После развода. Мы не сберегли нашу любовь

6

Сжимаю в пальцах пластиковый стаканчик с моей мочой. Запах, резкий и с остринкой.

Пятнадцать белых тест-полосок лежат на крышке корзины для белья.

Я беру первый тест. Рука не слушается, пальцы скользят по гладкому пластику. Опускаю. Жду. Три секунды. Целая вечность вечность.

Вынимаю. Капля желтой жидкости падает на белый кафель – плюх. Кладу тест бортик раковний. Идеально ровно. Надо, чтобы было ровно. Чтобы хоть что-то в этом аду было под контролем.

Вторая тест-полоска. Третья. Четвертая. Механические движения. Вдох – сквозь ком в горле.

Выдох – дрожащий, прерывистый.

Каждый новый тест – это нож, воткнутый глубже в мою изодранную в клочьяю душу. Молю. Прошу.

Пусть ничего не будет.

Пусть это будет обычная тошнота от стресса, от горя, от предательства, от этого кошмара...

Пусть я не буду беременной. Умоляю.

Пятнадцатая полоска ложится в конец безупречного ряда. Я смотрю на них и не шевелюсь.

Я с грохотом опускаю крышку унитаза. Звук гулкий. Сажусь. Холодный пластик леденит кожу сквозь тонкую ткань брюк.

Опираюсь локтями о колени. Лицо прячу в ладони. Они ледяные, влажные от пота страха. Делаю медленный, глубокий вдох. Воздух обжигает легкие. Выдох – сдавленный стон, рвущийся из самой глубины.

— Молю... — шепчу в ладони, и звук прилипает к коже. — Прошу... Пусть кончится этот ужас... Я не хочу... — Слова превращаются в бессвязный шепот, молитву отчаявшейся души перед казнью. — Не хочу… Так не должно быть…

Тишина в ванной оглушает. Только мое неровное дыхание и гул в ушах. Я вслушиваюсь в пустоту за дверью. И вдруг – шаги. Не тяжелая поступь Демида, не дерзкий топот Сени. Мягкие, неуверенные шаги. Игнат.

Они замирают прямо у двери. Я отрываю лицо от ладоней. Кожа сухая, слезы так и не потекли – внутри все выжжено дотла.

Я в напряжении смотрю на дверь и медленно сглатываю. Слышу – тяжелый, глубокий выдох. Словно копит силы.

Тук-тук. Легкий стук костяшками пальцев.

— Мам? — Голос Игната, обычно такой звонкий, теперь тихий, сдавленный, пробирающий до мурашек. — Мам, ты там?

Я запускаю пальцы в волосы у висков, сжимаю их в кулаки до хруста суставов. Тяну волосы. Сильнее. Боль растекается по коже головы горячими волнами, приглушая внутренний вой.

Это хоть что-то реальное. Это сдерживает панику, грозящую вырваться истерическим воплем и слезами.

Я должна быть сильной.

— Чего тебе, сынок? — Мой голос звучит хрипло, чужим, но удивительно спокойным.

Как будто кто-то другой говорит из глубины этого ледяного колодца отчаяния.

За дверью – молчание. Тягучее, гнетущее. Я вижу его в воображении – прижавшимся лбом к дереву, сжавшим кулаки. Слышу его прерывистое дыхание.

— Мам... — шепот, полный детской, наивной надежды, которая режет острее ножа. — Если... если ты там... беременна... — он запинается, слово дается ему с трудом, — то папа же... То вы с папой не разведетесь? Он останется? С нами? Верно? Он... он ведь не уйдет, если будет малыш?

Мой взгляд непроизвольно скользит к ряду белых полосок на кафеле. Они все еще белые. Пока. Но вопрос Игната – это новый удар. По самому больному. По последней, самой глупой и потаенной надежде, которую я сама в себе пыталась задавить. А вдруг?.. Вдруг ребенок...

Я закрываю глаза. Крепко-крепко. Но за веками – не темнота, а лицо Демида. Холодное. Стальное. Говорящее о "переменной в уравнении".

Его слова о любви к Альбине. Потом я вижу саму Альбину. Я натягиваю волосы еще сильнее, до слез в глазах.

— Нет, сынок, — тихо говорю я, открывая глаза и глядя прямо на дверь, будто он может меня видеть. Голос ровный, мертвый. — Я так не думаю. Папа... Папа с нами не останется. Ни при каких обстоятельствах. Он любит тетю Альбину. Он хочет быть счастлив…

Тишина за дверью сгущается. Становится плотной, злой, обжигающей. Чувствую, как Игнат замер, как в нем клокочет что-то темное, детское, не знающее выхода.

— Нет! — Его шепот срывается на рычание, низкое, звериное, от которого по спине бегут мурашки. — Нет, мама! Сделай так! Сделай так, чтобы он остался! — Голос взлетает, становится пронзительным, истеричным. — Я не хочу! Я не хочу, чтобы папа уходил! Я не хочу, чтобы вы разводились! Не хочу-у-у!

БАМ!

Он бьет ногой в дверь. Грохот оглушает, эхом раскатывается по маленькой ванной, сотрясает стены. Я вздрагиваю всем телом, сердце колотится где-то в горле, перехватывая дыхание. Слышу его сдавленные всхлипы, яростное шарканье ног по полу, еще один удар, слабее – тык.

Затем – быстрые, удаляющиеся шаги. Затихают в коридоре.

Я сижу, пригвожденная к холодной крышке унитаза. Ладони снова на лице. Дышу. Просто дышу, через силу. В перебинтованном пальцу пульсирует боль, напоминая о разбитом чайнике. О разбитой жизни. О моей слабости и никчемности.

Медленно, как будто двигаюсь сквозь густую смолу, я поднимаюсь на ноги и опускаю глаза. Мой взгляд падает на аккуратный рядок на кафеле. На пятнадцать белых полосок, которые сейчас вынесут мне приговор.

И первая... Самая первая в ряду... На ее контрольной зоне, еще едва заметно, но уже неоспоримо, проступает тонкая-тонкая розовая полосочка.

Я все же всхлипываю, прижимаю ладонь ко рту и приваливаюсь к кафельной стене, а после сползаю по ледяной стене вниз на пол.

— Минерва? — раздается натянутый голос моего мужа Демида.

Я сажусь обратно на унитаз, не в силах стоять на ногах.

7

Три удара костяшек по косяку.

Сухие, тяжёлые, как по гробу.

Тук. Тук. Тук.

Звук эхом отдаётся в моих висках, смешиваясь с гудящей тишиной ванной и бешеным стуком сердца.

Я отрываю взгляд от тестов на беременность, от пятнадцати приговоров, выложенных на холодном кафеле бортика раковины.

Ноги ватные, подкашиваются, когда я пытаюсь встать с ледяной крышки унитаза. Опираюсь ладонями о холодную плитку стены, оставляя на ней влажные отпечатки.

Один шаг. Второй. Третий. Кажется, прошла километр. Воздух в легких колючий, как ледяная пыль.

Глубокий вдох. Резкий выдох, срывающийся на полпути.

Собираю последние крохи силы, всю ярость, весь стыд, всю ледяную пустоту – и поворачиваю защелку замка. Скрип металла режет тишину.

Дверь открывается, и передо мной – Демид. Не мой муж. Чужой.

Его лицо врезается в сознание в мельчайших деталях, которые навсегда останутся в душе кровавым шрамом.

Запомни. Запомни навсегда это лицо.

Этот момент чистого женского отчаяния.

Скулы Демида заострились. Челюсть напряжена до предела, выдвинута вперед, будто он стискивает зубами невыносимую правду.

Губы – тонкая, бескровная черта, исчезнувшая в привычной мягкости. Лоб пересечен глубокими бороздами морщин – четыре резкие линии, будто вырезанные ножом.

Карие глаза, которые я когда-то называла медовыми, теперь – угольки черного льда. Ни капли тепла, ни искры жалости. Только мрак, решимость.

Запах его – незнакомый, горьковатый, смесь дорогого одеколона, пота и едкого стресса.

Этот портрет Демида навсегда в моей памяти.

Я молча отступаю в сторону, прижимаясь к косяку. Пространство ванной кажется крошечной клеткой. Он проходит мимо меня, не глядя, не касаясь.

Запах его усиливается – теперь в нем отчетливая нота горкого адреналина, пробивающаяся сквозь одеколон.

Демид останавливается перед раковиной. Замирает. Спина прямая, неестественно напряженная. Его взгляд падает на ряд белых пластиковых палочек. На тонкие розовые двойные полосочки, проступившие на каждой.

Тишина давит, звенит в ушах. Слышно, как тяжело, с присвистом, он втягивает воздух через нос. Выдыхает – долгим, дрожащим потоком. Закрывает глаза. Веки сомкнуты плотно, будто пытается сдержать боль, стереть увиденное. Мышцы на висках пульсируют. Две секунды. Три. Он открывает глаза. Снова смотрит на полоски. Снова. Убеждается. Его пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют.

Я не выдерживаю его взгляда, когда он наконец поворачивает голову ко мне. Угрюмый, тяжелый, полный немого обвинения. ОтворачиваюсьГорло перехвачено, но слова вырываются хриплым, севшим, чужим голосом:

— Они все… положительные.

— Вижу, — два тихих слога.

И вновь молчание.

Молчание сгущается, становится физически ощутимым, вязким и удушающим. Запахи – бинт на моем пальце, его горький пот, моя моча смешиваются.

Меня опять мутит

Он снова делает этот резкий, свистящий вдох. И вдруг – взрыв!

БАМ!

Его кулак со всей яростью врезается в кафель рядом с зеркалом. Зеркало дрожит.

Вижу его руку – содранные, окровавленные костяшки, белесую трещину на кафеле.

Он резко отдергивает руку, встряхивает ею, как будто сбрасывая боль, ярость, эту невыносимую реальность.

Раздается глухой хруст – он резко поворачивает голову, разрабатывая зажатые позвонки шеи. Звук костный, жуткий. И он идет мимо меня.

Торопливо. Не глядя. Неуклюжий шаг, другой.

Я чую, как голодная волчица, запах его крови. Демид сжимает челюсти так сильно, что видно, как напряглись мышцы на скулах.

Все запахи обострились. Да, я точно беременна.

Он выходит в спальню. Останавливается посреди комнаты, спиной ко мне. Голова опущена. Плечи вздымаются в такт тяжелому, прерывистому дыханию.

Медленно, с усилием выдыхает через нос. Но напряжение не спадает. Оно клубится вокруг него черной тучей. Видно, как гнев, отчаяние, невозможность принять этот удар бурлят в нем, требуя выхода. Он не справляется.

И тогда в гнетущей тишине спальни, в полумраке, звучит его голос. Тихий. Сдавленный. Полный непонимания и бессильной злобы судьбе. Вопрос в пустоту, в саму бездну:

— Почему… Почему именно сейчас?

Я переступаю порог ванной.

Ноги едва держат. Холодная металлическая ручка двери – единственная опора в этом рушащемся мире.

Я сжимаю ее. Боль пульсирует в перебинтованном пальце.

Не мигаю, смотрю в его напряженную спину. Тихий, отчаянный, надтреснутый вопрос рвется наружу:

— Демид… — делаю паузу, собирая последние крохи мужества. — Если бы… если бы ты узнал о моей беременности… до моего юбилея… — голос срывается. Я заставляю его звучать снова. — Ты поднял бы разговор о разводе?

Вопрос висит в воздухе. Гнетущий. Страшный. Я не вижу его лица. Только спину. Только то, как его плечи замерли, будто окаменели. Тишина длится вечность.

— Я должен быть сейчас с Альбиной, — говорит он и выходит из спальни, — сейчас она мне нужна.

8

Дверь распахивается, и вот моя Альбина, ради которой я решил жить другой жизнью.

Теплая, пахнущая ванилью и ирисами. Улыбка, шире обычного, светится в полумраке подъезда.

— Демид! — Ее голос, низкий и немного хрипловатый от волнения.

Она не ждет, обнимает меня за шею. делает глубокий вдох у самой моей кожи, под ухом — горячий, влажный. Ее пальцы впиваются ныряют в волосы на затылке, чуть дергая.

— Скучала, — шепчет прямо в кожу, губы шевелятся, вызывая мурашки. — Так скучала... Теперь можно. — Она отстраняется ровно настолько, чтобы поймать мой взгляд. Глаза — огромные, темные, полные лихорадочного блеска. — Можно целовать.

И целует. Нежно сначала, уголок губ, потом жадно, влажно, с легким посасыванием. Я отвечаю машинально, вдыхая ее запах — ваниль, ее кожа, духи с ноткой жасмина. Пытаюсь этим воздухом, ее воздухом, затушить черную дыру тревоги, что разверзлась внутри. Но она только растет, холодная и тяжелая.

Альбина отрывается, гладит меня по щеке ладонью. Кожа у нее теплая, мягкая.

— Заходи же скорее, — шепчет она, все еще улыбаясь, но в глазах уже пробежала тень вопроса.

Моя неподвижность, мое молчание — они кричат громче слов.

Переступаю порог. Под ногами пружинит яркий коврик «Добро пожаловать».

Ирония.

Прихожая Альбины. Просторная Пахнет свежим кофе и сладким печеньем.

На стене — вешалка-стойка из светлого дерева, несколько пальто, шарфы. На полу — аккуратно стоящие туфли, кроссовки. Порядок, уют.

— Дай, — Альбина ловко стягивает с меня пальто.

Шерсть скребет по рукавам рубашки. Она вешает его на крючок, движение привычное, легкое.

Я же чувствую, как гора на плечах не уходит, а лишь меняет форму. Прохожу дальше, мимо зеркала, в котором мелькает мое отражение — мрачное.

Опускаюсь на мягкий пуфик у шкафа-купе. Пружины тихонько скрипнут под моим весом. Тяжелый вздох вырывается сам собой, будто я только что пробежал марафон. Тру ладонью лоб. Кожа натянута, голова гудит.

Медленно, как старик, нагибаюсь. Пальцы не слушаются. Поддеваю пятки, стаскиваю туфли. Они падают на пол с глухим стуком. Сижу, уставившись в паркет, блестящий от недавней уборки.

Альбина присела рядом на корточки. Ее колено почти касается моего. Чувствую тепло от нее. Вижу краем глаза, как напряглись ее пальцы, сжавшись на коленях.

— Разговор с детьми... вымотал, да? — ее голос тише, осторожнее. — Сильно бесились? Сеня, наверное… устроила грандиозный скандал? Она же у нас такая, взрывная девочка.

Я поднимаю голову. Медленно. Веки кажутся свинцовыми. Вижу, как ее улыбка гаснет, как глаза расширяются, наполняясь внезапным страхом. Она аж отшатывается, привставая на коленях.

— Демид... — шепчет она, голос дрожит. — Что... что случилось? У тебя... такой взгляд. Будто... будто кто-то умер.

Слова вязнут в горле. Комок тошноты подкатывает к самому верху. Я чувствую вкус желчи на языке.

Ни капли радости. Только ледяная пустота и тоска перед тем, что я стану отцом ребенка от нелюбимой женщины.

Голова пустая, как вымерзший котелок. Ни мыслей, ни планов. Одно сплошное "почему сейчас".

— Минерва, — выговариваю я каждое слово четко, механически, будто читаю приговор. — Беременна.

Тишина. Гулкая. Давящая. Слышно, как за окном проехала машина.

Альбина застыла. Потом резко, почти судорожно, вскидывает голову. Короткий, нервный, совершенно невеселый смешок вырывается у нее.

— От... от кого? — Голос звучит глупо, нелепо, даже для нее самой. Она пожимает одним плечом, будто отмахиваясь от абсурда.

И вдруг вся съеживается. Обхватывает себя руками за плечи, крепко-крепко, будто внезапно продуло ледяным ветром. Губы подрагивают.

Мне физически тяжело это говорить. Словно язык стал ватным и огромным. Тошнота накатывает новой волной. Отец? Я? Снова? Сейчас? Когда все рухнуло? Это не жизнь, это кошмар.

Я думал правда меня освободит.

— Как это "от кого"? — Хмыкаю. Звук получается сухим, мертвым. — От меня.

Я не отвожу от нее взгляда. Вижу, как ее зрачки расширяются еще больше, почти заполняя радужку чернотой. Выдох срывается у нее — не плач, а хриплый, надломленный стон, как у раненого зверя. Она прикрывает губы дрожащими пальцами. Ногти — бежевые, аккуратные, как у Мины... Боже.

— Как... — Альбина задыхается, — как это беременна? Ты... ты уверен? Она... она не могла... сейчас же... как? — Голос срывается на визгливую ноту непонимания.

Раздражение, тупое и внезапное, кольнуло меня. Усталость. Бесконечная усталость от этого ада.

— Мне объяснить, Альбина, — говорю я, голос ровный, но в нем слышится холодное лезвие, — как появляются дети? Техническую часть?

Ее лицо искажается. Не страх, нет. Внезапная, дикая ярость.

— Она ВРЁТ! — крик рвет тишину квартиры. Альбина вскакивает на ноги, отпрянув назад. Слезы брызжут из ее глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. — Она специально врет! Понимаешь?! Она хочет тебя задержать! Привязать! Она не отпустит тебя теперь НИКОГДА! — Она всхлипывает громко, истерично, тряся головой. — Она тебя обманывает, Демид! Она, она... она подстроила! Не верь ей! НЕ ВЕРЬ!

Она задыхается, рыдания сотрясают ее тело. Она пятится к стене, прижимая кулаки ко рту, глаза полны паники и ненависти. К Мине. К ситуации.

Возможно, и ко мне? Если будет ребенок, то, значит, была междумной и Минервой близость.

Мне самом гадко от самого себя

Мысль проносится: даже ради этого ребенка... я не смогу. Не смогу вернуться. Не смогу снова задохнуться в фальши, в нелюбви. Остаться с Миной — это медленная смерть. Клетка. Я сдохну там. Умру.

Встаю. Ноги тяжелые.

Нас все равно ждет развод.

Ребенок... ребенок не изменит ничего. Это лишь... катастрофа в катастрофе.

Подхожу к ней. Альбина пытается отшатнуться, но я силой, почти грубо, сгребаю ее в охапку. Прижимаю к себе. Она бьется, всхлипывая, но я держу крепко. Шепчу в висок, в ее пахнущие цветочнымшампунем волосы:

— Тише. Тише, Аля. Я здесь. Я с тобой. Я пришел. Я там, где должен быть. Рядом с тобой

Она прижимается ко мне, рыдания становятся глубже, горше.

— Как же так... — шепчет она сквозь слезы, голос разбитый. — Как же так... если... если моя сестра... беременна... — Она вдруг отстраняется, резко, вырываясь из объятий. Смотрит на меня. Глаза — мокрые, огромные, полные внезапной, страшной решимости. — Демид... — голос ее становится тише, но острее. — Ее... ее надо отправить на аборт.

9

Я крепко сжимаю холодные цепи качели. До боли.

Я раскачиваюсь едва заметно, вперед-назад, вперед-назад. Каждый толчок носка ботинка в рыхлую землю отдается тупой болью в висках.

Воздух густой, сладковато-приторный от цветущей жимолости. Где-то в стороне назойливо трещит цикада, ее монотонный стрекот – единственный звук, кроме скрипа старых петель качелей подо мной.

Скрип-скрип. Скрип-скрип. Ритм моего личного ада.

А напротив стоит он. Руки глубоко засунуты в карманы брюк, плечи напряжены. Его взгляд уперся куда-то в пространство между моими коленями и землей, избегая встречи с моими глазами.

Наконец, я поднимаю голову. Перевожу взгляд на него. Он чувствует это – его челюсть резко сжимается, мышцы на скулах играют под кожей. Он буквально каменеет, готовясь к удару моих слов. Воздух между нами наэлектризован.

Морщины у его глаз стали глубже. Я так любила раньше целовать его в уголки глаз, но…

Теперь это просто детали чужого лица.

Я делаю глубокий, шумный вдох. Запах жимолости смешивается с запахом влажной земли и его легким, знакомым, ненавистным теперь одеколоном.

— Я не спала. Всю ночь. Думала, как нам... — Голос срывается, я откашливаюсь, чувствуя, как жжет в груди. — ...как нам выйти из этого. С наименьшими потерями для всех.

Демид лишь хмыкает. Короткий, сухой, презрительный звук. Он делает шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь он смотрит на меня не просто напряженно, а сверху вниз. Его тень накрывает меня.

— И? — вырывается у него.

Я сжимаю цепи сильнее Сердце колотится так сильно, что тяжело дышать.

— Ты же... все равно не хотел этого ребенка. — Пауза. Боль сжимает горло так сильно, что темнеет в глазах. Я глотаю соленый комок слез, которые не смею выпустить. — Даю тебе... спокойный развод. Без судов. Без криков. Без скандалов. Без... дележа грязного белья на публику. Ты... — Я делаю еще один вдох, пытаясь унять дрожь в голосе. — ...оставляешь меня с малышом в покое. Не претендуешь… на отцовство. Ты будешь ему никем.

Его глаза расширяются от изумления, потом сужаются до щелочек. Голос звучит хрипло, сдавленно:

— Ты... хочешь, чтобы я отказался от своего ребенка? На бумаге? Официально?

Я не отвожу взгляда. Не могу. Не имею права показать слабость. Медленно, очень медленно, киваю. Звенит в ушах.

— Да. В свидетельстве... будет прочерк. — Мои слова падают в тишину, как камни в болото. — У этого мальчика... или девочки... не будет отца. Будет... только мать. Я.

— Мина, это... несусветная глупость! — взрывается он, делая еще один агрессивный шаг вперед. Мои колени едва не задевают его. — Это же мой ребенок!

— Можем! — перебиваю я резко, голос внезапно крепнет от отчаяния и странной решимости. — Мы можем притвориться, что это не твой ребенок. Что ты... не имеешь к нему никакого отношения. Ты будешь жить в любви с моей сестрой, — я не могу выговорить имя сестры. — Вы родите своих... долгожданных детей. А я... я буду со своим малышом. Никто вам не помешает. Ни я. Ни он.

Демид вскидывает руку: резкий жест "стоп". Его лицо искажено смесью гнева и недоумения. Он закрывает глаза, делает глубокий, шумный вдох, потом такой же выдох. Когда он открывает глаза снова, в них читается усталость и ледяное презрение.

— Может, ты предложишь мне еще отказаться от Игната и Сени? — спрашивает он медленно, растягивая слова, с тяжелой иронией. — Чтобы было совсем "чисто"?

Я раскачиваюсь назад, цепляясь взглядом за его лицо. Внутри все обрывается. Но я киваю. Еще раз. Твердо.

— Да. Это... было бы честно.

— Честно? — Он почти кричит это слово, заставляя смолкнуть даже цикаду. Наклоняется, его лицо приближается, глаза сверлят меня. — Мина, ты в своем уме? Что ты несешь?! Отказаться от всех своих детей?

— Папа отказался от тебя, а не от нас! — раздается резкий, истерично-громкий голос Сени.

Она выходит из-за кустов сирени, ее лицо искажено подростковым гневом и презрением, направленным прямо на меня. Темные волосы растрепаны, глаза горят. Она останавливается рядом с качелями, с вызовом глядя на отца:

— Я уже собрала вещи. Сегодня уезжаю с тобой. К тете Альбине насовсем.

Встает рядом с отцом.

Горькая усмешка сама вырывается у меня. Я качаюсь вперед, встречая ее взгляд.

— Вряд ли ты нужна сейчас ему рядом с его любимой Альбиной, Сенечка, — говорю я тихо. Голос звучит странно спокойно, почти отрешенно. — Ты им будешь мешать. Как ты не возьмешь это в толк?

— Довольна, Минерва! — Демид резко обрывает меня. Переводит пристальный взгляд на дочь, — мои дети мне всегда нужны. Всегда, — он делает шаг к Сене. — Если ты готова... сегодня поехать со мной... я принимаю твое решение. Ты – моя дочь.

Сеня торжествующе смотрит на меня, подбородок задран. Но в ее глазах, помимо злости, читается страх. Страх быть отвергнутой.

Он боится потерять отца, и я не должна обижаться на нее. И я не обижаюсь, потому что она уже… не ребенок, и у нее было свое счастливое детство с любящим папой, а у горошинки в моем животе…

Того папы, который был и Сени и Игната не будет.

— А Альбина? — спрашиваю я тихо, глядя прямо на Демида. Качели замирают. — Она будет рада?

Демид наклоняется. Близко-близко. Его дыхание, пахнущее кофе и горечью, касается моего лица. Он вглядывается в мои глаза, будто ища там правду, ложь, безумие. И медленно, по слогам, чеканит:

— Да. Она готова. Принять. Моих. Детей. Всех. Потому что она любит меня. А они – часть меня.

— И даже того, кто только появится на свет?

— Да, я не хотел от тебя третьего ребенка, но он будет, — четко и по слогам проговаривает Демид, — он родится, и я буду его отцом.

— Ты бы нам мог упростить жизнь… Всем нам, а так ты никого не жалеешь. Ни меня, ни Альбину.