Новое тело для попаданки

визуал

Том

Том и Роберт визуал

Том и Роберт

Глава 3

Я не знаю, сколько уже иду по лесной чаще. Время здесь словно течёт иначе — то тянется резиной, то проваливается куда-то, оставляя меня в неведении. Тропа кажется волшебной, будто водит кругами, но я замечаю, как меняются растения вокруг: папоротники сменяются мхами, мхи — высокой травой, а та — низким колючим кустарником. Значит, иду не по кругу. Значит, тропа ведёт меня дальше.

Я уже начинаю привыкать к живой лесной тишине, когда внезапно её разрывает крик.

Женский крик. Громкий, отчаянный, полный боли.

Я замираю на месте, сердце подскакивает к горлу. Крик доносится откуда-то с неба. Стою, не дыша, вслушиваясь в тишину, которая снова повисает над лесом.

И тут — грохот. Словно где-то рядом огромный зверь обрушивается на лес, ломая своим телом сухие ветки. Я слышу тяжёлый хруст, треск, и следом — звук, похожий на взмах огромных крыльев.

— Любимая, потерпи! — мужской голос, взволнованный, срывающийся на рык, — Я сейчас что-нибудь придумаю!

— Нет, Дин, всё... кажется, началось... — женский голос прерывается новым криком.

— Элизабет! Лиза... Лиза!

Я стою как вкопанная. Дин. Лиза. Имена такие... обычные. Почти как дома. Почти как у нас. И этот до боли знакомый крик — так кричат роженицы!

В голове вспышкой — акушерский колледж. Я закончила его перед институтом, думала, что никогда не пригодится, что хирургия — вот моё настоящее. Акушерство казалось скучным, слишком простым, слишком бабским. Но я знала его на отлично. Я помню каждую схему, каждый поворот плода, каждый риск.

Ноги сами несут меня на голос.

Я вылетаю на небольшую поляну и вижу: женщина лежит на расстеленном плаще, бледная, с мокрыми от пота прядями волос. Рядом на коленях перед ней крупный мужчина с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Он сжимает её руку и смотрит на неё с такой отчаянной любовью, что у меня на миг останавливается сердце.

А потом я вижу его лицо.

Будто оно мне знакомо. Его взгляд. Но откуда? Я никогда не видела этого человека.

Нет! Это просто стресс! Галлюцинация от усталости. Не до того сейчас.

— Я могу помочь, — выдыхаю я, выходя на поляну.

Мужчина резко оборачивается, в его глазах вспыхивает настороженность, почти звериная готовность защищать.

— Кто ты? Откуда здесь взялась? — голос жёсткий, требовательный.

— Я Мара. Дочь Ведующей. Я умею принимать роды. Позвольте помочь.

Он смотрит на меня недоверчиво, но в этот момент женщина, Лиза, вскрикивает снова, и Дин тут же переключается на неё.

Я опускаюсь на колени рядом и мягко, но уверенно отодвигаю его руку.

— Можно? — обращаюсь я к роженице.

Лиза кивает, тяжело дыша.

Я кладу руки на её живот. Пальцы сами находят нужные точки, ощупывают, считают. Двойня. И первый идёт неправильно.

— Ягодичное предлежание, — говорю вслух, и в голове вспышкой — схемы, рисунки, тексты. Классификация, риски, пособия. Всё, что я учила, зубрила, сдавала на практике — всё здесь, в пальцах, в мыслях.

— Что это значит? — Дин смотрит на меня с ужасом.

— Это значит, что ребёнок идёт попой вперёд. Это опасно, но я знаю, что делать.

Я открываю сумку, лихорадочно перебирая обилие мешочков и скляночек. Кровоостанавливающие, противовоспалительные, от боли. Но от боли сейчас нельзя — собью схватки. Откладываю. Беру только порошок от гнойных ран — на всякий случай, если порвутся ткани.

— Нужна вода, — командую я Дину, — Чистая. Нож и огонь.

Он исчезает на несколько минут и появляется с флягой и кинжалом. Я обливаю руки водой, пытаюсь тереть их так, будто моюсь перед операцией. Не стерильно, но хоть что-то.

— Слушай меня, Лиза. Ты будешь делать то, что я скажу. Когда скажу тужиться — тужишься. Когда скажу терпеть — терпишь. Поняла?

Она кивает, закусывая губу. По её щекам бегут слёзы.

Дальше всё как в тумане. Мои руки помнят то, что голова уже забыла. Я нащупываю ребёнка, чувствуя каждое движение, каждое напряжение тканей, помогая маленьким ножкам сохранять согнутое положение. Лиза кричит, но слушается. Дин склонился над её головой, держит за руку, сжимая так, что ладонь побелела, но девушка не жалуется. Я чувствую их единение, магическое, непередаваемое словами.

— Ещё чуть-чуть, — шепчу я, — Ещё одна потуга.

Первый ребёнок выходит. Синий, не дышит.

Я хватаю его, переворачиваю, тру спинку, убираю слизь изо рта, помогаю первому вдоху, и он заходится криком. Живой. Живой, маленький, сморщенный, орущий. Живой!

Лиза плачет. Дин смотрит на меня так, будто я сошла с небес.

— Второй, — командую я, вытирая испарину на лбу рукавом, — Не расслабляться!

Второй идёт легче, головой вперёд, как положено. Через несколько минут он уже лежит на груди у Лизы, розовый, довольный, кряхтящий.

Я перерезаю пуповины — Дин по моей просьбе прокаливает кинжал над магическим огнём, который зажигает прямо на ладони. Огонь горит тускло, с перебоями, но этого хватает. Пуповины поддаются с лёгким хрустом.

— Завяжи вот здесь ниткой, — показываю, — Туго, но не слишком.

Дин слушается беспрекословно.

Лиза обессиленно закрывает глаза, прижимая к себе малышей. Дин проводит рукой над её одеждой — и та становится чистой и сухой. Магия ещё работает, но еле-еле, прерывисто, как больное сердце.

— Укутайте их, — говорю я строго, — В тёплое. У вас есть?

Дин сбрасывает плащ, заворачивает в него обоих младенцев. Те затихают, согревшись.

Я достаю из сумки порошок и развожу его в воде.

— Выпей, — протягиваю Лизе, — От кровотечения. У нас в лесу без этого никак, — и ободряюще ей подмигиваю.

Она послушно глотает, даже не спрашивая, что это. Доверие. После того, что я сделала, у них нет причин мне не доверять.

Мы сидим в тишине несколько минут. Я смотрю на эту семью — на счастливого отца, на уставшую мать, на двух крошечных человечков, которых я только что приняла в этот мир. И в груди что-то щемит. Тепло и больно одновременно.

— Откуда ты идёшь, Мара? — спрашивает Дин, когда Лиза засыпает, прижимаясь к нему, а к себе прижимая детей.

Я отвожу взгляд.

— От Ведующей. Она меня отправила... по делам.

Не знаю, почему я не говорю про Академию. Осторожность. Или страх, что они спросят зачем.

— А вы? — пытаюсь хоть как-то перевести тему.

— Мы держим путь в Академию магии, — Дин смотрит на спящую жену, — Наш старший сын недавно туда поступил. Роберт.

Сердце больно сжимается от знакомого имени, а в горле застревает ком. Роберт. Так звали его. Моего Роберта. Того, кто остался там, в прокуренном кабинете, с дырой в груди и угасающим взглядом. Я сглатываю, отгоняя непрошеное видение. Это просто имя. Просто совпадение. В этом мире наверняка сотни Робертов.

— Мы узнали, что магия в Лации исчезает, — продолжает Дин, — Я только что почувствовал это сам, когда пытался помочь Лизе. Магия больше не работает как раньше. Роды начались именно здесь… думаю, из-за этого.

— Я слышала шум, когда шла по тропе, словно здесь был огромный зверь...

— Я оборотень, крылатый волк. Нёс Лизу на спине. Думали, быстрее будет, — он криво усмехается и вздыхает, — А получилось... вот.

Оборотень! Ого! Внутри что-то защекотало — это страх, смешанный с любопытством. Новый мир меня ещё удивит, и не раз!

Я смотрю на малышей и Лизу. Тысячи вопросов застывают на языке. Нельзя.

— Дальше вам лучше по земле. С ними — только по земле.

— Знаю, — кивает Дин, — Отдохнём немного и пойдём. Я их отнесу.

Мы сидим молча. Я делаю вид, что ничему не удивляюсь. Думаю об Академии. О том, что они идут туда же, куда и я. О том, что могла бы пойти с ними. Но не говорю ни слова.

— Спасибо тебе, Мара, — хрипло говорит Дин, — Ты спасла их. Мою жену. Моих детей. Я твой должник навеки. Проси, что хочешь!

Так и тянет попросить помощи. Я почти открыла рот, почти сказала про Академию, но в последний момент прикусила язык. Нельзя. Я не знаю их. И они не должны знать меня.

Я киваю, поднимаюсь и отряхиваю плащ.

— Мне пора. Ничего не нужно. Пусть у вас всё будет хорошо.

Дин смотрит на меня с недоумением, но не останавливает.

— Куда бы ты ни шла, пусть лес хранит тебя, — говорит он.

Я склоняю голову в жесте благодарности и ухожу.

Тропа ждёт меня. Академия ждёт. А в груди теперь живёт маленький тёплый уголок — память о том, что сегодня я подарила жизнь. Две жизни. Хотя, наверное, даже три. В этом новом для меня мире. И, может быть, это не случайно.

*

Роберт

— Руку держи ровнее, — командую я, и молодой маг послушно вытягивает обожжённую конечность.

Ожог второй степени, плечо и предплечье. Краснота, пузыри. На полигоне очередное заклинание дало сбой. Магия искрит, сбоит, калечит своих же. Том говорит, такого не было сотни лет.

— Больно? — спрашиваю, осторожно обрабатывая рану.

— Терпимо, — парень кривится, но держится молодцом.

Я накладываю мазь из запасов Тома и начинаю бинтовать. Руки работают сами, на автомате. Мыслями я далеко. Том уже перевязывает следующего адепта.

Утро выдалось суматошным. Трое с ожогами, двое с порезами, один с подозрением на сотрясение — упал с высоты, когда магия отказала во время полёта. Смешно? Страшно. Если магия продолжит исчезать, здесь начнётся настоящий ад. Эти люди просто не умеют существовать вне магических условий.

— Готово, — говорю парню. — Завтра в это же время на перевязку. Пузыри не трогать, понял?

Он кивает и уходит, а я смотрю в коридор. Ещё четверо.

Том появляется у меня за спиной, когда я зашиваю глубокий порез на ноге молоденькой девушки-адептки. Она напоролась на взбесившееся от заклинания растение. Девчонка всхлипывает, но терпит — характер есть. Том молча наблюдает.

— Заживёт, — говорю я, завязывая последний узел. — Швы снимать через дней через семь. Ходить пока осторожно, лучше с тростью.

Девушка кивает, благодарит и выходит.

— Красиво шьёшь, — замечает Том, садясь в кресло рядом.

— Угу, — я мою руки в тазу с водой. Мыло здесь заменяют травяные отвары, но эффект тот же, — Что у тебя?

— Ничего срочного. Просто... думаю.

— О чём? — вытираю руки и сажусь напротив, — Переживаешь, что адепты с боевого факультета сожгут Академию раньше, чем полностью исчезнет магия?

Том усмехается, откидывается на спинку стула.

— Боевой — это ты про тех, кто вчера пришёл с ожогами конечностей после занятия по отражению огненных атак?

— А что, был ещё кто-то? — я делаю заинтересованное лицо, — Рассказывай.

— Один умудрился поджарить себе бровь, — Том качает головой, но глаза уже смеются, — Защиту против огненного шара поставить не может, щитом бровь за секунду спалил, хорошо не глаз! Пришёл такой, гордый, говорит: «Я ведь его отразил!»

— И что ты ему сказал?

— Спросил: «Что именно, Вениам? Собственное лицо?»

Я фыркаю. Картина и правда забавная.

— А второй, — продолжает Том, уже не скрывая улыбки, — второй решил, что если держать щит подальше и вокруг себя, он будет сильнее. В итоге спалил себе мантию и даже не заметил. Ходил потом весь день с дыркой на спине, пока ему кто-то не сказал.

— Да у тебя тут целый рассадник будущих светил магии. Они быстро научатся поджигать самих себя, минуя все промежуточные этапы, — усмехаюсь я.

— Не каркай, — Том швыряет в меня бинтом, — Твои методы тоже не образец совершенства. Ты им иглы кипятить показал — они теперь всё кипятят. На прошлой неделе один зачем-то прокипятил свой табель.

— И что?

— А то, что потом полдня разбирали каракули, потому что чернила расплылись. А это его единственный документ!

Я не выдерживаю и смеюсь. Том подхватывает. Впервые за долгое время легко, просто.

— Ладно, — говорю я, вытирая выступившие слёзы, — Хорошо хоть Квазар оказался умнее. Настоящую травму получил, и бровь цела.

— Рука, надеюсь, тоже скоро восстановится.

— Восстановится, если адепты перестанут полигон взрывать каждый день. Но я на твоём месте начал бы запасаться зельями от ожогов активнее. Эти гении магии скоро сожгут всё, до чего дотянутся.

— А я на твоём месте начал бы искать ассистента, — парирует Том, — Потому что, когда у них всё же получится навредить друг другу по-крупному, ты один не справишься.

— Ассистента? — я кривлю губы, — Ты предлагаешь кого-то из своих? Боюсь, они сначала прокипятят пациента, а уже потом спросят, что делать.

— Можно подумать, ты сам никогда не ошибался, — Том поднимает бровь.

— Ошибался, — я вздыхаю, невольно вспоминая дни беззаботной юности.

— Например? — Том наклоняется вперёд, явно готовясь к чему-то интересному.

— Например, однажды я чуть не отправил дедушку с переломом руки на колоноскопию, — улыбаюсь.

Том замирает.

— На что?

— На колоноскопию.

— А что это? — Том морщит лоб, — Какое-то сложное целительское искусство? Я не слышал такого...

Я делаю глубокий вдох, чтобы не засмеяться раньше времени, и загадочно поднимаю взгляд.

— Это... как бы тебе объяснить, чтобы ты потом спать мог спокойно.

— Теперь ты точно меня заинтриговал, — Том пододвигается ближе, — Рассказывай.

— Представь себе гибкую трубку, — начинаю я медленно, — Метра полтора длиной, — показываю руками расстояние, — На конце — камера... хм, ну такой глазок, как у подзорной трубы, и источник света. Её вводят... естественным путём. Снизу. И продвигают по всему кишечнику, чтобы осмотреть толстую кишку изнутри.

Том сначала не понимает. Потом до него доходит.

— В смысле... — он показывает рукой направление, — Туда? Снизу?

— Туда, — подтверждаю я, — Всю дорогу.

— На полтора метра?! — Том выглядит так, будто его сейчас стошнит.

— Ну, не всем на полтора, — уточняю я, — Кому сколько надо.

— Бездна! Это уже не целительство, а пытки, — Том трёт лицо руками, — И вы это... делали?

— Делали, — киваю я, — Пациентам чаще всего давали снотворное, конечно. Но всё равно процедура... специфическая. Некоторые потом клялись, что скорее повторно родят, чем ещё раз через это пройдут.

— Я их понимаю, — Том слегка передёргивает плечами, — Ладно, а что за история с дедушкой?

— А, это… — я усмехаюсь, — Привозят двоих. Бабушка, подозрение на кишечное кровотечение — ей как раз колоноскопию нужно. И дедушка, с переломом руки. Я тогда на пятом курсе был, старший доктор отошёл, я за главного. В общем, перепутал пациентов.

— То есть... — Том смотрит на меня с ужасом и восторгом одновременно.

— То есть я дедушку с переломом на колоноскопию отправил. Его уже на кушетку положили, штаны спустили, всё для процедуры подготовили...

— Бездна, — выдыхает Том, — И что?

— А я прихожу такой, готовый к процедуре. И тут смотрю — лежит мужик, рука у него под сорок пять градусов на косыночке с транспортной шиной. И он на меня смотрит. Снизу вверх. И тихо так спрашивает: «Молодой человек, а моей руке это... поможет?»

Я замолкаю, давая Тому время представить картину. Он уже не смеётся — он заливается хохотом, хватаясь за край стола.

— Помогло? — выдавливает он сквозь смех.

— Нет, — я тоже улыбаюсь, — Я его быстро в травматологию отправил. А бабушке процедуру сделали. Потом она мне пирожков принесла, потому что нашли полип, вовремя удалили.

— А дедушка?

— А дедушка через месяц пришёл, когда гипс сняли. Сказал: «Молодой человек, если вы ещё раз ошибётесь, я вас этой самой рукой догоню и прибью».

Том уже не может говорить, только машет рукой, утирая слёзы. Я даю ему отдышаться.

— Вот так, — говорю я, когда он успокаивается, — Так что когда твои адепты кипятят табели или поджигают брови — это мелочи. Главное, чтобы потом пирожками отблагодарили.

— Ладно, пойду, гляну, как там наши гении магии. А ты ассистента ищи, — он хлопает меня по плечу, — Без него никак.

— Найду, — отвечаю я, — Куда денусь.

— Вот и хорошо, — Том кивает и выходит.

Дверь за ним закрывается.

В коридоре ещё пациенты. За окном начинает темнеть. Завтра — новый день. И новая партия покалеченных магов, которые не понимают, почему их сила предаёт даже в бытовой магии.

Хорошо, что нет крупных сочетанных травм, думаю я. Или аппендицита. Или прободной язвы. Без ассистента такое не потянуть. Никак.

Адепты целительского факультета за эти дни превратились в идеальных помощников. Сначала путались, где какой инструмент, теперь раскладывают всё с хирургической точностью.

Я выхожу в соседнее помещение и смотрю, как они колдуют у стола — без магии. В лазарете я запретил им использовать её, слишком ненадёжно. Пусть привыкают к рукам.

Один из них ставит на огонь котелок с водой, дожидается кипения и опускает туда иглы инструменты. Другой, вооружившись щипцами, держит скальпели над пламенем свечи, прокаливая лезвия, пока те не начнут светиться тусклым светом. Третий разводит в глиняной плошке травяной отвар, которым потом протирает инструменты после остывания.

— Не переусердствуй с огнём, — говорю я, подходя ближе, — Лезвие не должно деформироваться.

— Понял, господин, — парень сосредоточенно кивает, чуть отодвигая скальпель от пламени.

Я смотрю на их руки — сосредоточенные, точные. Глаза горят, ни тени сомнения. Возможно, в нашем мире из них вышли бы отличные хирурги. Или операционные сёстры. Жаль, они об этом даже не знают. Да и к чему им? Магия — их стихия. За пределами лазарета они продолжают пользоваться ею так же легко, как дышат. Преподаватели ведут занятия, адепты тренируются на полигонах, и никто не хочет верить, что их сила когда-нибудь может исчезнуть окончательно.

А здесь, в этом маленьком мирке, где пахнет травяными отварами и кипячёной водой, они учатся обходиться без неё. Пока только здесь.