Бывший муж. Моя подруга ждет от тебя ребенка

Глава 23. Это была она?

— Месть? — Дима вскидывает бровь.

Пусть он и играет сейчас снисходительную насмешку, но в глазах — злость и раздражение.

Делает ко мне шаг и хмыкает:

— Я тебе, что, баба мстить? Ты, блять, нормальная, Лен? Что ты несешь? И давай начистоту. Я перед тобой обязательств не быть с другими женщинами теперь не несу. Уже больше года, если что.

— Она же моя подруга.

— И что?

Его простой вопрос меня вводит в ступор.

Он прав.

Моя истерика не имеет под собой никаких оснований, а ревность — большая глупость, которую никто не поймет.

Если кому и предъявлять претензии, то Миле, но она получила свое в супермаркете и больше я не могу называть ее подругой.

Сердце сдавливает обида стальным раскаленным обручем.

Предала, и мне сейчас, наверное, куда больнее, чем после той ночи с пьяным и агрессивным Димой, ведь тогда у меня была ее поддержка, а сейчас я — одна.

И мне больше не с кем поделиться своей болью и разочарованием.

— Ну что же, — приглаживаю волосы дрожащей рукой и делаю медленный выдох, — тебя можно поздравить с тем, что ты станешь отцом.

— Бабы, — лицо Димы перекашивается в кривой ухмылке, и он шагает прочь, — мда…

— Я хотя бы не сплю с твоими друзьями!

— А мои друзья женаты, — повышает голос и оборачивается, — что ты заладила? — останавливается. — Ты, я так понимаю, жаждешь подробностей, да? В какой позе, сколько раз и с какими словами?

— Да какие от тебя подробности, — смеюсь, — ты будучи моим мужем после проститутки не делился подробностями. Просто поставил перед фактом.

Дмитрий проводит по лицу ладонью, которую задерживает на подбородке, устало глядя на меня:

— Ты бы еще потребовала ту шлюху к тебе притащить, чтобы и ей устроить допрос с пристрастием.

Я молчу.

А я бы была не против того, чтобы тогда побеседовать с той жрицой любви. Не для смакования грязных подробностей, а для того, чтобы понять Диму.

— Серьезно? — Дмитрий смеется, а затем рявкает. — Это была шутка, Лена! Господи!

А меня уже остановить.

Я опять возвращаюсь к той ночи, будто она была вчера.

Она так и не отпустила меня, пусть прошло больше года. Я ее не прожила, не осознала и не поняла.

Безумная ночь с агрессивным Димой и Мила, которая давно положила на него свой беспринципный и бесстыжий глаз.

Ночь и Мила.

— Мы разошлись, Лен, — говорит Дмитрий. — По твоей инициативе. Я ждал, когда ты остынешь, когда ты будешь готова поговорить и выслушать меня, но ты ведь все твердо решила…

— Да, — я почти не слушаю Дмитрия, нырнув в свои мысли.

— И знаешь, я с тобой сейчас согласен, — продолжает Дмитрий. — Нам нет смысла сходиться обратно.

Пауза, которая растягивается в вечности тонкой и звенящей струной.

Это, конечно, полный абсурд, но… могла ли бы быть той проституткой Мила?

Меня начинает подташнивать.

— Ты теперь для меня только мать моих детей, — тихий, но раздраженный голос Дмитрий выдергивает меня из скользких и холодных размышлений о том, как далеко могла зайти Мила. Дима вновь становится перед моими глазами четким.

Тошнота усиливается, а затем желудок схватывает. Тело отвечает на мои домыслы болью и липкой дрожью.

Меня столько лет водили за нос, а затем сообразили причину для развода и мастерски укрепили во мне решение больше не подпускать к себе Дмитрия?

— Только мать моих детей, — повторяет Дмитрий. — Я больше не вижу в тебе женщину.

Я поднимаю взгляд.

Жестоко.

Прижимаю к бедрам влажные от пота ладони. Я бы предпочла, чтобы я из раза в раз отвергала Дмитрия словами, что мы не будем вместе и что мне противно даже от его рукопожатий.

Я добилась своего. Мое “противно” отвернуло его от меня, и теперь я только мать его детей.

Бесполое существо, с которым он вынужден взаимодействовать, потому что у нас с ним — общие дети.

А теперь будет общий ребенок с Милой.

Мозг будто кисель.

Касаются холодными пальцами горячего лба и тихо говорю:

— Я должна все же кое-что уточнить, Дима.

— После я смогу пойти и побыть с сыном, а? Лен, у нас тут кое-что поважнее, чем твои истерики.

Прижимаю палец к переносице, а потом поднимаю взгляд:

— Тогда… Той ночью… Это была она? Да?

Глава 24. Ты меня начинаешь беспокоить

— Это была она? — шепчу я надрывно, повторяя свой вопрос.

Если действительно той ночью с моим бывшим мужем была Мила, то пазл складывается в очень некрасивую картинку.

Насколько надо быть продуманной и подлой стервой?

Столько лет дружить и все эти годы выкинуть на помойку ради чужого мужа. Нет, это не любовь. Это одержимость, в которой человек готов пойти на любую глупость, лишь бы получить желаемый объект.

— Ты сейчас про кого? — спрашивает Дмитрий, и я улавливаю в его голосе, что он теряет терпение.

— Мила, — сипло отвечаю я. — Той ночью была с тобой Мила? Мила была проституткой, да?

Дмитрий смотрит на меня, как на умалишенную. Около минуты молчит, вскинув бровь, а потом говорит:

— Лена, откуда ты это взяла?

Я ошиблась в своих догадках?

— Ты ответишь на вопрос или нет? — меня начинает потряхивать. Я уже готова кричать, а через минуту точно разобью вазу с сухоцветами о голову Димы. — Что ты юлишь?

Дмитрий накрывает лоб ладонью, закрывает глаза и медленно выдыхает на грани рыка.

Я его действительно раздражаю.

Раздражаю до тихого гнева.

Потирает лоб и делает вдох.

— Нет, Лена, той ночью со мной была не Мила, — чеканит он каждое слово по слогам, вглядываясь в мои зрачки тёмными и злыми глазами, — Уж если бы это была она, то тогда я бы сразу тебе это сказал, — повышает голос до басовитого рявка, — Меня же тогда было не заткнуть! Нет, той блядью была не твоя подружка! Что ты еще хочешь знать?! Блондинка или брюнетка?!

— Прекрати разговаривать со мной в таком тоне, — перехожу на яростный шёпот. — Ты мне сейчас не лжёшь?

За секунду взгляд Дмитрия становится снисходительным, и мне под ним зябко и неуютно. Чувствую я сейчас себя действительно какой-то сумасшедшей. Если Мила в нашей паре подружек одержимая, то я — чокнутая идиотка.

Дмитрий смеётся, а после резко замолкает, опять смотрит на меня. И тяжело вздыхает.

— Нет, Лен, я не лгу, — теперь он сжимает кулаки, и я понимаю, что если я продолжу, то точно пострадает стена напротив него. — Той ночью со мной была не Мила, а другая девушка. Я не помню её имени, но помню её лицо.

— Вот как, — усмехаюсь я. — Помнишь её лицо?

Правда Димы острым лезвием проходит по мне.

— Ох, блять, — рычит Дмитрий и шагает мимо к лестнице. — Ты меня заебала, Лена. Ты готова мусолить эту тему десятилетиями. Нахуй тебя, Лен, с твоими тупыми вопросами. Я пойду к сыну.

— Ты такими словами общайся с Милой, а не с матерью твоих детей! — кричу ему вслед. — Я бы посмотрела на тебя, если бы это я тогда пришла на бровях после чужого продажного мужика.

Тишина, и шаги.

Дмитрий возвращается, подходит ко мне вплотную и всматривается в глаза:

— Какое это сейчас имеет значение, Лен? и я не могу понять, что тебя бесит больше всего. То, что твоей дружбе с Милой конец или то, что я теперь не буду перед тобой бегать на задних лапах, а?

— Прекрати со мной в таком тоне говорить.

— И ты прекрати, Лена, — крылья носа вздрагивают. — Ты меня все это время мариновала. Я терпел все твои закидоны, но…

— Но что?

— Но потом, знаешь, — обнажает зубы в улыбке, — проснулся, а от тебя сообщение с очередной претензией, что я забыл сменку Вероники, и я понял, что я, сука, устал от тебя.

Я аж отступаю.

Сердце сдавливает возмущением и обидой. Я не заслужила таких жестоких и презрительных слов от того, с кем мы прожили в хорошем и крепком браке.

— Пора менять формат общения, Лена, — недобро щурится. — Я тебе не щенок.

— Что ты такое говоришь? — на выдохе едва слышно спрашиваю я и сама себя хватаю за запястье, чтобы хоть немного унять дрожь.

— Да, меняем, формат общения, — с угрозой повторяет Дмитрий, продолжая вглядываться в мои испуганные глаза. — И начнем с того, что тебя не касается моя личная жизнь.

— Она скоро коснется и наших детей, Дима, — с трудом борюсь с желанием опустить глаза и принять его правду, что я истеричка, — у тебя будет третий ребенок.

— И это все, — он вновь подходит ко мне и наклоняется, — я сам обсужу с детьми. Как принято, Лена?

У меня по щекам текут слезы.

Ни мужа, ни подруги. Вот итог моей доверчивости.

— И знаешь, я теперь думаю, что все важные вопросы с детьми должен обсуждать в первую очередь я, — отстраняется и недобро щурится. — Ты начинаешь меня беспокоить, Лен.

Глава 25. Поженитесь обратно

— Сына, — вздыхаю я, останавливая качели.

Присаживаюсь перед молчаливым и угрюмым сыном на корточки, кладу ладони на его колени и заглядываю в заплаканное лицо.

Я должен абстрагироваться от других проблем — от Лены, от Милы, от возможной внезапной беременности и от всех этих дрязг, которые уже начались и которые, вероятно, с каждым новым днём будут нарастать, как снежный ком.

Не буду заглядывать наперед.

Буду решать и обсуждать те проблемы, которые есть в настоящее время. Мила с ее новостью ждет меня вечером, а сейчас мне важен мой сын, который вступился за честь матери.

— Саша, — шепчу я, — посмотри на меня.

Он поджимает губы, надувает щеки и нехотя переводит на меня сердитый взор, в котором много упрямства и вызова. Он считает себя правым.

Раздувает ноздри. В его гневной моське я узнаю себя. В детстве я точно так же сердился, и у меня точно так же активно шевелились ноздри. Мама часто над этим смеялась, чем меня злила еще больше.

— Ты будешь ругаться, да? — тихо спрашивает он и щурится.

Я, конечно, хочу рычать и рушить все вокруг, но не из-за сына.

Сашу-то я как раз поддерживаю в его желании наказать того, кто не умеет держать язык за зубами. Он преподал опасный урок своему однокласснику, что за слова приходится отвечать и иногда это очень больно.

В этом плане я даже горд за сына, но надо ему объяснить, что насилие может привести к серьёзной беде.

Боковым зрением вижу, как на крыльцо заднего двора выходит Лена. Она нервно поправляет волосы на макушке, скрещивает руки на груди и останавливается у верхней ступени, не решаясь спуститься и подойти к нам.

Чувствую укол раздражения. Я бы попросил её уйти, потому что предпочёл бы провести серьёзную беседу с Сашей наедине, как отец и сын. Но она, видимо, решила, что без нее никак мне не обойтись.

Я опять облажаюсь или скажу что-то не то.

Надеюсь, у неё сейчас хватит ума не лезть в наш разговор и не делать очень ценные замечания, которые она так сильно любит и которыми всячески пытается каждый раз подорвать мой авторитет перед детьми.

Она вечно либо меня поправляет, то хмыкает, то награждает уничижительными взглядами, которые меня просто выводят до трясучки и бешенства. Удивительно, как долго мы продержались с ней в браке.

И удивительно, что я долгое время хотел в него вернуться.

Теперь же все ухудшится в разы, ведь я такой подлец — посмел переспать с её лучшей подругой.

Негодяй.

Урод.

Мерзавец.

Так. Я должен вернуться к сыну, который сейчас нуждается в моей поддержке.

— Саша, — тихо говорю я, вглядываясь в глаза сына, который опять вот-вот расплачется. — Конечно же, я не буду кричать. Почему ты так решил?

— Потому что... — он шмыгает и трёт нос, — потому что ты разозлился в кабинете директора, и... Мама всегда говорит, что бить других - плохо.

— Бить других плохо, конечно, — соглашаюсь я со словами Лены, — но ведь ты просил Максима перестать тебя обзывать и дразниться?

— Просил, — насупленно бурчит Саша и отводит взгляд на Лену, которая спускается на несколько ступенек. Они под её тапочками неприятно скрипят. — Но он не переставал, он не слушал меня.

— Понятно, — отвечаю я и сжимаю его колени, возвращая его внимание вновь на себя.

Увы, сейчас не Лена может помочь ему осознать и понять ситуацию, в которую он попал и в которой он выступил агрессором. Она женщина, и она будет ему советовать с женской позиции, как обычно: "Драться нельзя. Ты должен решать все разговорами". Много болтовни, но... Для жизни мальчика это совсем не результативно.

— Если тебя обижают, Саша, то надо отвечать, — серьёзно говорю я. — Но если драться с другим мальчиком, у которого нет камня в руке, то надо драться с голыми кулаками, понимаешь?

Саша молчит и выпячивает нижнюю губу.

— Ты должен был его ударить кулаком в лицо, — вздыхаю я. — Понимаешь? Сильно ударить кулаком в лицо, но не камнем.

Делаю паузу, потому что опять скрипят ступени. Я закрываю глаза, чтобы сдержать свой гнев на Лену, которая зря вышла на задний двор. Я не могу её сейчас взять и прогнать криками на глазах у сына. Я-то, в отличие от неё, понимаю, что очень важно сохранить авторитет матери перед ребёнком.

— Но перед тем, как бить того, кто дразнится, то стоит все рассказать учителю… — подает тихий голос Лена.

— Я не стукач, — Саша отворачивает лицо.

— Но… — голос Лены вздрагивает неуверенностью, и она подходит к нам на три шага ближе, — надо было рассказать нам, Саша.

Я чувствую ее взгляд на себя. Злой и острый: ждет от меня поддержки.

— Мама права, — мне приходится согласиться с бывшей женой, — ты должен нам о таком рассказывать. И в этом случае ты не будешь стукачом, Саша…

— Потому что мы твои мама и папа…

Мама и папа в разводе. Делаю глубокий вдох, чтобы усмирить в себе новую волну гнева. Все ведь могло быть иначе.

— Саша молчит и смотрит поверх забора, хмурится и с тихой детской надеждой заявляет:

— Поженитесь обратно.

Глава 26. Я вернула бывшему сердце

— Поженитесь обратно! — повторяет Саша громче и требовательнее, будто ему должны вернуть игрушку.

И смотрит именно на меня, а не на Диму, который и толкнул нашу семью к разрыву, а я почему-то именно сейчас теряюсь под его сердитым взглядом.

До этого я стойко выдерживала капризы сына и дочери, которые периодически прощупывали меня на тему “а вы будете с папой вместе?”, и даже могла им все спокойно и строго все разъяснить.

Сейчас я потерялась от требования младшего сына.

Моя бывшая свекровь не раз повторяла, что я дура набитая, что я не думаю ни о ком кроме себя и что мне все равно даже на детей, которым важно жить в полной семье с мамой и папой.

— Милый… — тихо начинаю.

— Поженитесь обратно!

В глазах блестят горькие и злые слезы. Сжимает тросы качелей и продолжает на меня смотреть в детском отчаянии и надежде, что в этот раз он сможет меня убедить.

У него все просто, потому что он не в курсе подробностей той ночи.

Он даже ее и не помнит особо.

Зря я вышла.

Стоило оставить его наедине с Димой, но я же решила все проконтролировать.

Дура.

— Сашенька, мы с тобой это уже обсуждали…

Я бы, конечно, могла взглядом намекнуть Диме, что ему сейчас стоит поддержать меня, но это будет странно, учитывая, что он тоже хотел “пожениться обратно”.

Весь мой мир разрушен.

Иллюзии о дружбе, любви, верности и прочих важных аспектах моей жизни разбиты, и мне бы спрятаться в нору, чтобы зализать раны, но я стою по сверлящим взглядом сына и чувствую вину перед ним.

Может, я правда виновата?

Не проглотила ту агрессивную ночь после проститутки и не сохранила семью.

Но…

Нет.

Я бы не смогла. Мила, конечно, яростно жужжала мне в уши, какой Дима плохой и какой он моральный инвалид, но чувство брезгливости к мужу — родное. Мое, и именно оно сыграло ключевую роль в моем решении не быть с ним.

Я сразу поняла, что не смогу лечь к нему в постель после грязной продажной женщины и что я бы его и себя извела.

И я отказалась чувствовать отвращение к мужу и уничтожать последние крохи взаимного уважения даже ради детей.

Но я все же взбесилась из-за новости, что он отымел Милу.

Может, несколько раз.

А, может, они уже давно в тайных отношениях.

— Саша, — Дима берет инициативу в непростом разговоре на себя и вглядывается в бледное злое лицо нашего сына, — мы твои мама и папа. И всегда ими останемся вне зависимости от обстоятельств. Да, мы с твоей мамой не в браке, но мы оба любим тебя. Бесконечно любим…

Меня почему-то дергает злостью.

Наверное, потому что я больше в словах Димы не слышу тех ноток, которые всегда мне намекали о его чувстве вины, о его желании быть вместе, а его надежде и любви.

Да, я больше не слышу в его голосе ко мне любви.

Я действительно стала для него только матерью его детей.

Он, наконец, принял эту реальность.

У меня руки трясутся, и я прячу их за спину.

Впервые за все это время я могу громко разрыдаться, но я должна сдержаться.

Наши отношения, которые начались с хитрого прищура старшекурсника за соседним столом в столовой, закончились не в ту ночь, как я думала, а сегодня.

Сегодня я почувствовала, что Дима перешагнул за линию на другую сторону жизни без меня.

И Мила ли в этом виновата?

Или она просто “удачно” подгадала момент, когда Дима пришел к точке невозврата.

Она с ним, похоже, общалась у меня за спиной, раз у них случился коитус.

Я не думаю, что Дима сам однажды ворвался к ней в квартиру и устроил ночь дикой любви.

Прикусываю кончик языка.

Мне должно быть все равно. Даже если у Димы в скором времени появится третий ребенок, то я не буду жрать себя изнутри всеми этими мыслями, как такое могло произойти. И кто виноват.

Произошло то, о чем я долгое время требовала у Димы. Чтобы он начал жить без оглядки на меня. Что мы теперь лишь родители.

Глаза начинает печь от слез.

— Я хочу, чтобы вы поженились обратно, — Саша хмурится на Диму. — Мама будет опять в белом платье…

Проклятье.

Меня накрывают вспышки воспоминаний, в которых я в элегантном белом платье с тихим смехом жмусь к Дмитрию и шепчу:

— Обалдеть, мы сделали это…

— Будто у тебя был выбор. Я как только тебя увидел, то сразу решил, что будешь моей женой.

— Да, ты тогда жутко на меня смотрел, будто я… — хихикаю, — украла твое сердце…

Я щипаю себя за запястье, возвращая в настоящее.

Что же.

Тогда я сердце украла, а сегодня вернула?

— Саша, — подаю я тихий и мертвый голос, — иди делать уроки.

Сейчас я не в силах вести с сыном серьезных разговоров, в которых мне удавалось раньше настаивать на том, что мы с Димой в разводе и ничего не изменить.

Саша переводит на меня взгляд, в котором много обиды и ярости. Какие нафиг уроки?!

— И папе уже пора, — продолжаю я, сцепив руки за спиной в замок, — у него дела, милый.

— Не поженитесь, — Саша соскакивает с качелей, которые тихо поскрипывают, — то буду двоечником.

А после шагает прочь, спрятав руки в карманы. Хлопает входной дверью, и Дима встает с корточек на прямые ноги. Вздыхает:

— Ему надо чуток остыть.

— Тебе пора, Дима. Мужские разговоры оставь на свою неделю, а сейчас… — поджимаю пальцы в тапочках.

— Нам придется обсудить вопрос о переводе Саши и Веронички в другую школу, — поправляет галстук. — Конечно, я не оставлю весь этот кошмар без последствий, но мои дети…

В груди будто тревожный звоночек вздрагивает. Мои дети?

Мои?

Не наши?

— Наши, — поправляю я Дмитрия. — Это наши дети, Дима.

Глава 27. По секрету всему свету

— Мам, — тянет Вероничка и ковыряется ложкой в густом чечевичном супе, косится на брата. — А почему Саша такой злой?

Саша в ответ поджимает губы, надувает щеки.

— Он у нас сегодня подрался, — вздыхаю я. Отламываю от хлеба маленький кусочек и отправляю в рот, пожимаю плечами. — Разбил однокласснику бровь камнем.

Я не считаю, что нужно скрывать от дочери правду о том, что её брат любит жестоко подраться. В конце концов, это тоже часть воспитания. Может быть, сейчас Саше за злостью станет немного тревожно, что он мог серьёзно навредить однокласснику. Да, конечно, он вступился за мою честь, но сколько в его жизни будет таких моментов, когда от ярости и гнева захочется забить противника камнем? Я не хочу сына навещать в тюрьме. Если драться, то драться как обычные мальчишки — просто кулаками, без камней.

— Ого, — Вероничка округляет глаза и поворачивает лицо к Саше. — А за что?

Саша фыркает и отправляет ложку с чечевичным супом в рот.

Удивительно, он сегодня даже не стал капризничать по поводу того, что не будет "противную чечевицу". За злостью и обидой на меня и Диму его совсем не тревожит ужин.

Чую, что его угроза о том, что он станет двоечником, вполне реальна.

Черт

Надо менять школьного психолога. Нужен кто-то помощнее, чем милая девушка, к которой я вожу Сашу раз в неделю. Рисунков и бесед с веселыми играми мало Саше явно мало.

На столе у миски с салатом из огурцов и рукколы вибрирует мой смартфон. Я аж кашляю, когда вижу на экране имя своей бывшей свекрови и её фотографию, на которой она смотрит в камеру, немного вскинув свой острый прооперированный подбородок.

Медленно и без резких движений откладываю ложку, будто боюсь, что смартфон сейчас накинется на меня, как голодная и агрессивная крыса.

— Так, — шепчу я. — А тебе что еще надо?

Затем я резко, как ядовитую змею, хватаю смартфон, и резко встаю. Стул подо мной неприятно скрипит по кафелю. Вероничка поднимает обеспокоенные глаза, замерев с ложкой у рта.

— Так, — повторяю я. — Не балуйтесь за столом.

Торопливо выхожу из столовой, прохожу через гостиную и заворачиваю в прихожую за лестницу к выходу на задний двор. Принимаю звонок.

У меня почему-то дрожат руки. Вероятно, мне опять наговорят гадости о том, какая я неблагодарная сучка, но меня жрёт плохое предчувствие, что дело не в желании моей бывшей свекрови оскорбить меня.

Боже, когда я выдохну, когда этот сумасшедший день закончится?

— Алло, — прикладываю телефон к уху и оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что дети не пошли за мной.

Я не хочу, чтобы они слышали наш разговор.

— Ну что, довольна? — раздаётся недовольный и немного хриплый голос свекрови. Ни приветствий тебе, ни вопросов, как у меня дела — сразу же с места в карьер.

Ну, моя свекровь в своём репертуаре, и я не должна удивляться её возмущению.

— Поясните, пожалуйста, — отвечаю я сдержанно и тихо, — о чем речь?

— Довольна? Да? — хмыкает свекровь. — Мне тут твоя подружка-потаскушка позвонила и обрадовала внезапной новостью. О господи.

Прикрываю глаза ладонью. Ну, ожидаемо. Свекровь смеётся с высокомерием:

— Но я не этого всё же ждала. Не твою подругу с пузом, — она повышает голос, — а приличную скромную девушку из хорошей семьи! Сначала у нас невестка была дура, а теперь какая-то шмара!

— Зачем вы мне это говорите? — Мой голос всё же вздрагивает обидой.