Бывший муж. Моя подруга ждет от тебя ребенка

Глава 7. Я в жопе, да?

— Где дети?! — встречает Дима меня обеспокоенными словами, когда я вхожу в дом.

Сжимаю в кармане складной нож, который мне дала Мила.

Глупость, конечно, потому что я этим ножом особо не наврежу Диме, если у него опять в голове что-то переклинит.

Похоже, он только проснулся.

Помятый, взъерошенный, с расстегнутой рубашкой и недоуменный.

Он вышел ко мне из гостиной. Стоит сейчас в трех шагах, а я все равно чувствую его перегар.

— Где дети, Лена? — хрипит Дима.

А я не могу отвести взгляд от его засосов.

Эта ночь не была дурным кошмаром.

— С ними все хорошо, — шепотом отвечаю и перевожу взгляд на его опухшее лицо. — Они сейчас у Милы, — делаю паузу, — ты в себя хоть немного пришел.

Сглатывает, приглаживает волосы и с оторопью смотрит на разбитые в кровь костяшки. Сжимает кулак, кривится, а после его ведет в сторону, и он приваливается к стене.

— Черт… — смотрит на ноги. — Что за…

— Ты вчера по осколкам гулял, — тихо отвечаю я и прохожу в гостиную, — нам надо поговорить, Дима. Будь добр, приведи себя в порядок.

— Лен…

— Что? — я замираю в проеме и не оглядываюсь.

— Я тебя… я смутно все помню… — замолкает на несколько секунд и спрашивает, — я ведь не ударил тебя?

— Нет, — качаю головой. — До этого не дошло.

Я и минуты сегодняшней ночью не спала.

Все прокручивала и прокручивала в голове признание Димы, что он пришел ко мне и детям от проститутки.

Мерзко.

Меня опять всю передергивает.

Прохожу в гостиную.

Перевернут комод и журнальный столик. Ковер перекошен и собран в крупные складки.

— Черт, — рычит в коридоре Дима. — Проклятье… Лен…

— Что?

Сажусь в кресло с прямой спиной.

— Мне нужен пинцет… Как я так умудрился?

— Пинцет в шкатулке. Шкатулка в верхнем ящике тумбочки. Тумбочка в спальне, с моей стороны кровати, — проговариваю я монотонно, как робот. — Та шкатулка, которую мне подарила твоя мама, когда приехала из Тайланда.

Дышу через нос. Медленно и глубоко.

Я могу в любой момент сорваться в истерику, пусть меня Мила и напоила перед выходом валерьянкой, которую я запила ромашковым чаем.

— Со мной так нельзя, — шепчу я под нос. — И складываю руки на коленях.

Как бы мне ни было страшно решиться на развод, я не могу позволить себе слабости. Наша семейная жизнь с Димой подошла к концу, и сейчас важно нам с ним минимизировать урон для меня и детей.

Надеюсь, что Дима не начнет давить на то, что он ничего не помнит.

Я должна быть сильной ради детей.

Глаза щиплет от подступающих едких слез страха за будущее, в котором для меня больше не будет Димы, и женского отчаяния.

Закрываю глаза и закусываю губы. Одна предательская слезинка все же скатывается по щеке, и я ее торопливо смахиваю.

Вероничка и Саша сейчас проснуться у Милы испуганные и тихие.

Ни один ребенок не должен пройти через побег из дома от пьяного отца. Это дно, и если я спущу это Диме, то может стать куда хуже.

Он задал страшный вопрос: ударил ли он меня?

Неужели в его пьяной голове ночью проскользнула такая мысль, что он хочет сделать мне больно?

Вновь передергиваю плечами.

До меня доносятся тяжелые шаги Дмитрия, и его болезненный рык. Видимо, поднимается по лестнице на второй этаж.

Что же, вот и я стану разведенкой.

Я думала, что меня обойдет эта незавидная судьба, потому что я была уверена в Диме на все сто процентов.

В его любви.

В его верности.

В его адекватности.

И в том, что он брезгливый, и он никогда не подпустит к себе проститутку. Даже пьяный.

Но я ошибалась.

В моем муже скрывалось чудовище.

Вздрагиваю, когда в кармане вибрирует телефон, оповещая меня о новом сообщении, и эта вибрация отзывается во мне дрожью. Я торопливо его вытаскиваю и касаюсь дрожащими пальцами экрана.

Мила: Ты жива? Ты в порядке? Он не кидается? Все нормально. Зря, наверное, я тебя одну отпустила.

В конце — испуганный смайлик.

Коротко отчитываюсь, что Дима пошел принимать душ и что, вроде, он проспался, но, похоже, мало что помнит.

Мила: Ты на эту байку не покупайся. Не помнит! Очень удобно устроился. Будь на связи и не пропадай. Пойду твоих котят будить.

Вновь благодарю Милу за ее неравнодушие и участие. Если бы не она, то я бы точно тронулась умом, а с ее поддержкой я еще на плаву. Держусь.

Я не одна проживу этот кошмар. С подругой, которая со мной в огонь и воду.

Опять закрываю глаза, стискиваю смартфон и жду, когда спустится Дмитрий. И мне кажется, что сижу я в кресле у перевернутого комода целую вечность.

Но вновь раздаются шаги.

Дима спускается. Тяжело и медленно. С остановками и тяжелыми хриплыми выдохами.

Откладываю смартфон, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и открываю глаза.

Я справлюсь, и финалом нашего разговора с Дмитрием станет решение о разводе без истерик и угроз.

Дима, сильно прихрамывая на обе ноги, шагает к дивану. Ноги перебинтовал. Волосы — влажные, а мятую рубашку и брюки сменил на махровый халат.

Кривится от каждого шага.

Прикусываю кончик языка и не шевелюсь. Внимательно слежу за напряженными движениями Димы, от которого теперь веет запахом мятной зубной пасты и имбирного геля для душа.

Аккуратно садится на диван, и по его лицу вновь пробегает тень боли.

— Лен, — говорит он медленно. — Я в жопе, да?

Глава 8. Ты разрушил нашу семью!

Дмитрий молчит, и я молчу. На бинтах, которыми перебинтованы его ноги, выступают точки крови.

Поднимаю взгляд. У меня дергается мизинец на левой руке, и я тихо так говорю:

— Это развод.

Я думала, что проговорю все причины, которые побудили меня поднять вопрос о разводе, но, похоже, что к Диме вернулась память под холодным душем, раз он так мрачно молчит.

По его лицу от моих слов о разводе пробегает темная тень. Он отводит взгляд в сторону. Стискивает зубы, и на щеке проступает желвака гнева.

Медленно выдыхает через нос и напряженно постукивает пальцами по подлокотнику.

Опять воцаряется гнетущее молчание, в котором нарастает мое сердцебиение.

Неужели мы правда разведемся?

Это какой-то бред.

У нас же было все хорошо.

— Что ты молчишь? — спрашиваю я, потому что тишина меня сейчас раздавит.

Чего я сейчас жду от Димы?

Извинений, покаяния и того, что он упадет на колени, вцепившись в свои влажные волосы?

Мне станет противно.

Мой муж никогда не был жалким, а все эти мольбы о прощении после проститутки будут именно жалкими.

— Хорошо я вчера погулял, — хмыкает и не смотрит на меня. — Как никогда не гулял.

А глаза — темные от злости.

Будь он сейчас пьяным, то опять что-нибудь перевернул с невменяемым рыком.

Накрывает лицо рукой.

Выдох.

Поглаживает лоб.

Вдох.

Массирует переносицу.

— Я не знаю, что тебе сказать, Лен, — голос у Дима низкий и тихий, но под ним я чую кипящую ярость. — Я тебе вчера все сказал.

— Так ты все вспомнил?

Дима убирает руку от лица и переводит на меня тяжелый взгляд, от которого я задерживаю дыхание. Между лопаток бежит холодок и ныряет к копчику.

— Да, — кивает и добавляет, — по большей части. А ты ждешь подробностей, Лен.

Его вопрос выходит довольно резким, и он вздыхает, но не извиняется.

С извинениями у него всегда все сложно. После ссор он обычно ходит пару дней хмурый, молчаливый и даже отстраненный, но после садится и с толком, расстановкой извиняется за свою резкость.

— Я эти подробности вижу на твоей шее, — не могу сдержать в себе горького ехидства. — Она хотела из тебя леопарда сделать?

Дмитрий, не моргая, смотрит на меня и молчит.

— Ты прав, — нервно отмахиваюсь и прячу глаза под холодной и дрожащей ладонью, — не хочу ничего знать. Действительно, ты вчера все сказал. И не только сказал, но и показал, каким ты можешь быть.

У меня вздрагивают плечи в беззвучном всхлипе.

Если Дмитрий сейчас решит подсесть ко мне обнять, то я его оттолкну, накричу и не смогу сдержаться от оскорблений.

Но он не подсаживается.

Молчит, крепко стиснув зубы, и смотрит на меня.

Может быть, до него еще не дошло, что он натворил, ведь сон прогнал из него лишь часть алкоголя.

— Я могу, Лен, сказать лишь то, что это не была спланированная акция, — невесело отзывается Дмитрий, когда с усилием воли глотаю ком слез.

— Замолчи, — цежу я сквозь зубы, — мне не нужны твои отговорки, — поднимаю взгляд, который затуманен слезами. — Сейчас начнешь говорить, что ты был не в себе, да? Что ты нажрался и не контролировал себя, да? А я должна понять и принять после всей этой грязи?

Дима откидывается назад и на выдохе прижимает к лицу ладони. Сидит так около минуты.

— Нет, Лен, я не оправдываюсь, — роняет руки и устало смотрит на меня. — Я прекрасно понимаю, что это все, конец.

Внутри я содрогаюсь от его слов.

— Вот и все? — я вскидываю бровь.

— Ты хочешь, чтобы я начал тебя уговаривать? — он приподнимает бровь. — Я же ночью пытался. И как. Тебя это впечатлило? Ты прониклась моими признаниями в любви?

— Нет, — опускаю взгляд, — и сейчас не проникнусь.

— Я знаю, — подытоживает Дима.

— Меня бы стошнило.

— Меня самого тошнит, — раздраженно отвечает Дима. Замолкает и прижимает кулак ко лбу, пытаясь сдержать в себе гнев. — Лен, я с тобой, как никогда, согласен с тем, что я знатно облажался.

И все же я жду того, что Дима начнет уговаривать, чтобы я не торопила события, что мы со всем справимся, что он ошибся и что такого больше не повторится.

Жду, потому что без всех этих извинений, обещаний и мои отказов наш разговор кажется каким-то не таким.

Слишком сухим, что ли. Или неполным. Внутри свербит чувство незавершенности и недосказанности.

Но Дима такой, какой он и должен быть. Он признает свою вину и соглашается с тем, что я имею право отказаться от него, но я не могу понять, больно ли ему, как мне сейчас.

— Лен… — Дима пристально смотрит на меня. — Ты детям не стала говорить…

— Нет, — перебиваю я его. — Ты за кого меня держишь? Дим, — истерично посмеиваюсь, — им не надо знать такую грязь. Им хватит того, что ты ночью кричал и переворачивал мебель.

Я замечаю, как у Димы вздрагивают ноздри на выдохе.

— Я не знаю, как мы объясним им, что мы разводимся, — крепко зажмуриваюсь, потому что тоже начинаю злиться, — но про то, что их папу тянет на продажных шлюх, мы умолчим. И это, — открываю глаза и смотрю на мужа исподлобья, — не для того, чтобы сохранить твой нимб хорошего папочки, ясно? А чтобы защитить их.

— Я понимаю…

Под вспышкой злости я вскакиваю и рявкаю:

— Понимаешь? — развожу руки в стороны. — Ты разрушил нашу семью! И знаешь, — меня начинает трясти, — с детьми не надо тянуть с разговором о разводе. И ты сегодня же съедешь. Видеть тебя не хочу, Дима! Не хочу!

Глава 9. Станем соседями

—Я не хочу, чтобы разводились… не хочу… — воет рядом с Димой Вероничка в ладони. — Не хочу.

Саша рядом со мной тоже плачет, прижимая к себе плюшевого динозавра.

Я, конечно, ждала именно такой реакции, но ждать и столкнуться на практике с ней — совершенно разные вещи.

У меня самой в глотке застрял ком слез, который я никак не могу проглотить и просипеть детям, что все будет хорошо.

Да даже если скажу, то сама не поверю.

Я за одну ночь лишилась мужа.

— Ника, милая, — Дима прижимает к себе Веронику, — я все равно остался твоим папой, который тебя очень любит.

Никакие увещевания сейчас не убедят детское сердечко, что мир не рушится.

— Милая, — Дима целует ее в макушку, — папа и мама больше не могут быть вместе, потому что… — он замолкает и смотрит на меня так, будто ждет, что я его остановлю, — я ее напугал, доча. Понимаешь, мужчине нельзя так себя вести.

Он поднимает ее лицо за подбородок и вытирает слезы:

— Я и на вас накричал, Вероника, — слабо улыбается, — так нельзя себя вести. Мама будет бояться быть рядом со мной, а это неправильно. Не должна жена бояться мужа.

Хорошие слова, о которых Диме стоило подумать до того, как выпивать лишнюю рюмку.

— Я тебя прощаю, — Вероника опять со слезами утыкается в его грудь, — за то, что ты на меня кричал. Прощаю…

Сашка с ревом сползает с дивана и кидается к Диме. Неуклюже забирается на его колени и с горьким плачем приваливается к нему.

Может, я зря гоню лошадей?

Да что же такое на меня сейчас нашло?

Да. моим детям сейчас страшно и больно, но я не хочу вновь проживать безумную ночь, в которой много женского ужаса и бессилия перед мужской пьяной агрессией.

А еще не забываем про проститутку.

Мне смотреть на Диму сейчас сложно, не то, что его коснуться.

Я бы и детей сейчас от него забрала и заперла от греха подальше. Да, я брезгливый человек.

— Папааа… Я тебя прощаю…

— Моя хорошая, — Дима закрывает глаза и покачивается из стороны в сторону, — спасибо тебе, но я поступил плохо. Милая, очень плохо.

— И мама больше не может быть с папой, — наконец, сдавленно отвечаю я.

Сжимаю дрожащие руки на коленях в кулаки, когда Дима переводит на меня тяжелый взгляд.

За свои поступки надо отвечать, милый.

— Папа, не уходи… — сипит Саша. — Не уходи.

— Я буду жить рядышком, — отвечает Дима и прижимает сыночка к себе крепко-крепко, будто боится, что тот сейчас исчезнет. Повторяет. — Рядышком. В доме через дорогу. Тот дом, — заглядывает в заплаканное лицо Вероники, — зеленой крышей.

Я недоуменно молчу, переваривая услышанное.

— Дим, какой дом? — тихо уточняю я.

Вероника вытирает слезы, и Саша тоже замолкает. Теребит край красной футболки и недоверчиво смотрит в лицо Дмитрия, который четко повторяет:

— Дом через дорогу. И чуток наискосок, — немного прищуривается. — Его же посуточно сдавали, а я думаю договориться, чтобы мне оформили долгосрочную аренду.

— Ты шутишь?

— Нет. И да, об этом я сейчас подумал, Лен, — пожимает плечами. — Мне кажется, это хорошая идея.

Дети не ревут.

Однако я готова перейти на крик.

Как Дима все хорошо сыграл. Дал Веронике и Саше надежду, что папа далеко не убегает и со мной ничего не обсудил.

Ведь я бы была против.

— Дим, это плохая идея, — осторожно говорю я. — Мы с тобой разводимся не для того, чтобы ты жил через дорогу.

— Не ты решаешь, где я буду теперь жить, — безапелляционно и строго заявляет Дима, а я сижу с открытым ртом.

И что мне делать?

Я могу сама с детьми переехать, верно, но новый стресс для детей, над которыми мы с Димой будем оформлять совместную опеку.

Да и далеко мне не уехать. В другой город свалить? Только с разрешения отца, который может в суде оспорить мой переезд.

— Дим…

— Может, мы сегодня пойдем и посмотрим этот дом, а? — с улыбкой обращается к детям, игнорируя мой разъяренный взгляд. — В объявлении написали, что есть бассейн.

Понимаю, что Дима хочет уменьшить урон для наших детей, но я не желаю, чтобы он жил через дорогу.

Мы разводимся, расходимся в разные стороны и если рвать, то рвать все окончательно. Без домов с зелеными крышами.

— Бассейн? — Вероника вытирает слезы.

— И качели.

— У нас тоже есть качели, — говорю я.

Но для детей не бывает достаточно качелей. Тот же наш Сашка при прогулках просит покачать его на каждой качели, которая нам встретиться.

— Посмотрите на дом и скажите, хороший он или нет, — Дима поддевает нос нахмуренного Саши указательным пальцем и подмигивает.

Если я решу с детьми переехать, например, на другой конец Москвы, то он последует за нами?

— А мама с нами пойдет смотреть твой новый дом? — Саша шмыгает и с надеждой, которая отзывается в моем сердце острой печалью, смотрит на меня.

— Нет, котенок, — мой голос дрожит. — Маме надо прибраться после папочки…

— Я вызвал клининг, Лен, — отвечает Дима.

Какой быстрый и продуманный у меня муж. Быстро сориентировался в ситуации. И клининг вызвал и вспомнил о том, что соседний дом сдаю в аренду.

— Идите переоденьтесь, — сдержанно улыбаюсь я детям.

Когда поникшие Вероника и Саша поднимаются на второй этаж, я в праведном гневе смотрю на Диму:

— Не надо жить с нами рядом, Дима. Чего ты добиваешься?

— Я должен быть рядом с детьми, — пропускает волосы сквозь пальцы и щурится. — Лен, я тебя очень прошу, не усложняй мне жизнь. Я не хочу быть с тобой врагами.

— Мы все равно разведемся, Дима, — отвечаю я и с усилием воли не отвожу взгляда.

— Я знаю, Лен, — кивает. — Были мужем и женой, станем соседями.

Глава 10. Так тяжело... Так страшно...

— Он меня не слушает! — повышаю в бессилии голос. — Он будет жить через дорогу.

Мила молчит, а я сжимаю переносицу:

— Прости, что кричу.

— И ты, что, сейчас отпустила с ним детей?

— Он же не перестал быть их отцом, — неуверенно говорю я. — Он любит Веронику и Сашу. И он раньше с ним наедине оставался, гулял…

Но в груди нарастает тревога.

— Да и там с ними владелец дома, — пытаюсь успокоить в себе холодный озноб. — Мил, блин, не нагнетай.

— Я просто волнуюсь. Сегодня ночью ты бежала от него с детьми, а днем уже отпускаешь детей с ним. Я бы не пустила.

Хмурюсь и кусаю губы.

— Да и вообще, Лен, я бы оградила детей от него хотя бы на несколько месяцев, пока не докажет свою благонадежность.

Может, Мила права?

Блин, все-таки какая же я слабохарактерная овца.

— Но тебе виднее, конечно, — Мила вздыхает. — Может, тебе самой переехать, а?

— Так он за мной сорвется, — зажмуриваюсь от головной боли, что нарастает пульсацией в висках. — Да и дети, Мила. Может, пока хватит им испытаний?

— Я тебе говорила, что он начнет брать тебя измором, да?

Сажусь в кресло и буравлю недобрым взглядом завиток узора на ковре.

— Нет, Мила, я все решила. Да и не смогу я с ним после проститутки… Фу, блин, — кривлю губы.

— Но он будет рядом, — Мила чем-то шуршит на стороне, — вот будет забавно, если ты еще из окна увидишь, как он заказывает к себе девочек.

Мила смеется, и затем чем-то хрустит. Вздыхает.

— Ой, боюсь, Лен, что ты сдашь позиции, — разочарованно тянет. — Тогда зачем ночью бежала от него? Осталась бы, — цыкает. — Блин, не надо было мне детей с тобой отпускать, когда ты приехала. Дура.

— Мил, давай хотя бы ты не будешь сейчас мне мозги делать, — касаюсь холодными пальцами лбами. — Я и так с трудом держусь. Что я могу сделать, если он решил вот так? Он если что-то вбил в голову, то его не отговоришь. Или мне стоило закатить новый скандал? Я хочу выйти из брака тихо и спокойно, Мила.

Молчит. Провожу с нажимом по бровям в надежде хоть немного ослабить головную боль, но она становится еще глубже.

Стискиваю зубы и сглатываю.

— Когда он успел с владельцем связаться?

— Наверное, когда я вернулась к тебе за детьми, — пожимаю плечами. — Да и он с этим соседом, пока тот жил тут, неплохо общался... Каждый раз удивляюсь тому, насколько быстро он реагирует в сложных ситуациях. Никогда не паникует, блин.

— Тебе надо удивляться тому, что он любит спать с проститутками, — Мила обрывает меня чуть ли не на полуслове. — Я грубая, да, Лен, но ты сама просила тебя тормозить. Вот я тебя торможу. Лен, грустно, да, но все. Ты сейчас должна смотреть на него уже как на постороннего человека.

— Я понимаю, — всхлипываю и прикрываю рот рукой, — но… это так тяжело… так страшно…

Я срываюсь в тихий плач.

Время, конечно, лечит, но сейчас у меня обломаны крылья. Я знаю, что справлюсь, но я потеряла любимого человека, который обещала меня оберегать, любить и не предавать.

— Тише, милая, тише… — с сочувствием шепчет Мила. — Ты сильная. Ты еще встретишь достойного мужчину.

— Да нафиг этих мужиков! — возмущенно и громко отвечаю я. — Столько сил тратишь на них, детей им рожаешь, а они потом к проституткам бегут!

Накрываю рот и нос ладонью, и меня накрывает поток рваных истеричных всхлипов.

— Лена, ты себя не на помойке нашла, слышишь? Ты достойна лучшего, а не того, кто грязную шлюху натягивает, — Мила говорит твердо и уверенно. — Да ты из-за него заразу могла подхватить, если бы он решил все скрыть. Вытирай слезы.

— Он просто перепил… Был не в себе…

Как же не хочется верить в то, что меня ждет развод, и мозг начинает искать оправдания для Димы, лишь бы не было в моей жизни жестоких перемен и того будущего, в котором я буду засыпать в холодной постели.

— Не начинай! — рявкает Мила. — Все-так ты купилась на его бредни?! Был пьян?! Лена! Очнись!

А потом я вспоминаю засосы на его шее.

— Да, да, да… Мила, я с тобой согласна…

подхватываю с дивана пачку салфеток и с трудом достаю один бумажный плотный прямоугольник, который расправляю, мну и прикладываю к глазам:

— Ты права. Я себя не на помойке нашла, — промакиваю нос от жидки соплей. — Я справлюсь.

— Не вешай нос и подумай, как от муженька избавиться, чтобы он тебе нервы не трепал на соседней стороне улицы, — голос Милы смягчается. — И все-таки, наверное, стоит детям сказать правду.

— Нет, — в ужасе шепчу, — нет, Мила… Обойдемся без этой правды. Я не хочу настраивать детей против Димы.

— А, может, стоило? Не надо с ним играть в благородство, Лен. Да вы этой совместной опекой все нервы вытрепите детям. Пусть будет только мама, Лен, а папу нафиг.

— Так нельзя, — качаю головой.

Замираю, когда слышу, как открывается входная дверь.

— Все, Мила, давай… — торопливо шепчу.

— Вернулись?

— Да.

— Звони и пиши.

Сбрасываю звонок, встаю и нервно приглаживаю волосы. Выхожу к Диме и детям, которые разуваются и шмыгают. Опухшие от слез.

Вероника поднимает на меня тоскливый взгляд, трет глаза и вздыхает:

— Папа сегодня уже от нас уедет?

— Да, — твердо отвечаю я.