Бывший муж. Наша семья осталась в прошлом

22

— Я люблю тебя, Ира, — я пытаюсь поймать зрительный контакт с дочкой, которая смотрит куда угодно, но только не на меня. — Милая, я хочу с тобой поговорить…

Психолог посоветовал быть с дочерью честной.

По ее словам это сложный разговор сработает если не сейчас, то потом, когда Ира подрастет.

— Мне кажется, что я… теряю тебя.

— Это не так, — Ира кривится и опять отворачивается. — Мам, ну что ты опять начала? Только я возвращаюсь к тебе, так ты… — она сомтрит на меня уничижительно, — начинаешь ныть. Как ты меня любишь, как ты скучала. Достаешь вопросами.

— Потому что ты со мной ничем не делишься, — вздыхаю я.

Я постараюсь сегодня не истерить с моей малышкой.

Буду честной, открытой и милой мамой.

— Ты больше не секретничаешь со мной, — переплетаю пальцы в замок, чтобы унять нарастающее напряжение.

Мне неловко.

Неловко с моей же дочерью, будто она чужая девочка, о которой я ничего не знаю.

— Мам, ну, какие, блин, секреты?

— С Ольгой же у тебя есть секрты, — сдавленно отвечаю я.

Ира резко замолкает. Ее взгляд становится колючим и холодным. Она прищуривается, а я… растягиваю лицо в нелепой улыбке.

— Мам, ты опять?

— Я боюсь, что она настраивает тебя против меня, — я напрягаю переплетенные между собой пальцы до побелевших костяшек. Дрожь переходит в предплечья.

— Она ничего плохого о тебе не говорит! — Ира повышает голос до капризного крика. — Ничего!

— Можно и хорошими словами… — поскрипываю зубами, — унизить человека и выставить его жалким и неприятным.

Я не буду кричать.

Я не стану этого делать.

Оля этого и добивается.

— Ты ревнуешь папу, — ира смотрит на меня с жалостью и разочарованием, — вот и все. И это глупо, мама, — встает из-за стола и отодвигает тарелку с недоеденным пюре и котлетой, — если уж все сама довела до развода и до того, что папа ушел, то уже прими это и успокойся. Живи дальше.

— Я живу дальше, — мое лицо уже болит от улыбки. — И желаю твоему отцу с Ольгой счастья, но она сейчас…

— Хватит! — Ира сжимает кулаки.

Мелкая эгоистичная засранка.

Она не понимает моего тихого и доброго голоса. Не понимает моих попыток стать к ней ближе. Не хочет слышать меня и не желает почувствовать мое отчаяние.

— Я пойду уроки делать.

Я встаю и преграждаю ей дорогу.

Я покажу ей, что творит Ольга.

— Твой отец хороший человек. Честный, порядочный, — я улыбаюсь, копируя баженное лицо Ольги, — и отец он замечательный. Я помню, как он с тобой нянчился.

Возможно, я сейчас поступаю, как мать-стерва, но меня уже не остановить.

— Уверена, что он Коленьку он обожает, — расплываюсь в лживой ласковой улыбке шире, — с рук не спускает. Мужчины в его возрасте особенно любят мальчиков. И я знаю, что за своего малыша он любого порвет на части. За сына от любимой женщины он пойдет против целого мира.

Ира распахивает глаза. В ее зрачках пробегает темная ревность и испуг.

А я слова плохого в адрес ее папули не сказала. Я рассыпаласьв комплиментах и восхищении, которое пробудило в душе Иры страх.

Страх, что папа любит младшего Колю сильнее и что папа при равных условиях выберет сына от любимой женщины.

— И как же ему повезло, что у него есть ты, — касаюсь лица шокированной дочки, — ангелочек. Ты же тоже любишь Коленьку. Так заботишься о нем, ночами к нему встаешь, чтобы успокоить… — обхватываю лицо дочки руками, — ты — чудо.

Перевожу с ядовитых сладких слов: ты в доме отца — лишь нянька, которой так приятно пользоваться.

Ни одного оскорбительного слова, но сколько ненависти я сейчас выплюнула на Иру.

Да, жестокий урок, но мои честные слова о любви сейчас никто не станет слушать.

Ира резко отступает от меня.

— Слушай, Оле сейчас очень сложно, да? — печально вздыхаю. — Я помню, как с младенцем сложно. Как эти крики выматывают… Без тебя она, наверное, совсем не высыпается, — цыкаю и с сочувствием качаю головой, не спуская с Иры взгляда, — хотя там папа сейчас с Колей возится. Ему полезно, — иду в угол кухни за чайником, — так и создается крепкая связь между папой и мальчиком.

Каждая женщина владеет талантом обращать добрые и ласковые слова в острое смертельное оружие. Каждая.

Но не всякая женщина позволяет играть с таким опасным оружием.

Я не позволяла до сегодняшнего дня, но я устала быть в глазах всей моей семьи истеричкой, обиженкой и дурой.

— Я хочу… к папе… — Иру аж трясет.

— Конечно, — охаю я через плечо, — ты всегда была папиной дочкой. Это папа тебя воспитал такой доброй и отзывчивой. Он же, наверное, научил тебя менять памперсы? Или Оля?

Перевожу: воспитал терпилой для чужой тетки и позволяет тебе жить в новом доме, чтобы ты меняла загаженные памперсы его сыну.

Ты — нянька и терпила.

Мне тошно. Я делаю больно родной любимой дочери, но иначе мне эту войну не выиграть.

Прости меня, Ира. Прости.

23

— Как вы могли это допустить? — я повышаю голос. — Я — мать Иры. Я, а не вторая жена моего мужа.

Но директриса Валерия Ивановна совершенно не впечатлена моими претензиями.

— Что за бардак в вашей школе? — развожу руки в стороны.

— Вы бы могли не кричать на меня? — тихо говорит и не моргает.

Лишь морщины на переносице углубляются.

— Я буду писать жалобу! — угрожаю я. — Частная школа! Мы платим такие деньги...

— Ваш муж платит, — Валерия Ивановна перебивает меня спокойным тоном. — Он оплачивает все счета.

Какая жестокая оплеуха. Я аж на несколько секунд замолкаю.

Валерия Ивановна так и не моргает.

— Оплачивает все факультативы вашей дочери, — продолжает директриса и смотрит на меня холодно и строго. — Он же состоит в родительском комитете.

Аркадий вступил в родительский комитет школы сразу, как только Ира пошла в первый класс.

Он изъявил желание, а я согласилась, что в родительском комитете обязательно должен быть мужчина, который сможет скоординировать эмоциональных мамочек в сложных решениях.

И только один из родителей может состоять в комитете. Таковы правила, и они меня устраивали до сегодняшнего дня.

— Он же жертвует каждый месяц в наш фонд серьезные суммы, — директриса сдержанно улыбается, — и я напомню, что именно этот фонд позволяет талантливым деткам из неблагополучных семей учиться в нашей школе.

Напряженная пауза, в которой я слышу угрозу.

— Так что если вы хотите писать жалобы, — продолжает Валерия Ивановна и тянется к бумагам, которые начинает медленно перебирать, — пожалуйста. Но учтите, что формально все документы подписаны вашим супругом. Он — официальный представитель семьи в школьных вопросах.

Валерия Ивановна задерживает взгляд на бумагах, а затем отодвигает их в сторону. Медленно складывает руки на столе, ее маникюр безупречен, как и весь образ — строгий костюм, собранные волосы, взгляд, словно сканирующий меня на предмет слабостей.

— Тогда я поднимаю вопрос, что хочу быть в родительском комитете, — цежу я сквозь зубы.

— Этот вопрос будет решаться через голосование, — отстраненно парирует директриса.

— Что за бред?

— Я, как директор, заявляю, что ваш бывший муж более осведомлен о жизни вашей дочери, — продолжает буравить меня ледяным взглядом, — его участие в школьных проблемах неоценимо, а вы...

— Что я?!

— Вы даже не знаете, сколько стоит обучение вашей дочери.

Я резко замолкаю.

Нет, не знаю, ведь... платить за обучение наших детей всегда было обязанностью Аркадия, а я не лезла в эти денежные вопросы. Аркаша зарабатывал деньги, он же и занимался всеми важными расходами.

— Это не значит, что я плохая мать! — вырывается у меня хрипло.

Директриса наклоняет голову:

— Конечно. Но школа должна учитывать интересы ребенка. А интересы Иры в школе, как видно из документов, представляет ваш муж. И... его жена Ольга записана в доверенные контакты вашей дочери. Лично вашим же мужем, — сдержанная улыбка, в которой я все же улавливаю высокомерие, — и... уведомление об этом было отправлено в ваш личный кабинет нашей электронной системы.

Я чувствую, как по спине ползут мурашки.

Я — плохая мать. Я уже сейчас понимаю, что если Аркаша решит оспорить условия совместной опеки, то у него на руках сильные козыри против меня.

— Я требую собрать экстренное заседание родительского комитета, — говорю, стараясь сохранить твердость в голосе. — Сегодня же.

Валерия Ивановна медленно выдыхает:

— Это ваше право. Но учтите — решение будет приниматься большинством голосов.

— Я знаю, как они проголосуют, — горько усмехаюсь.

Все эти мамочки, которые годами заглядывались на моего мужа. Все эти отцы, с которыми он играл в гольф. Они уже давно не на моей стороне.

— Тогда, может быть, вам стоит... успокоиться? — директриса делает паузу. — И подумать, что действительно важно для Иры. Вам бы радоваться, что у нее сложились доверительные и близкие отношения с мачехой.

Ее слова звучат как пощечина. Я резко встаю, стул с грохотом падает назад.

— Вы забываете, кто здесь мать! — рявкаю я в материнском бессилии.

Директриса лишь прищуривается.

Я выхожу из кабинета, хлопнув дверью так, что стеклянная перегородка дрожит. В приемной у стеночки сидят две одноклассницы Иры. Они переглядываются, расплываются в улыбках и здороваются:

— Здрасьте-е-еее.

Проклятье. Они все слышали и, вероятно, все понесут своим мамочкам и папочкам, а после и с другими одноклассниками посмеются над глупой мамой Иры.

Выхожу в коридор и слышу голос дочери:

— Зачем ты пришла?

Оглядываюсь. Ира стоит в нескольких шагах от меня и крепко сжимает в руке телефон. Видимо, эти две соплюхи уже доложили моей дочке о том, что я кричала в кабинете директрисы.

"Кажется, твоя мама у директора кричит"

или

"Твою маму вызвали в школу? Она устроила такой скандал!"

или

"Твоя мама так страшно ругается в кабинете директора!"

— Ира, — сглатываю и слабо улыбаюсь. — Я пришла решить кое-какие вопросы с директором.

— Ты пришла опозорить меня! — Ира всхлипывает. — Мам, дай пожить уже спокойно!

24

Открываю дверь.

Петли идут мягко и не скрипят. Делаю шаг вперед. За широким массивным столом у окна, за которым повисли тяжелые тучи, меня ждет Аркаша.

Сидит в кресле, расслабленно откинувшись на высокую спинку, пальцы сложены домиком перед грудью. Взгляд — напряженный и изучающий.

Чувствую себя школьницей. Или даже нашкодившим дошколенком, которого сейчас отчитает строгий отец и поставит в угол.

Как все изменилось после развода между мной и Аркадием.

— Здравствуй, — говорит он, не меняя позы. Голос низкий, ровный.

Его пальцы слегка сжимаются, костяшки белеют, но лицо остается невозмутимым. Тени от тяжелых штор ложатся на скулы, подчеркивая жесткий овал подбородка. Он не приглашает войти. Не улыбается. Ждет, когда я пройду в кабинет и объяснюсь, зачем потребовала срочную встречу с ним.

— Привет, — отвечаю я.

Я должна помнить, что Аркадий сейчас видит во мне не бывшую жену, которую когда-то любил и на руках носил, а назойливую истеричку.

Я не буду повышать тон, не стану его обвинять. Это не поможет. Наоборот, мы отдалимся друг от друга еще больше.

В его кабинете пахнет деревом, кожей и чем-то еще — резким, холодным. Как металл. Как лезвие ножа, которое только что наточили влажным камнем.

Я делаю шаг, но его взгляд — острый, предостерегающий — останавливает на месте.

— Зачем пришла?

Он не повышает голос. Но в тишине между словами слышно, как за окном глухо рокочет гром. Будет ливень, а я зонтик не взяла.

Сквозь полуоткрытое окно врывается сырой ветер, несущий с собой горьковатый привкус приближающейся грозы.

Холодная стальная ручка двери липнет к пальцам — моя ладонь вспотела. В голове пролетает мысль, что я боюсь Аркашу.

Боюсь?

— Поговорить, — тихо отвечаю я и закрываю за собой дверь.

Аркаша медленно разжимает руки, и его пальцы опускаются на подлокотники кресла с тихим скрипом кожи:

— Ясно. Тогда я тебя внимательно слушаю.

За дверью, в приемной раздается тревожная трель телефона и приглушенный голос уставшей секретарши.

Я улавливаю в воздухе нотки кофе: на столе Аркаши стоит белая чашка с темными подтеками.

— Аркаш... я не ссориться пришла, — слабо улыбаюсь и семеню к глубокому креслу, что стоит перед столом моего бывшего мужа.

Пол под ногами слегка пружинит — мягкий, звукопоглощающий ковролин глушит шаги.

— К ссоре я сейчас не расположен, — он сдержанно улыбается. — Садись уже, — говорит он, кивком указывая на кресло напротив.

Голос по-прежнему ровный, но в нем проскальзывает усталость — та самая, что прячется в тени век, в едва заметной проседи у висков, в чуть более резком, чем раньше, движении головы.

— Насть, у меня встреча через полчаса, — он хмурится, намекая, что я должна поторопиться.

Я опускаюсь в кресло, и кожаная обивка холодно прилипает к оголенной коже бедер у коленей.

— Я была у директора Иры.

— Так, — взгляда не отводит. — И?

Понимаю, что он в курсе того, что я была в школе Иры. Вероятно, директриса сама ему позвонила и отчиталась.

— Аркаш, — я глубоко вдыхаю, чувствуя, как в груди сжимается что-то тяжелое. — Происходит какая-то ерунда.

За окном вспыхивает молния, и на секунду кабинет освещается резким белым светом. В эти мгновения Аркаша кажется почти чужим — жестким, отстраненным, как будто между нами не было никогда ни смеха под одеялом, ни утраченных обещаний. Ничего не было.

Может быть, я сошла с ума и придумала нашу любовь и нашу семью?

— Ерунда, — горько повторяю я.

Он должен услышать меня.

— Я не понимаю, — заявляет он. — Ты нервничаешь, Насть, на пустом месте. Устраиваешь лишнюю суету...

— Аркаш, — перебиваю я его едва слышно. — Я ведь не была плохой матерью и женой, чтобы сейчас...

Я ловлю его напряженный взгляд — и вдруг вижу в нем что-то знакомое. Тот самый отблеск, который когда-то заставлял мое сердце биться чаще. На долю секунды в его глазах мелькает что-то теплое, почти обеспокоенное. Как будто сквозь ледяную маску пробивается живой человек.

Но уже в следующее мгновение он моргает, поправляет рукав рубашки, и момент растворяется, как будто его и не было. И опять я вижу чужого мужчину.

— Никто тебя не обвиняет в том, что ты плохая мать, — опять от его голоса морозно.

И я понимаю, что он сейчас закрылся от меня. Он не позволяет себе вспоминать о том, кем я была для него, и это логично. Ведь он вновь женат на другой женщине, с которой родил ребенка.

Я — прошлое. И да, легче меня ненавидеть, чем помнить о нашей любви, ведь новая семья не терпит мужских сожалений или воспоминаний.

— Никто из нас не мешает быть тебе мамой, — строго говорит он, — и это не я устроил нашей дочери беседу о том, что лишь нянька для брата, Настя. Это сделала ты, — он встает и смотрит на меня с гневом, — и потом ты будешь удивляться, почему наша дочь избегает с тобой разговоров? — он подается вперед, опершись на руки. — Почему отдаляется?

— Аркаша... Я... — сглатываю обиженный всхлип, — боюсь, что вы отнимете ее у меня...

— Ира сама уйдет, — Аркаша хмурится. — И в этом будешь виновата только ты. Ты ведешь себя, как обиженная девочка, Настя, а нашей дочери нужна мать.

25

— Вы зря пошли на такую сильную манипуляцию с дочерью, Анастасия, — сказал мне психолог.

— Я лишь хотела показать, как Ольга... как Ольга поступает...

— Но вашей дочери нужны не уроки, а любовь. Принятие. Чувство безопасности даже тогда, когда она брыкается, кусается и отталкивает вас. Она — ребенок, а вы — взрослый.

— Но я ее люблю... — всхлипнула я. — Люблю... поэтому я... мне страшно ее потерять...

— Любовь отпускает, а не манипулирует, Анастасия. Любовь защищает, а не обвиняет. Да, Ира пройдет свои уроки, но не вы должны быть злым, обиженным и ревнивым учителем. Зачем вы ввязываетесь в игру, которую ведет Ольга.

— Чтобы не потерять дочь. Я борюсь за дочь.

— Правда? В этой борьбе не против Ольги, а против Иры. Вы словами напугали и обидели дочку, а не Ольгу.

Вздрагиваю, когда из коридора доносится трель дверного замка.

Вытираю слезы.

Я разбита.

Я разочарована.

Разочарована в себе. Я вышла войной не против Ольги или Аркаши со сладкими ядовитыми речами, а против родной дочери.

— Иду! — кладу тарелку с остатками панировки для рыбы в раковину и выхожу из кухни.

Мельком смотрю в зеркало. Я не должна встречать дочку в слезах. Я хочу быть для нее сильной, смелой и безопасной.

Эта наша неделя будет другой. Мы поедем за город в красивую зону отдыха с большим прудом, где выращивают розовые кувшинки.

К черту Ольгу, к черту Аркашу. К черту их любовь и счастье.

— Ир, у тебя же есть ключи, — распахиваю дверь и замираю.

На пороге стоит не только моя бледная и решительная Ирочка. За ее спиной стоят Аркадий и Ольга.

Что происходит?

— Ты пригласишь нас войти? — спрашивает Аркадий.

Я застываю, цепляясь взглядом за лица незваных гостей. Аркадий выглядит напряжённым, его руки спрятаны в карманы брюк. Ольга смотрит на меня со сдержанной вежливой улыбкой.

Я отступаю, будто загнанный зверь. Предчувствую беду.

Мир вокруг будто сужается до этой узкой полоски в дверном проёме. Я чувствую, как сердце колотится где-то в горле.

Мое женское чутье говорит: это конец.

— Могу поинтересоваться, что... — я замолкаю на полуслове, когда Ира, Аркадий и Ольга заходят в квартиру.

Аркаша закрывает дверь и разворачивается ко мне:

— Наша дочь хочет тебе кое-что сказать, — бывший муж Аркадий, как обычно, смотрит на меня с мягкой снисходительностью.

Как на блаженную дурочку.

— Я буду жить с папой! — громко и немного взволнованно заявляет наша дочка. — И с Ольгой! Мне так и к школе ближе, и Коля... Я по Коле скучаю...

— Солнышко, Коленька тоже скучает по старшей сестре, — Ольга ласково улыбается, — каждый раз так громко плачет. Аж захлебывается.

— Ира... — шепчу я и не могу даже моргнуть.

— Наша дочь так решила, — Аркадий с терпеливым высокомерием хмурится, — и я с женой поддерживаю это решение. Это правильно.

— Настя, ты же знаешь, — Ольга делает ко мне шаг, берет меня за руки и мягко сжимает мои ладони, — я Ирочку полюбила, как родную дочку. Между нами же никаких обид не будет? Ты же всегда была очень мудрой женщиной. Сильной и умной.

— Нет.

Я резко вырываю руки из её цепких ладоней. В ушах звенит, а в груди будто разливается ледяная волна.

— Ира... — поворачиваюсь к дочери, но она отводит взгляд и поджимает губы, нахмурившись.

Последняя ниточка нашей близости разорвана. Сердце колотится, оглушая каждым мощным ударом.

Аркадий вздыхает и достаёт из внутреннего кармана пиджака сложенный лист:

— Вот официальное уведомление для адвокатов. С понедельника Ира переезжает к нам.

Они украли её у меня.

Я смотрю на Иру. На её новые джинсы, которых я не покупала. На модный рюкзак, который я не выбирала. На стрижку, о которой меня не спрашивали.

Они уже переделали её. Уже превратили в другого человека, но это же... Моя дочь. Моя девочка, которую я носила под сердцем девять месяцев, над которой плакала ночами, когда у неё поднималась температура...

— Я... — не знаю, что сказать. Сейчас любые слова будут звучать жалко и одиноко. — Я не ожидала...

Ольга улыбается мне — сочувственно, снисходительно. Как победительница, которая может позволить себе быть великодушной:

— Мы поэтому все вместе и приехали...

— Всё решено, — говорит Аркадий, поправляя ворот рубашки. — Я заберу Иру в шесть вечера в воскресенье. Она должна собрать вещи, побыть с тобой...

А Ира так и не смотрит на меня. Лишь трет нос и кусает губы. Она, наверное, ждет, что я буду кричать. Моя девочка, моя малышка...

Забираю у Аркаши уведомление.

— Я поняла, — киваю. — В воскресенье, в шесть часов.

Я умираю внутри. Грудная клетка горит. Горло давит и тошнит.

Ира с недоверием косится на меня, оценивая мое состояние, и я ей мягко улыбаюсь. Впервые без обиды и ревности:

— До воскресенья у нас с тобой полно времени.

***

Приглашаю в мою свежую новинку, в которой будет больно, остро и очень интересно “Я была хорошей женой, но после развода стану плохой бывшей”https://litnet.com/shrt/llyI

— Мне давно неприятно прикасаться к тебе, — презрительно говорит. Нет, цедит сквозь зубы. — У тебя не кожа, а сухой пергамент… Я будто с мумией ложусь в кровать.

Прикрываю дрожащими пальцами рот, чтобы не закричать, не завыть.

— Ты же знаешь… У меня гормональный сбой… Я же лечусь, Паша…Доктор сказал...

— Ты сама просила поговорить, — взрывается его высокомерный смешок. — Сама спросила, что не так. Я тебе ответил честно и без лжи. Ты постарела.

Закрываю глаза. Кутаюсь в шаль и отворачиваюсь от жестокого Павла, чтобы спрятать слезы

Он уже у двери, поправляет галстук — тот самый, что я дарила.

— Если ты сейчас уйдешь… к ней… — сипло шепчу я, — то я тебе этого не прощу…

https://litnet.com/shrt/llyI

26

— Они такие смешные, — шепчу я перед вольером с кроликами. — Носики туда-сюда.

Ира смеется, когда один из белых пушистиков заползает к ней на колени, за ним следуют и другие кролики. Тянутся носиками к морковке.

Запоминаю смех Иры.

Впитываю его, когда делаю вдох.

Ей сейчас весело. По-детски беззаботно, как в те дни, когда в моей жизни не было этого страшного слова "развод".

— Блин! — хохочет Ира, когда кролики пытаются допрыгнуть до морковки, а после падает на солому и на нее накидывается вся пушистая орава. — Они меня сейчас сожрут.

Я была в этой короткой поездке мамой.

Просто мамой.

Без обид, претензий, ревности и тоски.