Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь

14

— Мама, смотри! — голос Арины, немного искажённый связью, но такой родной. Камера дергается, плывет, выхватывая сначала потолок, а потом — огромное, светлое пространство. — Вот моя комната!

Она смеётся, и этот звук наполняет мою тихую спальню призраком её присутствия.

— Да, — продолжает она, и камера медленно проезжает по стенам цвета слоновой кости, по тяжёлым, плотным шторам изумрудного бархата. — Тут у меня комната как у взрослой!

Изображение на секунду смазывается, а потом я вижу её снова — она переключила камеру на селфи и улыбается в объектив во весь рот, её глаза — счастливые.

— А ещё у меня в моей комнате отдельный балкон!

Камера снова дергается, мир за окном телефона кренится. Слышен скрип двери, шум улицы, врывающийся в комнату.

Вот он, балкон — небольшой, кованый, уставленный ящиками с ещё не распустившимися цветами. Арина показывает мне улочку внизу — аккуратную, словно игрушечную, с рядами одинаковых домиков под коричневой черепичной крышей. На улице пасмурно, по стеклу балконной двери стекают редкие, ленивые капли дождя.

— Классно, да? — шепчет она за кадром, и тут же чихает.

Я не могу сдержать улыбки, но она застревает на губах, недоделанная и горькая. На экране снова её восторженная моська.

— Потом я тебе покажу комнату Пашки, когда он проснётся, а сейчас он дрыхнет, как сурок без задних лап! — она закатывает глаза с комичным отчаянием.

И вот она приходит. Страшная, чёрная, нехорошая мысль. Теперь я буду видеть моих детей только так. Через это холодное, мерцающее стекло.

Их улыбки, их обиды, их жизнь — плоскую, лишённую запахов и тактильных ощущений. Я не смогу прижать их к себе, вдохнуть запах детских волос, почувствовать их тёплые, доверчивые ладони в своей.

Ярость, горячая и беспощадная, вскипает во мне. Нет. Нет, чёрт возьми! Я яростно гоню от себя эту мысль, заталкиваю её в самый тёмный угол сознания.

— Очень красиво, солнышко, — говорю я, и голос мой звучит на удивление ровно, почти естественно.

Полгода… шесть месяцев пройдут очень быстро. И я скоро снова буду обнимать свою девочку наяву.

— Ариша, милая? — раздаётся в динамике далекий, но до боли знакомый баритон.

Я вся вздрагиваю, будто меня ударили током.

— Я тут с мамой разговариваю! — кричит Арина, поворачивая голову к двери.

Камера ловит движение в проёме. Там замирает он. Арсений.

Он в простой серой футболке, волосы слегка взъерошены, будто он только что провел рукой. Он стоит на пороге, словно не решаясь нарушить границы её нового пространства, и хмурится. Его взгляд устремлен куда-то вглубь комнаты, мимо экрана.

— Пап, чего ты хотел? — спрашивает Арина, перекрывая микрофон ладошкой. — Тоже хочешь с мамой поговорить?

Он медленно, почти задумчиво, качает головой.

— Там Настя приготовила обед, — тихо говорит он, и его голос кажется таким близким, будто он стоит за моей спиной. — Зовёт тебя покушать.

— А что она приготовила? — оживляется Арина.

— Фрикадельки со спагетти, — отвечает Арсений.

У меня сжимается сердце. Так вот оно как. Она не просто играет в добрую подружку.

Она намеренно, расчетливо начала завоёвывать их. И начала она с самого верного, с самого вреного — с еды. С домашней стряпни.

С того самого тёплого, уютного ощущения, которое рождается не в парках развлечений, а на кухне, за общим столом, за разговорами и смехом. Запах жареного фарша, томатного соуса, свежесваренной пасты… Это запах дома. И она его создаёт. Для моих детей.

— Ух ты, фрикадельки! — восторженно тянет Арина и торопливо шагает к отцу. Изображение на экране бешено вращается, пол, потолок, дверной косяк… И вот он — её рука суёт телефон в руки Арсения. — Ладно, мам, я пошла кушать, а ты поговори с папой!

На экране появляется его лицо. Крупно. Так близко, что я вижу лёгкую щетину на его щеках, тень усталости в уголках глаз. Он смотрит на меня, и на его губах появляется слабая, растерянная улыбка.

— Привет, — говорит он, и его голос звучит уже без искажений, чистый и глубокий. — Ты сама-то пообедала?

— Почему ты… спрашиваешь?

— Боюсь, что ты можешь сейчас в депрессию уйти…

— Не уйду, — глухо обещаю я.

— Я попрошу маму, чтобы она за тобой присмотрела, — вздыхает Арсений, — я волнуюсь.

15

Я заглядываю в духовку, и волна сухого, обжигающего жара опаляет ресницы и веки. Внутри румянится мой яблочный пирог. Он выглядит так, как на картинке в рецепте: золотисто-коричневый, пышный, с карамелизированными пузырьками сока по краям.

Аромат корицы и печеных яблок, такой уютный и домашний, наполняет кухню, обманывая всех, кроме меня.

В руке у меня деревянная шпажка. Я аккуратно, стараясь не помять нежный верх, протыкаю пирог почти в самом центре. Чувствую, как тонкая древесина с усилием проходит сквозь плотную текстуру. Тяну её обратно и с замиранием сердца разглядываю.

И совершенно не понимаю. Она чуть влажная, на ней прилипли крошечные крупинки теста. Это значит готово? Или ещё сыро? В рецепте сказано: «до сухой шпажки». А что такое «сухая»? Совершенно сухая?

Или вот такая, чуть влажноватая? Я так и не научилась определять эту грань.

Будь моя воля, я бы наняла целый штат: домработницу, которая вытрет пыль и разложит вещи по полкам, и повара, самого лучшего, который бы отвечал за то, чтобы на столе всегда стояли вкусные, сложные блюда, а воздух пах не просто «вкусно», а «профессионально, дорого, безупречно».

Я бы с радостью делегировала это всё, освободила бы себя для чего-то более важного. Для карьеры. Для себя. Для Арсения, в конце концов.

Но я не могу. Не сейчас. Сейчас это не роскошь, это предательство самой себя. Потому что мне важно, жизненно важно завоевать их. Аришку и Павлика. Не купить, не ослепить развлечениями, а именно завоевать.

По кирпичику, по крошечному кусочку этого самого яблочного пирога. Через эту дурацкую, наигранную готовку, через совместные ужины, через игру в уютную, любящую домохозяйку, которая всегда встретит с горячим и ароматным обедом.

Если на кухне будет возиться чужой человек, нанятый и безупречный, между мной и детьми никогда не возникнет эта самая родственная связь, эта невидимая нить, которая тянется обычно между мамами и детьми.

С тяжёлым вздохом я захлопываю дверцу духовки. Пирог пусть постоит ещё, мало ли.

Смахиваю со лба выбившийся влажный локон и с раздражением швыряю деревянную шпажку на столешницу из тёмного гранита. Она отскакивает с сухим щелчком и замирает.

Я должна выдержать это испытание. Испытание семьёй, бытом, этой ролью, которая мне так тесна.

Иначе всё зря. Зря я решилась быть с Арсением, зря позволила себе быть такой самоуверенной, зря мысленно посмеивалась над Полиной, её простой едой и её тихой, неприметной жизнью.

Если я сдамся сейчас, это будет означать, что она победила. Просто тем, что умеет определять готовность пирога по дурацкой шпажке.

Слышу мягкие шаги и оборачиваюсь. В дверях кухни застыл Арсений. Он в тёплых мягких штанах цвета тёмного хаки, в простой чёрной футболке, обрисовывающей мощный рельеф его плеч и груди, а поверх накинут уютный шерстяной халат в красно-чёрную клетку.

Он весь такой домашний, расслабленный, милый. От него ведет теплом и спокойствием, и мне так хочется броситься к нему, обвить его руками, прижаться щекой к груди, вдохнуть его запах и зацеловать это немного суровое, но такое родное лицо.

— Привет, милый, — шепчу я, и на губы сами наплывает улыбка.

— Вкусно пахнет, — отвечает он, и его губы растягиваются в лёгкой, одобрительной улыбке.

Он делает несколько шагов внутрь кухни, но почему-то останавливается в паре метров от меня. Не подходит ближе. Не тянется, чтобы обнять.

Что-то не так. Я чётко, как животное, чувствую лёгкое напряжение в его позе, лёгкую тень в глазах.

— Милый, что-то случилось? — спрашиваю я, и голос мой звучит чуть выше обычного.

Арсений слегка хмурится, проводит рукой по своим волосам, взъерошивая их. Он медлит. Эта пауза, длиною в минуту, кажется мне вечностью. Воздух сгущается, и аромат яблок и корицы вдруг становится приторным, давящим.

— Через пару недель прилетит Полина, — тихо, но очень чётко заявляет он.

Я застываю, не в силах издать ни звука. Внутри — мгновенная, ослепляющая реакция: паника, а следом — острая, едкая злость. Нет. Нет, только не это.

Я так надеялась, что мы от неё избавились, что она осталась там, в том старом мире, с её магазинчиком косметики и её тихим страданием. Я не хочу её видеть. Не хочу, чтобы она снова вошла в наше пространство, своим молчаливым присутствием напоминая Арсению о прошлом.

Мне с трудом удаётся сдержать на лице улыбку. Она замирает на губах, кривая и неестественная. Я чувствую, как холодеют кончики пальцев.

— Она... она хочет остановиться в отеле, — продолжает Арсений, наконец подходя ко мне. Он берет мои холодные руки в свои тёплые, большие ладони, внимательно заглядывает в глаза, пытаясь поймать мой взгляд. Его пальцы сжимаются, но это не нежность, а скорее попытка удержать, донести что-то важное:

— Но я хочу предложить ей остаться у нас дома.

16

— Они не отвечают на мои звонки! — вскрикивает моя мама на пороге, её голос.

Она как всегда приехала без приглашения.

Затем она проходит мимо меня, с силой скидывает на паркет туфли на коротком каблуке. Они грохаются, разлетаясь в стороны. Резко разворачивается ко мне. Зло и сердито подбоченивается.

— Это ты их подговорила, чтобы они не отвечали на мои звонки?

В груди нарастает раздражение, густое и усталое.

Начинается. Хочу вытолкнуть мать за дверь. грубо и жестоко.

— Кто? — тихо спрашиваю я, недоумённо вскидывая бровь.

Я носком придвигаю её разбросанную обувь ближе к обувнице. Вздыхаю и всё же наклоняюсь, чтобы поставить туфли ровно, аккуратно.

Распрямляюсь и вновь смотрю на маму в ожидании ответа. Её глаза, тёмные и почти чёрные от злости, прожигают меня насквозь.

— Твои дети! — вскрикивает она и грозит мне пальцем с безупречным маникюром. — Мои внуки! Арина и Павлик! Я им звоню, звоню, звоню каждый день по нескольку раз! Они на мои звонки не отвечают!

— Наверное, не хотят слышать о том, какие они бессовестные предатели, — горько хмыкаю я и медленно прохожу мимо возмущённой матери, направляясь в гостиную.

Наши плечи соприкасаются. Я останавливаюсь, поворачиваю к ней лицо и чувствую, как по губам ползёт холодная, невесёлая улыбка.

— А на мои звонки, — говорю я ровно, — они отвечают.

— А кто они, если не предатели? — раздувает ноздри мама, её лицо искажается гримасой.

Я тяжело вздыхаю и хмурюсь. Усталость накатывает волной, солёной и безрадостной.

— Мама, сначала я для тебя была предательницей, теперь твои внуки стали для тебя предателями. Придумай что-нибудь новое, — я делаю длинную паузу, в надежде, что до неё наконец-таки дойдёт, что она всех утомила.

— Какая мать — такие и дети! — зло плюёт моя мать.

Мелкие брызги её слюны долетают до моего лица. Я чувствую их, словно капли кислоты. Медленно, почти ритуально, поднимаю руку и вытираю кожу пальцами. Пальцы дрожат.

— Мама, у меня нет ни времени, ни желания терпеть твои агрессивные выходки и оскорбления, — говорю я тихо и спокойно.

И вдруг я понимаю. Чётко и ясно. Вместе с отъездом детей, с моим разрешением отпустить их с отцом, со мной случилось что-то важное. Я смогла освободиться. Освободиться от этой вечной, въевшейся в кости вины перед матерью, которая годами гнобила меня словами о том, что я предательница, что я любила отца больше, чем её, что я неблагодарная дочь.

Этот груз свалился с плеч, и теперь я стою перед ней легкая и пустая, готовая отразить любой её удар.

— Это они у тебя научились! — шипит она мне в лицо и внезапно хватает меня за плечи.

Её пальцы, костлявые и сильные, как тиски, впиваются в меня сквозь тонкую ткань блузки, сжимают до боли.

Она зло выдыхает в моё лицо.

— Я надеюсь, что в итоге ты в конце концов останешься одна! Что они действительно тебя бросили, и что они со временем забудут тебя! И тогда не смей приходить ко мне и плакать, что я была права!

Скрипит зубами от бессилия:

— Ты просто терпила… И чему ты учишь детей, а? Что родную мать можно вот так бросить?

Я не отвожу взгляда.

— Через две недели я улетаю, — говорю я, — в гости к Аришке и Павлику.

— Что? — ахает мама, и её пальцы резко разжимаются, будто их ударило током. Она отступает на шаг и бледнеет. — В Англию?

— Да, — я смахиваю с плеч невидимую пыль, ощущая на коже следы её хватки, и перевожу строгий и решительный взгляд на неё. — Слетаю через пару недель. И совмещу приятное с полезным. Там ожидается выставка косметических брендов, где я смогу набраться опыта и интересных знакомств, и поставщиков сырья.

Мама молчит, но я вижу, как по её телу пробегает дрожь — злости, возмущения и, о да, самой настоящей зависти. Затем она вновь делает резкий шаг ко мне и рявкает, тыча пальцем в мою грудь:

— Я полечу с тобой!

— Эту поездку, отель, участие в выставке, самолёт туда-обратно в первом классе… — медленно, наслаждаясь моментом, перечисляю я, — мне оплачивает мой бывший муж.

— Пусть оплатит и мне! — в ярости шепчет мама, её глаза становятся совсем безумными.

Я наклоняюсь к ней, заглядываю в её обескураженные и злые глаза.

— Он не станет тебе ничего оплачивать. А знаешь почему? Потому что ты его детей называешь предателями и доводишь каждый раз до слёз и истерик.

— А у тебя нет ни гордости, ни женской ценности! — кривит губы мама, её голос срывается на визг. — Подачки от бывшего мужа принимаешь!

— Ты сама была только что готова принять подачки от моего сына, — раздаётся с порога бархатный, насмешливый голос.

Входная дверь, которую мама не закрыла, распахнута, и на пороге возникает Елена Ивановна. Моя бывшая свекровь. В её руках — коробка с тортиком.

Ее я тоже не ждала. Проклятье.

Она улыбается, её взгляд скользит по моей матери с лёгким, непередаваемым презрением.

— Но увы… — она делает шаг вперёд, и дом наполняется ароматом её цветочных духов. — Это я полечу с твоей дочерью в Англию. И нам уже готовят гостевые комнаты...

— Я остановлюсь в гостинице, — тихо возражаю я.

— Не знаю, — бывшая свекровь пожимает плечами и гордо плывет мимо моей ошарашенной мамы, — мне Арс сказал, что мы остановимся у него в гостях.

17

Мир сужается до яркого пятна зала прилёта. Гул голосов, скрежет колёс чемоданов по плитке, объявления по-английски — всё это превращается в фоновый шум, словно кто-то вывернул регулятор громкости жизни на ноль.

— Мама, мама! — Ко мне с криками кидается Арина и крепко обнимает так крепко, что выпускает из меня весь воздух.

Её руки, тонкие и сильные, сдавливают меня, а маленькое тело прижимается ко мне, безраздельное и родное.

Пахнет яблочным шампунем и чем-то новым, незнакомым — наверное, влажным лондонским воздухом.

Рядом со мной сердито вздыхает Елена Ивановна, моя бывшая свекровь, которая не очень довольна тем, что Арина в первую очередь кинулась с объятиями ко мне. Она устало и ревниво поправляет волосы, закидывает свободный конец шёлкового шарфа на плечо.

— Ты ж моя хорошая, — шепчу я и обнимаю Арину в ответ, зарываюсь носом в её мягкие, уже чуть отросшие волосы и делаю глубокий вдох, пытаясь запечатлеть этот миг, этот запах.

Нахожу взглядом Павлика. Он мнётся в шаге от меня. Неуклюжий, с новым, взрослым выражением на ещё детском лице. Руки засунуты в карманы узких джинс, взгляд отведён в сторону, но я вижу, как дрожит его поджатая губа.

Протягиваю к нему руку, хватаю за рукав тёплого свитера и рывком притягиваю к себе, чтобы и этого нескладного, недовольного подростка обнять и прижать к себе.

Мне кажется, что он за эти три месяца точно подрос.

Чувствую, как по щекам катятся горячие слезы тоски, которые я так долго сдерживала. Расцеловываю, хаотично, жадно лицо Аришки, её лоб, щёки, и щёки фыркающего Павлика.

Но Павлик, пусть и фыркает, и делает вид, что ему неловко, не отталкивает меня. Его рука неуверенно похлопывает меня по плечу.

— Арсюша, может быть, ты ко мне кинешься со словами «мама, мама»? — вновь недовольно вздыхает рядом Елена Ивановна. — Я завидую.

И сквозь свои всхлипы, сквозь горячий шёпот Аришки о том, что она сильно-сильно соскучилась, и гул аэропорта, я слышу уверенные, знакомые шаги.

Краем глаза вижу, как высокая, тёмная тень наклоняется к Елене Ивановне и со словами «Привет, мама» обнимает её.

— Привет, мой хороший, — сдавленно, но смягчённо отвечает ему Елена Ивановна.

Арина и Павлик отстраняются от меня, отходят на шаг и открывают ко мне путь для Арсения. Он же тоже должен со мной поздороваться.

Арсений разворачивается в мою сторону и улыбается.

И в этот момент мир для меня замирает окончательно. Гул голосов исчезает, растворяется белый свет аэропорта, и я не вижу ничего, кроме него. Сердце подскакивает к корню языка, застревает там на мгновение и падает куда-то в пустой, холодный желудок.

Он гладко выбрит, аккуратно подстрижен, причёсан. Одет в светло-серые брюки и рубашку-поло цвета морской волны, поверх которой накинут тёмно-синий шерстяной кардиган.

Выглядит он уютно, по-домашнему тепло, и я ловлю себя на дикой, стремительной мысли, что хочу нырнуть под этот кардиган, обнять его, вдохнуть терпкий, знакомый запах его тела и кожи, почувствовать его заботливое и безопасное тепло.

Но эта мысль исчезает. Потому что я слышу тихий, сладковатый голосок Насти.

— Наконец-то вы прилетели.

Из-за спины Арсения появляется Настя. В шерстяном клетчатом платье, с такой же неловкой, виноватой улыбкой.

Тут в игру вступает вновь Елена Ивановна, которая торопливо делает выпад в сторону Насти, хватает её за руку и шепчет с деланной паникой:

— Отведи меня, срочно в туалет, а то я обоссусь!

— Но… — пытается ей возразить Настя.

— Милочка, я еле-еле терплю! Покажи мне, где здесь туалет, сама я тут потеряюсь! — Она дёргает на себя Настю, которая обречённо вздыхает, кидает жалостливый, извиняющийся взгляд на Арсения и торопливо уводит мою бывшую свекровь в толпу незнакомых людей.

Мы остаёмся втроём. Вернее, вчетвером. Дети, он и я.

Такой план и был у Елены Ивановны?

Арсений делает шаг ко мне, его руки слегка приподнимаются для приветственного объятия. Инстинктивно, почти рефлекторно, я предотвращаю наше столкновение. Моя рука стремительно выныривает вперед, и я перехватываю его ладонь в сухое, холодное рукопожатие. Неловко улыбаюсь, чувствуя, как губы дребезжат.

— Привет, Арсений. Рада тебя видеть.

Он замирает. Его пальцы на секунду сжимают мои, тёплые и твёрдые. Я вижу, как в его тёмных, всё таких же пронзительных глазах пробегает тень понимания. Понимания, что я не хочу принимать от него объятия. Он слабо улыбается в ответ.

— Я тебя тоже рад видеть.

Но неожиданно его рукопожатие становится крепче, сильнее. Он не отпускает мою руку, и его вторая рука мягко, но настойчиво ложится мне на плечо, приобнимает. Он слегка притягивает меня к себе. Его кардиан пахнет дорогой шерстью и тем самым древесным одеколоном, который он так и не думает менять.

Это его запах.

— Что ж ты как неродная-то, а? — тихо говорит он, и его дыхание касается моего виска. — Это правило нашей семьи. При встрече мы все друг друга обнимаем.

Только я не помню такого правила.

Наверное, его придумала Настя.

18

Холодный влажный воздух обволакивает меня, пробираясь под воротник пальто.

Я стою под серым навесом аэропорта. На улице — мелкий противный дождь и одновременно туман. Воздух густой, пахнет выхлопными газами, мокрым асфальтом и чужим городом.

Рядом суетятся мрачные, сурового вида водители, загружая гору чемоданов моей бывшей свекрови в багажник черного внедорожника.

Вторая машина, тоже черный внедорожник,, уже ждет меня. Я вижу, как Аришка, прилипшая лбом к стеклу, нетерпеливо машет мне рукой. Ее лицо, такое родное и яркое, кажется единственным живым пятном в этом унылом пейзаже.

Настя подходит ко мне. Она смотрит на меня с притворным, до тошноты сладким участием.

— Почему ты не хочешь у нас остановиться? — наивно спрашивает она, округляя свои большие голубые глаза. — У нас большой дом и две гостевые спальни. В одной ты, в другой — мама Арсения.

Я прищуриваюсь, вглядываюсь в ее красивое, улыбчивое лицо, пытаясь найти за ним правду. Какой ее ход? Что она задумала? Не может же она быть настолько святой, чтобы искренне хотеть видеть под своим кровом бывшую жену мужа.

Нет, не верю. В ее глазах, за маской доброты, я замечаю холодный, расчетливый блеск. Она явно что-то задумала.

— Аккуратнее! — рявкает Елена Ивановна на одного из водителей, который с недоумением хмурится на нее.

Арсений, подкатывая очередной чемодан, вздыхает:

— Мама, они по-русски не понимают.

— Ну, так переведи! — нетерпеливо отмахивается она.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как холод сковывает не только пальцы, но и что-то внутри.

Стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно и четко, сквозь нарастающий гул в висках.

— Настя, Арсений может не совсем понимать, что происходит и что он делает сейчас. Что ставит нас в очень неудобное положение друг перед другом. — Я произношу это медленно, четко проговаривая каждое слово. — Мужчины в этом плане не очень умные. Ты это понимаешь?

Настя хмурится, ее бровки домиком. Она берет мою руку в свои теплые, ухоженные пальцы. Ее прикосновение заставляет меня внутренне содрогнуться.

— О каком неудобном положении ты говоришь? — ее голос — милый шепот, полный притворного непонимания. Она расплывается в улыбке. — Я знаю, что ты для него близкий и родной человек. Ты ему, как сестра

Она делает крошечную, в миллисекунду, паузу, но мне ее достаточно. Удар нанесен. Притворяется, что не понимает? Нет. Она дает мне понять мое место. Близкий. Родной. Как сестра.

Я медленно приподнимаю бровь, чувствуя, как по спине бежит холодок ярости.

Вот оно. Она задумала меня унизить, показать, что не видит во мне ни угрозы, ни соперницы. Просто нечто нейтральное, безопасное, почти родственное. И да, это больно. Унизительно больно.

— Раз ты для Арсения как сестра, — тихо, но внятно продолжает Настя, сжимая мою холодную руку чуть крепче, и в ее взгляде проскальзывает тот самый женский вызов, — то и мне ты как сестра. — Она доброжелательно смеется и слегка поддается ко мне, будто делится секретом. — Знаешь, я всегда мечтала о сестре. О старшей сестре.

Какой абсурд. Какая жуткая, нелепая пародия на семью.

— Мама! — из машины доносится голос Аришки. — Мы с Павликом решили, что не отпустим тебя в отель!

— И нечего делать вашей маме в отеле, — строго подключается к разговору Арсений. Его взгляд, тяжелый и знакомый, останавливается на мне. — Тем более, ты же сама никогда не любила отели. Всегда называла их бездушными и очень неуютными.

Он помнит. От этой простой фразы у меня перехватывает дыхание. Он помнит мои глупые слова, мои капризы, а я помню тепло нашего общего дома, которое он теперь дарит другой.

— Конечно, — тут же соглашается Елена Ивановна, задумчиво поправляя свою безупречную укладку. — Вдруг она там себе еще жениха найдет? — Цокая каблуками, она подходит к нам и деловито втискивается между мной и Настей, обнимая каждую за плечи. Ее духи — тяжелые, цветочные — перебивают свежий аромат Насти. — Или вы, девочки, боитесь того, что не поделите Арсения? — Она смотрит то на меня, то на Настю, и ее взгляд — стальной, полный старческого ехидства.

Бабка, похоже, развлекается.

Настя слишком самонадеянно фыркает и отмахивается.

— Ой, вы такая смешная! Я не боюсь.

Она ловко высвобождается из-под руки свекрови и плывет к Арсению. Легко встает на цыпочки и целует его в губы.

Показуха. Откровенная, циничная показуха специально для меня. Он на автомате обнимает ее за талию и целует в ответ, в висок. Моя бывшая свекровь внимательно следит за этой сценой, а затем поворачивает ко мне свое ухоженное лицо, вглядываясь в мой напряженный профиль.

— Или все-таки в отель поедешь? — шепчет она мне, и в ее голосе слышна не просто насмешка, а настоящий азарт.