изменилось. Быть может, в его памяти всплыли собственные, похожие воспоминания о когда-то любимой женщине. Множественные боевые шрамы на лице и руках выдавали в нем бывалого участника войны, и мне еще только предстояло в будущем выяснить, что на самом деле являл собой этот скрытный человек.

— Ладно, — как всегда лаконично и глухо бросил он.

Гуннар наклонился, с тихим щелчком зафиксировал стопорную колодку на колесе моей коляски, чтобы я не смогла сдвинуться с места, и размеренным шагом ушел вглубь темного коридора.

— Теперь говори быстрее, — взволнованно обернулась я к стеклу. — Бети, меня заточили сюда вовсе не из-за нашего неудавшегося побега. — Что?.. Что ты такое говоришь, Лиам? А из-за чего тогда?! — Есть кое-что, что делает само моё существование смертельно опасным для Системы. А этот побег стал лишь удобным, подвернувшимся поводом для того, чтобы навсегда избавиться от меня, — он вплотную припал губами к вентиляционному отверстию, а я, насколько позволяло тело, склонилась вперед, не отрывая дрожащих рук от поручней коляски. — Дело в том, что я знаю, кто такие Вершители Судеб в обычной, реальной жизни. Я знаю их настоящие имена и личности. Я случайно опознал их, и им, к несчастью, стало об этом известно.

— Что?.. — мои брови в изумлении поползли наверх. — Лиам! — в панике выкрикнула я чуть громче положенного, чем тут же привлекла внимание обернувшегося в конце коридора Гуннара. — Скажи мне, кто они! Назови их имена, и мы сможем засадить их за решетку! — Не могу. Я ни за что не хочу подвергать тебя такой опасности, Бети. Ты просто не сможешь скрыть того, что владеешь этой информацией, и тогда они убьют тебя… Убьют точно так же, как очень скоро убьют меня. — Нет! Нет, замолчи! — вскричала я, а его палец еще крепче, судорожно уцепился за мою ладонь.

Гуннар в дальнем конце коридора тяжело двинулся в нашу сторону.

— Бети, слушай меня! Я оставил для тебя подсказку на том самом месте в лесу, где нас с Эммой схватили, — торопливо, захлебываясь словами, зашептал Лиам. — Я разузнал у Ульфа, что скоро, чередуясь с уроками борьбы, самозащиты и стрельбы, у вас начнутся силовые тренировки на выносливость. В том числе и бег на длинные дистанции, а их маршрут проложен как раз через этот дикий лес. Тебе придется во что бы то ни стало незаметно ускользнуть от конвоя, чтобы добраться до того места. Запомни: нужная тропа в чаще помечена поломанными ветками…

В этот самый момент тяжелая рука Гуннара железной хваткой легла мне на плечо, бесцеремонно разворачивая коляску прочь от стекла.

— Нет! Пусти! — отчаянно вырывалась я, пока мужчина быстрым движением снимал стопорную колодку с колеса, намереваясь увести меня назад к лифту. — Береги себя, Бети… — надломленно, едва сдерживая подступившие слезы, прошептал Лиам из-за толстого глянцевого стекла. — Помни, что я всегда, до самого своего последнего вздоха буду любить тебя.

С этими словами он медленно отошел вглубь своей темной камеры, окончательно пропадая из моего поля зрения, пока Гуннар быстро волок меня, брыкающуюся и рыдающую, на коляске прочь.

— Нет! Лиам! НЕТ! — оглушительным, полным боли эхом раздалось по всему подземному коридору.

Тяжелые створки грузового лифта с грохотом захлопнулись. Свет погас. Для меня в этой жизни — уж точно.

***

Хельвед.

В этот же момент.

В назначенное время я смиренно явился за своим наказанием на минус первый этаж. Эмма осталась запертой в нашей комнате, как и все остальные подопечные клиники, — любые занятия, тренировки и плановые пытки вновь временно приостановили ради этой показательной расправы.

«Не припомню, чтобы в предыдущие годы наказания проводили настолько часто, — отрешенно подумал я, шагая по гулким коридорам. — Нынешнее поколение Джагер явно отличается от предыдущих. Или, во всяком случае, некоторые из них…»

Клиника во все времена умело подпитывала мою внутреннюю страсть к насилию, но я всегда был скорее изощренным садистом, нежели мазохистом. Здесь, в мрачной комнате, где мне сейчас предстояло в полной мере ощутить физическую боль, покоилась целая коллекция смертоносных механизмов разных исторических эпох. И это были вовсе не бутафорские муляжи для устрашения, а самые настоящие, подлинные экспонаты. Они прекрасно сохранились, но всё еще не были до конца отмыты от вековой чужой крови. Эта клиника вообще во все времена являлась местом сосредоточения «неправильных», сломленных людей. Её стены были безмолвным вместилищем для инквизиторов, фанатичных сектантов, нацистов, изощренных безумцев и тех несчастных, на кого все они веками направляли свой слепой гнев, свою извращенную веру и догматичные убеждения.

Передо мной стоял Король, переодетый по такому случаю в более удобную, не маркую одежду. К его наряду вполне подошло бы современное понятие «комфортный», но окружающая нас обстановка решительно не источала никакого комфорта. На мужчине были свободные плотные штаны и темный вязаный свитер с грубо закатанными рукавами, обнажавшими жилистые, покрытые старческими морщинами руки. Подойдя ближе, я уверенно пожал его ладонь. Король по-отечески накрыл мои пальцы своей второй рукой и крепко, со значением сжал.

— Прошу, проходи, — его голос звучал глухо и устало.

Всё-таки время было позднее, а впереди Короля, скорее всего, еще ожидала скандалящая Королева, которая до сих пор так и не отошла от недавней дерзкой выходки Эммы.

— Прости, что всё до этого дошло, — без лишних прелюдий сразу перешел он к самой сути. — Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, Хельвед: у нас в Системе никто не уходит безнаказанным.

Обойдя меня, мужчина запер массивную дверь на ключ и зажег одинокую тусклую лампу, к которой тут же, пробудившись, подлетел полусонный ночной мотылек. Затем Король с явным пренебрежением снял с себя тяжелую маску черепа и небрежно отбросил её на стул. Он молча махнул мне рукой, призывая поступить точно так же.

Я с видимым удовольствием ослабил кожаные ремешки своей маски Ёкая и стянул её, слегка взъерошив ладонью примятые волосы. «Наконец-то свежий воздух».

В отличие от рядовых членов Джагер и остального обслуживающего персонала, я, наши особые гости и сами Вершители Судеб гораздо реже снимали свои маски, поскольку нам приходилось куда чаще напрямую контактировать с Теневыми правителями. А значит, мы высоко ценили свою конфиденциальность — хотя бы ради элементарной собственной безопасности. И пускай эта деревянная маска давно уже стала для меня буквально «второй кожей», без неё пьянящее чувство свободы и абстрагирования от этого проклятого места становилось в разы ярче.

Для изготовления масок у Джагер имелся свой личный мастер — гениальный резчик по дереву. Да, все наши маски были вручную вырезаны из цельных пород дерева. Их изготавливали очень долго, кропотливо и бережно, сперва тщательно подгоняя под гипсовый слепок лица, а затем подолгу корректируя на многочисленных примерках. С внутренней стороны древесина пропитывалась особым химическим составом, который предотвращал её преждевременное разрушение от влаги и при этом никак не воздействовал на живую кожу лица. Впрочем, правда заключалась в том, что столько, сколько могла просуществовать одна такая маска, в этой организации люди попросту не жили.