После развода. Мы не сберегли нашу любовь

10

Кто-то стучит в дверь.

Я вздрагиваю, чашка с ромашковым чаем подскакивает в руке, обжигая пальцы. Горьковатый пар щиплет ноздри.

Кто? Может, дети вернулись? Сердце учащает бег. Не выдержали и двух дней у Альбины? Я поступила правильно, что отпустила их. Знала, я знала, что они вернутся.

Отставляю чашку чая к письмам от юристов Демида.

Пол паркета холодный сквозь тонкие носки.

Каждый шаг отдается пустотой в доме. Он слишком большом для одной женщины.

Открываю дверь.

И воздух вырывается из легких. Словно ударили под дых.

На пороге – Демид. Его знакомый силуэт, резкий запах осеннего ветра и дорогого сандала.

Но рядом с ним – не Альбина.

Высокая, подтянутая женщина. Строгое лицо, тонкие губы, собранные в тугой пучок пепельные волосы. И этот костюм – твидовая шерсть цвета мокрого асфальта, безупречная линия покроя.

На носу – очки в тонкой золотистой оправе, за стеклами – холодный, оценивающий взгляд.

Внизу, у крыльца, мнутся Сеня и Игнат. Сеня, в своем вечном черном худи, капюшон наполовину натянут, смотрит куда-то в сторону, ковыряет ботинком трещину в бетоне. Игнат, съежившийся, в синей ветровке, уткнулся носом в воротник, будто хочет исчезнуть.

— Демид?.. – мой голос – хриплый шепот. — Что… Это кто?

Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Что происходит?

Неужели притащил кого-то из детской опеки? На меня накидывается паника и страх.

Демид не отвечает. Не глядя на меня, он решительно шагает вперед, в прихожую.

Его плечо задевает мое – твердое, чуждое. Запах его – знакомый и теперь невыносимый – смесь кожи, кофе и сандала.

Он проходит вглубь, к гостиной, и лишь тогда оборачивается. Его взгляд скользит по мне – мимо – и бьет в детей, все еще топчущихся на пороге.

— Сеня! Игнат! Заходите! Немедленно! – голос резкий, командный. Не отец. Командир. – Не заставляйте ждать! Мы все с вами обсудили.

Потом он поворачивается к женщине в твиде. Лицо его меняется, натягивается маской вежливости, но глаза остаются ледяными.

— Екатерина Ивановна, прошу, – говорит он чуть мягче, но все равно официально, жестко указывая рукой внутрь. – Добро пожаловать.

Сеня, фыркнув, протискивается мимо меня. Нарочито задевает плечом Екатерину Ивановну. Та даже не пошатнулась, лишь чуть отвела плечо.

— Папа заставил, – бросает Сеня в пространство, кривя губы в презрительной гримасе. – Хотя тут уже давно ничего не решить и не спасти. Сплошное лицемерие. – Она резко встряхивает темными волосами и марширует в гостиную, мимо Демида, высоко задрав подбородок.

Демид смотрит ей вслед, потом он делает два шага назад, ко мне. Тяжелые, теплые ладони ложатся мне на плечи. Слишком твердо. Слишком близко. Я чувствую его дыхание на лбу – короткое, горячее.

Он заглядывает мне в глаза, ища что-то. Понимание? Повиновение? В его глазах – только решимость и усталость.

— Минерва, – его голос тише, но каждое слово он четко чеканит. – Это Екатерина Ивановна. Семейный медиатор. Я пригласил ее. Потому что сами... – он делает крошечную паузу, – сами мы слишком... эмоциональны. Не справляемся. Не можем держать себя в рамках. А нам сейчас критически важен взгляд со стороны. Не только юристов. Человека, который помогает парам... – он ищет слово, – с минимальными потерями пройти через развод.

Его ладони сжимают мои плечи на мгновение сильнее почти до боли, намекая, что он не потерпит возражений.

Он отворачивается, резко наклоняется, скидывает туфли. Бесшумно, нервно приглаживая ладонью непослушную прядь волос, он уходит в гостиную, к Сене:

— Ноги со стола убери, Сеня.

На крыльцо тяжело поднимается Игнат. Он закутан в капюшон так, что виден только кончик носа и сжатые губы. Громко топает ногами, входя в прихожую. Проходит мимо меня, бубня себе под нос, громко и нарочито:

— Не хочу я тут быть... Лучше бы с тетей Альбиной остался... Там тихо... и никто не орет...

Я вздрагиваю. Горячая волна обиды, злости, бессилия подкатывает к горлу. Хочется закричать. Обернуться, схватить его за плечи, трясти: "Я твоя мать! Не смей так говорить со мной!"

— Он провоцирует вас, Минерва Алексеевна, – говорит она тихо, но очень четко. – Совершенно очевидно. Поэтому я здесь. Чтобы сдерживать. Направлять. Чтобы эмоции не разрушили то немногое, что еще можно спасти рациональным диалогом.

Игнат шмыгает носом и скрывается в гостиной. Екатерина Ивановна, все так же бесшумно, на своих чулках, следует за ним, оставляя меня одну в прихожей.

— Вы все еще родные люди, — заявляет Екатерина Ивановна, — и Демид это понимает, но понимаете ли вы?

11

— Мы все заинтересованы в том, чтобы развод прошел с минимальными потерями для каждого из участников, — отстраненно заявляет Екатерина Ивановна.

Она сидит в том кресле, которое стоит ближе к дверям гостиной.

— И учитывая вашу беременность, — она смотрит на меня, — ситуация усложняется.

Я сижу в кресле напротив Екатерины Ивановны.

Демид с детьми на диване — он между Сеней и Игнатом. Чувствую себя какой-то отвергнутой отщепенкой.

У меня пальцы дрожат.

— Мина, — Демид переводит на меня взгляд. В нем только напряжение и ожидание моей истерики, — я понимаю, что я тебя сейчас раздражаю и нервирую.

Сеня фыркает:

— Да ее все раздражают…

Демид медленно выдыхает, справляясь со вспышкой гнева, а Екатерина Ивановна строго обращается к Сене:

— Есения, ты сейчас обижаешь маму.

Сеня закатывает глаза. Скрещивает руки на груди и откидывается на спинку дивана, а я почти не дышу.

— Ты должна выносить здорового малыша, — продолжает Демид. — Поэтому…

— Поэтому, — подхватывает Екатерина Ивановна, — со стороны мужа будут обеспечены ведение родов, врачи, анализы и сопутствующие расходы, но все рекомендации врачей, результаты обследований и итоги каждого приема с врачами будут дублироваться Демиду для контроля.

— Мы не будем с тобой лично пересекаться, — Демид не отводит от меня взгляда, — я решил, что так будет правильно…

— Или это решила моя сестра? — хмыкаю я.

Во мне поднимается волна раздражения и гнева.

— Это решение логичное, Мина, — Демид недобро щурится, — целесообразное, учитывая, что сейчас между нами происходит. Я заинтересован в том, чтобы ребенок был рожден, и я не хочу быть причиной выкидыша при очередной ссоре, когда я приду проведать тебя, а ты сорвешься в истерику и скандал.

Я сижу, сжимая подлокотники, пока Демид произносит эти слова. Логичное. Целесообразное. Каждое слово – как удар тупым ножом в сердце. Он прав, конечно. Ссоры сейчас опасны. Встречи будут вызывать во мне боль и тоску, но эта холодная, расчётливая правильность вымораживает душу.

— Мина, ты же со мной сейчас согласна, — Демид продолжает прожигать во мне взглядом дыру. — Наша задача сейчас — обеспечить тебе максимально спокойное вынашивание. Я не буду трепать тебе нервы лишними встречами. Мы даже наш развод оформим без личного присутствия…

— Вот как? — усмехаюсь я. — Все-то у тебя продумано.

— У вас есть возражения? — спрашивает Екатерина Ивановна.

— Может, мама не хочет с тобой разводиться? — хмыкает Игнат, но под его подростковой агрессией я опять слышу надежду, что развода не будет.

Что мы передумаем.

Что сейчас я что-нибудь придумаю, как сохранить нашу семью.

— Я могу не дать тебе развод, Демид, — отвечаю я, прищурившись на мужа.

— Можешь, — он соглашается, — но что это изменит?

Ничего не изменит, но Альбина понервничает. Она же ждала быстрого развода, а тут беременность и мое полное законное право притормозит бракоразводный процесс.

— У вас будет конструктив, Минерва? — Екатерина Ивановна напоминает о себе. — Что вам сейчас важнее? Свое с ребенком здоровье или дрязги с мужем и сестрой?

— Я для тебя сейчас лишь инкубатор, за которым нужен контроль?

Демид сжимает переносицу и медленно ее массирует со словами:

— Это не контроль, Мина. Это — забота. Та забота, которая сейчас тебе нужна без лишних встрясок… Господи, Мина, — он вновь смотрит на меня, — попытайся меня хотя бы немного понять.

Я резко встаю и решительно шагаю прочь. Меня накрывает волна паники, и я могу сорваться на некрасивый крик, который подтвердит слова Демида, что я истеричка.

— И это я еще капризный подросток, — фыркает Сеня мне вслед.

Я останавливаюсь у дверей гостиной и упираюсь рукой о косяк. Смотрю перед собой и тяжело дышу.

— Девять месяцев тебя не будет в моей жизни, — я оглядываюсь на Демида, — а что потом?

— Нам бы хотя бы эти девять месяцев пережить, — он смотрит на меня исподлобья, — ты свыкнешься с мыслью о нашем ребенке, раны заживут, и мы, я надеюсь, сможем прийти к консенсусу, но ты должна родить этого ребенка, а я… сейчас для него угроза. И я это понимаю.

— Услышьте своего мужа, — говорит Екатерина Ивановна, — постарайтесь подумать о беременности без привязки к эмоциям.

— Хорошо, — с вызовом прищуриваюсь на Демида, — я согласна на твои условия, но развод не готова тебе дать.

Его глаза темнеют. Челюсть напрягается.

— Что ты скажешь на это? — улыбаюсь через силу. — Что скажет на это Альбина?

12

Я зря ждала того, что Демид возмутится.

Наверное, я для него сейчас очень предсказуемая в жалкой попытке напугать тем, что не дам развод.

Он одергивает полы пиджака и откидывается назад на спинку дивана, не спуская с меня взгляда.

— Ты меня расстраиваешь тем, что сейчас думаешь прежде всего о том, чтобы напакостить Альбине, — он тяжело вздыхает, — но ты действительно в праве затянуть процесс с разводом. Ну, я повторюсь, если в прошлый раз ты меня не услышала, Мина, — он пожимает плечами, — это ничего не изменит. Однако это твое полное право. Я его оспаривать не буду.

— Альбину это невероятно расстроит, — тихо проговариваю я, но меня начинает потряхивать в бессилии.

Действительно, чего я добьюсь тем, что затяну наш развод?

Что это жалкое отчаяние перед мужчиной, которому я не нужна? Надо мной сейчас можно только посмеяться.

Это и сделает Альбина.

Она посмеется. Я цепляюсь за Демида, но… итог предрешен. Мы разведемся.

— Я обговорил с Альбиной вариант того, что ты затянешь процесс, — Демид отстраненно улыбается. — И опять ты об Альбине, а о наших детях у тебя ни вопроса, — хмыкает. — Очень показательно, конечно…

— Демид, — Екатерина Ивановна коротко кашляет. — Тут я вас останавливаю.

— Согласен, опять накрыло, — он проводит ладонью по волосам. Закрывает глаза на несколько секунд и вновь смотрит на меня. — Мне сейчас сложно, Мина. Я хочу поступить сейчас настолько правильно, насколько это возможно…

— Правильно?! — я все же срываюсь на крик. — Ты хочешь услышать, что я думаю о наших детях?! Они — предатели! Такие как и ты! Вот пусть и живут с тобой! пусть тоже тут не появляются!

— Минерва, я вас прошу…

— А ты заткнись! — рявкаю я на Екатерину Ивановну.

Я резко замолкаю, когда вижу, что Сеня хмыкает и закатывает глаза. Она встает и шагает прочь, мимо меня:

— Ну, мне лично все ясно. Я подожду тебя, пап, в машине.

— Сеня, — я пытаюсь схватить ее за руку, но она агрессивно от меня отмахивается.

— Отвали! — отступает, в ярости оскалившись на меня. — Я тебе не нужна. Я услышала достаточно!

— Есения, — Екатерина Ивановна встает, — мы с тобой говорили, что беседа будет сложная…

— Да она меня сейчас с Игнатом буквально послала! — Сеня вскидывает в мою сторону руку. — Не хочет меня видеть? Вот и не увидит! Наконец, — я насмешливо смотрит на меня, — ты сказала то, что всегда думала…

— Это неправда… — хриплю я.

— Вечно я тебя раздражала, — Сеня кривит губы, — то громко разговариваю, то чавкаю, то одеваюсь не так, то… — она кричит на меня, — то дышу не так, да?! Вот что и требовалось доказать, мам! Ты рада избавиться от меня! Без отца мы тебе не нужны! Вот и торчи здесь одна!

Она выбегает из гостиной, а затем раздается хлопок входной двери. Демид тяжело встает и размашистым шагом следует за дочерью. Когда он проходит мимо меня, то косится с таким неодобрением, что у меня внутри обрывается — он согласен с нашей дочерью: я никудышная мать, которая рада отказаться от детей.

Вновь хлопает входная дверь и с улицы доносится обеспокоенный голос Демида:

— Сеня!

Игнат смотрит на меня как на врага. Смотрит и молчит.

— Эмоции мешают, — констатирует факт Екатерина Ивановна. — Сейчас возьмем паузу…

— Пошла прочь, — я разворачиваюсь к ней. — Пошла прочь, проплаченная ты гадина… Сколько он тебе заплатил, а?

— Папа сказал, что мы… — голос Игната тихий, разочарованный и обреченный, — чтобы мы с Сеней тебе очень нужны, но это неправда.

Я перевожу на него загнанный взгляд.

— Ты нам даже не позвонила, — он медленно встает с дивана. — Тебе было пофиг, что мы уехали…

— Это неправда…

— Игнат, маме сейчас сложно, — Екатерина Ивановна пытается успокоить моего сына.

— А нам легко, что ли?! — рявкает он, глядя на меня. — И мы тут дети, если что,а не ты, мама! Папа тебе даже няньку притащил сегодня! И что? Ты нас послала! И все это ради чего? Ради того, чтобы мы побесили тетю Альбину, да?

Он бьет меня под дых своим вопросом, ведь он прав. Я же злорадствовала тому, что Альбина обалдеет от жизни с двумя подростками и что они испортят ей романтику с моим мужем.

Своего-то она вырастила и выпустила во взрослую жизнь.

— Вот какая ты мама, — Игнат шмыгает, — ты нас используешь.

13

— Сеня, — говорю я, выдыхая облачко пара, — Игнат…

Желтые кленовые листья медленно кружатся в сыром осеннем воздухе и шуршат под ногами школьников.

Гвалт голосов, смех, визг тормозов родительских машин — всё это сливается в один гул.

Воздух плотный, влажный, пахнет мокрым асфальтом, опавшей листвой и сладковатой резиной от жвачек, что хрустят на зубах у проходящих мимо подростков.

И среди этого потока — они. Мои дети.

Сеня уверенно шагает, встряхивая чёлкой, закинув на плечо рюкзак с нашивками. Рядом, ссутулившись и засунув руки в карманы ветровки, бредёт Игнат. Они не смотрят по сторонам, их цель — парковка, где ждёт знакомая серая машина их отца.

Глоток воздуха, холодный и колючий, обжигает горло.

— Сеня! Игнат! — голос мой звучит хрипло, чуждо, тонет в общем шуме.

Сеня замирает на секунду. Плечи её вздрагивают. Она медленно, нехотя поворачивает голову.

Её взгляд, подведённый чёрным карандашом, скользит по мне — быстрый, холодный, оценивающий.

В нём нет ни капли тепла, лишь раздражение и усталое презрение. Она передёргивает плечами и развернувшись, продолжает путь, только шаг её становится ещё твёрже и быстрее.

Она кладёт руку на плечо Игната, приобнимает его, будто защищая от меня, и они вместе заворачивают за угол, к парковке.

Во рту пересыхает, становится горько. Я чувствую себя полной дурой. Жалкой, никчёмной, брошенной бедной родственницей, которую все презирают и с которой брезгуют даже разговаривать. Но я делаю глубокий вдох, вжимаю ногти в ладони. Они — дети.

Это я должна быть взрослой. Я не имею права на обиду.

Я иду за ними, подбирая полы пальто, походка моя неуверенная, будто я на высоких каблуках по гололёду.

— Вы не отвечаете на мои звонки, — говорю я им в спины, и мой голос дрожит, но я заставляю его звучать громче. — Я волнуюсь. Мне… мне так стыдно за те слова. Давайте поговорим…

Они не оборачиваются. Не замедляют шаг. Наоборот, их спины напрягаются, и они почти бегут, ускоряясь, стараясь оторваться, скрыться от моего голоса, от моего присутствия.

И тут я замираю. Сердце замирает вместе со мной, пропуская удар, а потом заходится в бешеной, болезненной дроби.

Из машины Демида с водительского места выходит… Альбина.

Мой мир сужается до этой картинки. До её аккуратной стрижки, до дорогого бежевого пальто, до насторожённого, напряжённого выражения на её лице. Она приехала. За моими детьми. В их школу. Как будто она уже их мать.

Альбина сначала сдержанно, но тепло улыбается Сене и Игнату:

— Подождите в машине. Я с вашей мамой переговорю.

Дети, покорные, кивают и направляются к автомобилю. Игнат даже бросает короткий, сердитый взгляд в мою сторону, прежде чем залезть на заднее сиденье.

И тогда Альбина поворачивается ко мне. Её улыбка исчезает, сменяясь маской делового, вежливого участия. Она делает несколько шагов навстречу. Я чувствую, как у меня трясутся руки, и я сжимаю их в кулаки, пряча в карманы.

— Что ты ту делаешь? — справшиваю я.

— Приехала за Сеней и Игнатом, — пожимает плечами. — Водитель сегодня заболел, — хмурится, — я рада, что… ты здесь…

Она хочет взять меня за руку, но я отступаю.

— Демид попросил меня самой к тебе не приезжать и не пытаться поговорить, — слабо и виновато улыбается, — чтобы тебе не нервировать… Мы все сейчас стараемся тебя не нервировать… Лишний раз не провоцировать на…

— На что? — хрипло спрашиваю. — Отойди немедленно. Я хочу поговорить с моими детьми! — последнее слова я почти кричу.

— Мина, — Альбина заглядывает мне в глаза, — ты сама требовала, чтобы все тебя оставили в покое. Разве нет?

— Ты забрала моего мужа, — охаю, — теперь и детей хочешь забрать?

— Разве я могу кого-то забрать против силы? И это вопрос к тебе, почему дети ушли с отцом, — пожимает плечами, — вот у меня с моим сыном не случилось никаких конфликтов. Он меня понял и принял. И не переживай, — Альбина вздыхает, — твои дети в порядке, а тебе, — она указывает взглядом на мой живот и вновь смотрит на меня, — важно сейчас заботиться о себе и будущем малыше. Зачем ты сама себе устраиваешь нервотрепку?

Мне нечего ответить Альбине, потому что меня, правда, оставили в покое без лишних скандалов и претензий.

— Потом еще меня обвинишь, если что-то случится с твоим малышом, — хмурится, — или Сеню с Игнатом. Может, у тебя и был такой план?

***

Сегодня действует скидка на свежую подписку "Бывший муж. Ты забыл, как любил меня"https://litnet.com/shrt/IOAU

14

Я аккуратно ставлю последнюю фарфоровую тарелку в корзину посудомойки. Звенящий звук приглушается мягким шипением пара из чайника. Медленно, почти с нежностью, закрываю тяжелую металлическую крышку. Раздается глухой, удовлетворяющий щелчок — и тишина.

Разворачиваюсь, обтирая руки о полотенце, и замираю.

Мой Демид. Сидит за моим кухонным столом, в свете люстры под потолком. Искусственный теплый свет льется на него, как прожектор на главного героя. Он медленно пьет чай, его взгляд уткнулся куда-то в глубину кружки, лицо мрачное, задумчивое.

Тонкая серая футболка обтягивает его широкие плечи, подчеркивает рельеф мышц спины и груди. Такой сильный. Такой мужской. И такой… мой.

Наконец-то мой.

В груди распускается теплый, липкий цветок самодовольства. Я не могу сдержать легкую, счастливую улыбку. Он здесь. В моем доме. На моей кухне. Пьет мой чай. Дышит моим воздухом. Наш риск… он того стоило. Ради этого момента.

Он поднимает на меня взгляд. Карие глаза, обычно такие стальные, сейчас задумчивые, усталые.

— Что случилось? — тихо спрашивает он.

Голос у него низкий, с легкой хрипотцой после всего пережитого.

Делаю шаг к столу, опускаюсь на стул напротив. Тяжело вздыхаю, будто ношу на плечах груз всех мировых проблем.

— Меня вот что напрягает… — провожу указательным пальцем по прохладному, гладкому краю столешницы. Отвожу взгляд в сторону, в окно, где уже давно стемнело. — Эта ситуация с детьми. То, что они не хотят общаться с Минервой.

Делаю паузу, смотрю на него. На его нахмуренный лоб, сжатые губы.

— Она же все-таки мать, Демид. И мне сегодня было ее так жаль. Она стояла одна посреди парковки, такая… потерянная. А Игнат и Сеня даже не поздоровались с ней. — Прикладываю руку к груди, где притворно сжалось мое «доброе» сердце. — У меня аж сердце сжалось.

Демид пожимает плечами. Отводит взгляд. Но я вижу, как его взгляд темнеет, становится жестче, суше. В зрачках вспыхивают знакомые искорки гнева. На нее.

Она продолжает его раздражать. Ее здесь нет, но она все равно его бесит.

— Она сама требовала, чтобы мы оставили ее в покое. Мы это сделали. Подчинились ее капризам. И опять мы все мерзавцы… Она утомила в своей нелогичности.

Внутри все ликует. Да, мой хороший. Злись на нее. Вспоминай ее истерики, ее крики. Забудь, какой матерью она была раньше. Ты должен видеть только то, что сейчас.

— Я понимаю, — печально вздыхаю я, делая свое лицо мягким и сострадательным. — Просто… у нее сдали нервишки, понимаешь? Эта новость… она выбила почву из-под ее ног.

Демид хмурится, его пальцы сжимают ручку кружки крепче.

— К чему ты клонишь, Альбина?

Слабо и извиняюще улыбаюсь. Тянусь через стол, кладу свою руку поверх его сильной, теплой ладони. Заглядываю в его глаза, которые смотрят на меня теперь с легким раздражением и вопросом.

— Я хочу… я хочу поговорить с Сеней и Игнатом. Ты не будешь против? — произношу я тихо, почти шепотом, голосом полным заботы и беспокойства.

Он качает головой, отпивает еще глоток чая.

— Я не против. Я сам сейчас не в состоянии с ними говорить на эту тему. И быть терпеливым по отношению к Минерве — тем более.

Вот именно. Пусть отдыхает. Пусть копит силы для нашей новой жизни. А я… я все улажу.

Киваю, сжимаю его пальцы.

— Это очень тревожный звоночек, Демид, что дети вот так… решили уйти от мамы. Без оглядки.

И пусть он это запомнит. Пусть он видит, что его дети бегут от нее. Ко мне. Что я — островок стабильности и здравомыслия в этом море ее истерик. Пусть он презирает ее не только как жену, но и как мать. Ведь он всегда ее уважал за это. Всегда ставил в пример.

А теперь?

Теперь есть только жалкая, нервная истеричка, которая орет на собственных детей и называет их предателями. а.

Демид вздыхает, отодвигает пустую кружку.

— Иди поговори с ними. Может, как тетя… убедишь, что Мине они сейчас тоже нужны.

— Постараюсь, — шепчу я, и моя улыбка наконец расцветает во всю ширь, когда я отворачиваюсь, чтобы унести его чашку.

О, я обязательно поговорю. И они точно будут знать, кто здесь их настоящая опора.

15

Я расставляю перед мамой и папой пустые чашки — те самые, с синими васильками, из сервиза, подаренного на прошлый юбилей.

Фарфор тихо и мелодично постукивает о дерево.

Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Они пришли не просто так. Я это знаю. Чувствую кожей.

— Мина... — тихо, осторожно окликает мама.

Ее голос — тихий и виноватый. Я вздрагиваю, и рука сама предательски дёргается. Горячая струя кипятка из носика чайника переливается через край моей чашки, обжигая пальцы, и растекается по столу тёмной горячей лужицей.

— Ой!

Я торопливо, почти швыряю чайник на подставку. Хватаю бумажные салфетки из стакана на столе, комкаю их, давя на влажную древесину. Промокаю, втираю, чувствуя, как жар от разлитого чая проступает сквозь тонкую бумагу. Запах крепкой заварки, горький и терпкий, бьет в нос, смешиваясь с духами мамы — такими знакомыми, такими любимыми, а теперь удушающими и слишком сладкими

Поднимаю взгляд. Папа и мама сидят напротив, бледные. Папа сжимает свою чашку так, что костяшки пальцев белеют. Мама прижимает к губам дрожащие пальцы с идеальным розовым маникюром.

Тишина. Слышно, как за окном проезжает машина и где-то кричат дети.

Я не выдерживаю. Сдаюсь первой.

— Зачем вы пришли? — мой голос звучит тихо, хрипло, но прямо.

Они переглядываются. Быстро-быстро, как пойманные школьники. В их глазах — мука, вина, страх, но и какая-то непоколебимая, страшная решимость.

Мама слабо, натянуто улыбается. Ее улыбка — жалкая попытка сгладить углы.

— Миночка, ты же понимаешь... мы прежде всего родители. Мы — папа и мама. — Она делает паузу, глотает комок. — Мы не только твои родители. Мы и для Альбины... папа и мама.

У меня дёргается нижнее веко. Предательский тик, который всегда выдает моё напряжение. Я ничего не говорю. Просто смотрю на них, чувствуя, как лёд нарастает внутри, сковывая грудную клетку.

Я ждала этот разговор.

Подключается отец. Его голос глухой, без эмоций, будто зачитанный с листа.

— Утром звонила Альбина. Просила о встрече. Говорит, очень скучает. Что надо... всем нам как-то жить дальше.