После развода. Мы не сберегли нашу любовь

16

Я задумчиво смотрю в огромное панорамное окно кафе. За ним - детская площадка. Солнечные зайчики прыгают по яркому пластику горок и качелей. Двое малышей, мальчик и девочка, с визгом носятся по резиновому покрытию, их неразборчивые крики и смех доносятся до меня приглушенно.

Я пытаюсь нащупать внутри себя то самое чувство — трепетное, сладкое ожидание, которое распирало грудь, когда я ждала Сеню, а потом Игната.

Ту безоговорочную, животную любовь, которая возникала еще до их первого крика. Но внутри — лишь выжженная, холодная пустота. Как будто кто-то выскоблил меня изнутри большим железным совком.

Я делаю глоток лимонада. Он слишком сладкий и шипучий, иголки углекислоты больно колют язык и небо. Ледяная влага стекает по горлу, но не может прогнать внутренний жар стыда и обиды.

Напротив меня, подпирая кулачком пухлую щеку, сидит Алиса. Моя подруга. Ей, как и мне, сорок, но выглядит она моложе — пышные формы в ярко-синем трикотажном платье, короткое боб-каре цвета воронова крыла. И лицо куклы — большие, наивные голубые глаза, обрамленные густым частоколом нарощенных ресниц, и пухлые, ярко-алые губы, подведенные карандашом. Она смотрит на меня с сочувствием, которое сегодня кажется каким-то... приторным.

— Ну, дела, — наконец тянет она, покачивая головой. От ее сережек-кольцов поблескивают солнечные искры. — Я не ожидала от Альбины такого фокуса. Всё-таки сестра. Кровная. Хмыкает. — Хотя, кто бы говорил, у меня двоюродная брата в прошлом году с бизнесом кинула.

Я отрываю взгляд от резвящихся детей и печально смотрю на нее. Запах ее духов — сладковатый, с душком груши и карамели — вдруг начинает казаться липким.

— И знаешь, что я тут подумала, Минка? — она вздыхает, и ее огромные глаза наполняются неподдельным, как мне раньше казалось, участием. — Мужчина захотел уйти — скатертью дорога. И он за эти месяцы... — она многозначительно прищуривается, — и это будет в твоих интересах. Возможно, за эти девять месяцев полной свободы он отстанет от тебя, отвалится, как клещ. Зачем ты цепляешься за него? Это так… жалко. Дай ты ему этот развод, а то… ты будто хочешь его обратно подобрать.

— Ты, правда, так думаешь? Отвалится?

Алиса тут же кивает, ее каре колышется от энергичного движения.

Я вздыхаю. Кончиками пальцев вожу по запотевшему стакану, оставляя на стекле влажные дорожки. Холодок щиплет кожу.

— Может быть, ты права, — тихо выдавливаю я, чувствуя, как комок горькой слабости подкатывает к горлу.

В этот момент за окном, на парковке, резко и оглушительно взрывается сирена автомобильной сигнализации, которая заставляет меня вздрогнуть и чуть не расплескать лимонад.

Алиса резко вскакивает с места, с грохотом задевая ногой ножку стула.

— Ой! Это моя ласточка кричит! — восклицает она, хватая со стола связку ключей с брелоком-цветком. Она судорожно сжимает их в руке, встает на цыпочки и вытягивает шею, пытаясь разглядеть что-то на парковке. — Черт, неужели кто-то врезался в меня?! Или детишки разбили лобовуху?

Ее лицо искажается маской искренней паники. Она бросает на меня беглый, ничего не значащий взгляд.

— Сейчас, секундочку, разберусь!

И она бежит прочь от столика, ее каблуки быстро цокают по каменному полу. Я растерянно смотрю ей вслед, чувствуя себя брошенной и еще более одинокой посреди этого уютного, шумного кафе с запахом свежей выпечки и кофе.

Мой взгляд непроизвольно падает на стол. Рядом с чашкой капучино вибрирует и подпрыгивает телефон Алисы. Экран загорается, освещая крошки на столешнице.

Я не хочу смотреть. Я не собираюсь смотреть. Это неправильно.

Но взгляд сам цепляется за яркую подсветку. За имя над всплывающим сообщением.

И кровь во мне стынет.

На экране, кричаще-белым по синему фону, высвечивается имя: «Альбиночка».

А под ним — первая строка сообщения, которую я успеваю прочитать, прежде чем экран гаснет:

«Ты меня хотя бы держи в курсе, как там твой разговор с моей сестрой-дурочкой проходит?»

17

Я должна поговорить с Альбиной.

Мысль стучит в висках навязчивым, неумолимым ритмом, сливаясь со стуком дождевых капель по стеклу такси.

Я смотрю в замытое водой окно. Мир за ним расплывается в серо-желтых пятнах фонарей и мокрого асфальта.

Таксист на водительском сиденьи мрачно постукивает толстым пальцем по баранке руля. Машина резко сворачивает в парковочный карман, к обочине.

— Приехали, — сиплый голос водителя разрывает тягучую тишину салона. — Там дальше дорога на ремонте.

Он оглядывается на меня, и я торопливо лезу в сумку. Пальцы скользят по гладкой кожице кошелька, не слушаются. Ловлю несколько смятых мелких купюр, сую их в его протянутую, потрескавшуюся ладонь.

— Спасибо, — выдавливаю я и выхожу на улицу.

Резкий, холодный ветер бьет в лицо, забирается под полы плаща. Мне нужно пройти еще квартал. До того самого цветочного магазина, которым заведует моя сестра. Моя бывшая сестра. Альбина.

Я должна это сделать. Потому что так мне подсказывает чутье. Мой острый, женский инстинкт кричит внутри тревожной сиреной.

Альбина ведет свою тонкую, ядовитую игру. Она уже забрала моего мужа, подкупила моих детей, переманила на свою сторону моих родителей и даже мою подругу.

Если я не вмешаюсь сейчас, не попытаюсь вразумить ее, остановить это безумие — я проиграю окончательно. Останусь в полном, оглушающем одиночестве. Без мужа, без детей, без прошлого и будущего. Одна с лишним для всех ребенком под сердцем.

А потом обязательно случится что-то еще. Что добьет меня окончательно.

Ноги несут меня сами. Я нервно поправляю ветром сбитые волосы, заворачиваю за угол и замираю. Несколько капель мелкого дождя падает мне на ресницы.

Сердце на мгновение замирает вместе со мной.

Я застыла у шикарного витринного магазина с нижним бельем. Шелк, кружева, атлас. «La Perla».

А через десять метров под маленьким козырьком, спасающим от дождя, — они.

Две настороженные тени, слившиеся в одну. Альбина и Демид.

Они уже заметили меня. Их разговор обрывается на полуслове. Шесть глаз встретились, и в нем тут же запахло грозой, озоном и чем-то горьки. Остывающим гудроном.

Первым движется Демид. Он выходит вперед, как щит, заслоняя собой Альбину. Инстинктивно. Будто боится, что я сейчас кинусь на нее с кулаками, с криками на его любимку.

Я медленно, очень медленно делаю шаг. Потом другой.

Он в темных, идеально сидящих на его крепких бедрах брюках. В белой рубашке, дорогой, из тончайшего хлопка. Воротник расстегнут на две пуговицы, обнажая основание шеи, знакомый изгиб ключицы.

Рукава закатаны до локтей, открывая сильные, с проступающими венами предплечья. Он выглядит небрежно, но от этой небрежности веет такой уверенной, лощеной мужской силой, и мне физически больно. Таким я его любила. Таким он уходил от меня.

Больно. Дико, до тошноты больно. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до крови. Медный, терпкий вкус наполняет рот и немного отрезвляет. Я не покажу вида. Ни за что.

— Мина, — его голос низкий, без эмоций. Холодный, как этот холодный мелкий дождь. — Зачем ты тут?

Расстояние между нами сокращается до нескольких шагов. Я останавливаюсь.

— Мы же вроде договорились, — он продолжает, и в его глазах — лишь усталое раздражение. — Я не лезу в твою жизнь. Не беспокою. Не нервирую. А ты? Ты сама решила провоцировать всех на конфликты? В чем логика, Мина? Объясни мне. Я правда не понимаю.

К нему спешно подбегает Альбина, хватает его за рукав. Ее пальцы с идеальным маникюром впиваются в белую ткань.

— Деми, не надо, — шепчет она, и ее голос — шелковый, предательски-заботливый. — Не ругай ее. Если она пришла… Может, она готова поговорить? По-хорошему?

Я перевожу взгляд на нее. На мою сестру. На ее аккуратную стрижку, уложенную волну за волной. На ее дорогое пальто цвета капучино. На ее глаза, огромные, наивные и кукольные.

Она вся — воплощение женского спокойствия спокойствия и той самой нежности, которая успокаивает даже разъяренных тигров.

— Я пришла поговорить с сестрой, — чеканю я каждый слог, и по щеке скатывается холодная капля дождя.

***

Привет! Жаловались, что разводы с изменами жутко надоели?

Вот я и принесла вам новинку. Приглашаю в мой эксперимент, который покажет, стоит ли отвлекаться на другие темы в женских романах и есть ли жизнь вне измен и разводов.

И поддержите книгу звездочками!

Босс и мать-одиночка в разводе

https://litnet.com/shrt/CZou

— Это моя бывшая жена Марго, — Герман Иванович улыбается роскошной высокой блондинке и с издевкой тянет ее имя на последней “о”.

— На ужин был приглашен только ты, Гера, — она щурится. — Без лишних прицепов…

— Милая, это не прицеп, — Герман Иванович смеется и рывком привлекает меня к себе и приобнимает за талию, — это моя любимая женщина.

— Это смешно… — фыркает Марго и уничижительно смеривает меня взглядом, а после кривит алые губы. — Да уж, Гера, потянуло тебя после королевы на… юродивых крестьянок…

Мне сорок пять. В анамнезе развод, трое детей и старая вредная собака, которая любит блевать мне в туфли.

Я не ждала от жизни ровным счетом ничего, но мой босс решил, что я должна сыграть на семейном ужине его новую женщину.

— Почему я? — спросила я

— В тебе нет ни красоты, ни молодости, ни выгоды. С тобой можно быть только по великой любви, а это точно выбесит мою бывшую жену, а мне нравится, когда она злится. Это меня заводит.

https://litnet.com/shrt/CZou

18

Альбина торопливо подходит ко мне, берет под руку — ее пальцы тонкие, холодные, с идеальным французским маникюром, сжимают мой локоть через ткань плаща с такой силой, что кажется, прощупывают кость.

— Давай не будем стоять под дождем, — ласково, почти по-матерински шепчет она, и от ее голоса меня передергивает. — Все-таки сейчас холодно, не хватало того, что ты еще и простыла. А ты даже зонтик с собой не взяла.

Она даже предпринимает попытку засмеяться, но замолкает под моим тяжелым взглядом.

За ее спиной Демид раздраженно вздыхает, его тень на мокром асфальте кажется огромной и угрожающей.

— Толк от этого разговора будет? — его голос низкий, ровный, без единой нотки тепла.

Альбина оглядывается на него через плечо, и на ее лице расцветает слабая, подобострастная улыбка.

— Не рычи, — ее голосок становится еще нежнее, вкрадчивее. — Это же моя сестра. И все еще твоя жена, — хмыкает

Она тянет меня за собой к двери цветочного бутика.

К горлу подкатывает новый, предательский комок тошноты. Так хочется резко дернуться, оттолкнуть ее, вырвать свою руку из ее цепких, стальных пальцев. Но я сжимаю зубы до хруста. Агрессия сейчас будет выглядеть глупо. Ведь это я сама пришла сюда. Я сама этого хотела.

Демид, помрачнев, как грозовая туча, тяжелой поступью следует за нами в нескольких шагах. Я чувствую его взгляд у себя в спине — колющий, неодобрительный.

Альбина подводит меня к невысокому крыльцу, выложенному грубой фактурной плиткой.

Тошнота, которая все это время клокотала где-то глубоко внутри, подкатывает уже к самому корню языка. Горькая, едкая волна. Я больше не могу. Сдерживаться нет никаких сил.

Я резко разворачиваюсь к Альбине, мое тело выгибается судорожным спазмом. И меня выворачивает. Прямо на нее. На ее ослепительно-белую блузку из тончайшего шелка, на дорогое кашемировое пальто цвета капучино.

Теплая, полупереваренная масса с отвратительным кислым запахом разбрызгивается по безупречной ткани.

— Ай! — Альбина вскрикивает, отскакивая, но уже поздно.

Она смотрит на свое испорченное пальто с ужасом и омерзением.

Я прижимаю ко рту тыльную сторону ладони, чувствуя, как слюна тянется неприятными нитями. Голос у меня сиплый, сдавленный:

— Извини… У меня всегда такой страшный токсикоз при беременности. Я уже забыла, как оно бывает.

Альбина замирает. Ее глаза — огромные, сначала шокированные, потом в них вспыхивает чистейшая, нефильтрованная ярость. Я вижу, как ее пальцы сжимаются в кулаки, как напрягаются крылья носа. Она смотрит на Демида, который замер на второй ступеньке, потом на меня. Она хочет выругаться. Я знаю. Она хочет кричать, орать матом, царапаться.

Но она видит его взгляд. И игра должна продолжаться.

На ее лице появляется жалкое, натянутое подобие улыбки. Она снова хватает меня под руку, ее пальцы впиваются в мое плечо с такой силой, что я чуть не вскрикиваю от боли.

— Да, конечно, я все понимаю, — она шипит сквозь оскал, который должен сойти за утешение. — Пойдем, пойдем. Ничего страшного. Сейчас я все салфетками уберу.

Я делаю слабое, немощное движение, притворно всматриваюсь в ее глаза, полные бешенства.

— Я не хотела… Я не специально, Альбина. Токсикоз.

Она кивает, слишком быстро, слишком нервно.

Ее глаза говорят совсем о другом. Она знает, что я специально.

Она торопливо заводит меня в цветочный салон, и тут же на нас обрушивается волна теплого, густого воздуха, пахнущего тысячей цветов, землей, удобрениями и сладкой химией освежителя.

— Девочки! — ее голос резкий, властный, он вибрирует в воздухе истеричной ноткой. Она срывает с себя испачканное пальто и швыряет его в руки подскочившей продавщицы — юной, испуганной девушки в зеленом фартуке. — Возьмите мое пальто и немедленно отнесите в химчистку! И салфеток! Быстрее!

Она толкает меня — мягко, но настойчиво — вглубь зала, подальше от глаз Демида и входящих покупателей.

— Подожди меня здесь, пожалуйста, — говорит она, и ее улыбка похожа на оскал. — Я сейчас схожу в уборную, приведу себя в порядок.

Она оборачивается к Демиду, который теперь стоит в дверях, загораживая собой весь свет с улицы. Его лицо непроницаемо.

— Ты поможешь мне? — ее голосок снова становится тонким и беспомощным.

Он молча кивает, его взгляд скользит по мне с ледяным безразличием, а после он вновь смотрит на Альбину, и его лицо немного, но смягчается.

— В машине есть моя футболка. Сейчас принесу.

19

Жду.

Сижу в её кресле, мягком и уютном из плюшевой обивки, и стараюсь дышать ровно.

Кабинет Альбины — небольшой, светлый, даже в этот пасмурный день. Окно выходит на южную сторону, в тихие жилые дворы, засыпанные жёлтыми кленовыми листьями.

Стены покрашены в приятный, умиротворяющий цвет «пыльная роза». Повсюду керамические горшки с фиалками и традесканцией на подоконнике, мягкий плед, брошенный на второе кресло.

Всё очень женственное, милое, продуманное до мелочей. Уютное гнёздышко.

Альбина всегда умела создавать вокруг себя вот такой уют, который располагал к тому, чтобы расслабиться, довериться, потерять бдительность.

И сейчас до меня доходит с ледяной ясностью: это относится не только к интерьеру её кабинета, её квартиры или магазина.

Это была её жизненная стратегия. И отношения с людьми она строила по такому же принципу. Они всегда были милые, тёплые, обволакивающие коммуникации, и человек рядом с Альбиной расслабляется, теряет подозрительность, тонет в всепоглощающем доверии и слепой привязанности.

Тихий щелчок ручки, скрип дерева. Дверь открывается.

Входит Альбина. И моё сердце останавливается, а потом сжимается в комок такой лютой, адской ревности, что в глазах темнеет.

На ней — серая футболка Демида. Максимально простая, без каких-либо принтов, из мягкого, немногого поношенного хлопка. На её хрупкой фигуре она сидит мешковато, спускаясь с одного плеча, обнажая ключицу. Смотрится это… трогательно. Очаровательно. По-домашнему.

А я-то знаю, какие эти футболки на ощупь. Знаю их запах. Раньше я сама носила их дома по вечерам.

Они всегда были мягкими и всегда-всегда пахли его терпким, древесным парфюмом с лёгкими нотами кардамона.

Я помню те моменты: подхватываю двумя пальцами воротник, подношу к носу, закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Этот запах был синонимом дома, безопасности, любви.

А теперь в его футболке — она. Моя сестра. Это больно, и она это знает.

Альбина слабо улыбается, делая шаг вперёд.

— Еле уговорила Демида нас оставить. Сидит в машине, как на иголках, букой насупился.

Она проходит ко второму креслу, что стоит у стены, и опускается в него рядом со мной. Придвигается близко-близко. Её колени почти касаются моих. Она заглядывает мне в лицо, и её улыбка становится дрожащей.

— Я так рада, что ты решила прийти и поговорить. Правда-правда.

Она хмурится, и её голос срывается на шёпот, на грани дрожи.

— Ведь я по тебе очень сильно скучала, сестрёнка.

Что-то жалкое и разбитое во мне на мгновение верит этому тону, этим влажным, искренним глазам. Но я вспоминаю, что она увела у меня любимого мужа.

Я закрываю глаза, чувствуя, как пальцы сами сжимают подлокотники кресла до хруста в суставах. Дышу. Выдыхаю.

— Аля, я тебя очень прошу… будь хотя бы сейчас со мной честной.

Открываю глаза и смотрю на неё прямо. В лицо. Без дрожи, без слёз. Пусто.

— Демида сейчас рядом нет. Тебе не надо перед ним играть милую и хорошую женщину. Можешь говорить как есть.

Альбина округляет глаза. Её брови ползут вверх, изображая наивное недоумение. Она качает головой, и с её губ срывается тихий, укоряющий шёпот:

— Как ты можешь так говорить? Я ведь правду говорю. Я по тебе соскучилась. Я тебя люблю.

Она накрывает свою ладонь моей. Её пальцы — холодные, тонкие, с идеальным французским маникюром. А мои — ледяные, одеревеневшие.

Я не отвожу взгляда. Не моргаю.

— Мне не нужна милая, лживая Альбина. Мне сейчас нужна женщина, которая всё же заинтересована в том, чтобы Демид остался рядом с ней. И чтобы Демид полностью принадлежал ей.

Вижу, как по её лицу пробегает тень. Как вздрагивает нижняя губа. Как взгляд, ещё секунду назад полный «искренней» тоски, становится твёрже, холоднее, прищуренным. Она медленно, очень медленно убирает свою руку с моей. Распрямляет плечи. Её поза меняется — из жертвенной и скорбной она становится собранной, почти царственной. Она клонит голову набок, и в уголке её губ играет едва заметная усмешка.

— Хорошо, — тихо говорит она. Её голос теперь без дрожи. Чёткий, ровный, стальной. — Хочешь честности? Пожалуйста. Я очень заинтересована в том, чтобы твой муж стал моим. Полностью. Без остатка.

Слабая, кривая улыбка сама появляется на моих губах. Горькая.

— Вот это уже другое дело.

20

Я подаюсь в сторону Альбины, чувствуя, как плюшевая обивка кресла цепляется за шелк моей блузки.

Прищуриваюсь, втягиваю воздух — он густой, цветочный, с горьковатой ноткой удобрений и ее духов.

— Ты сейчас устраиваешь тихую войну против меня, — тихо выдавливаю я, и мой голос звучит чужим, хриплым шепотом. — Забираешь себе моих детей, но ты же должна понимать… они могут тебе очень попортить жизнь в ближайшем будущем... Могут попортить вашу «любовь» с моим мужем, и ты через несколько месяцев взвоешь и пожалеешь, что вообще полезла к Демиду. Я своих деток знаю, но Демид… всегда встает на их сторону. Такая у него жизненная позиция.

Я усмехаюсь, и звук выходит сухим и коротким.

— Такой он. Он всегда был хорошим отцом, который должен всегда выбирать детей.

Деловито откидываюсь назад, не моргнув, впиваюсь в нее взглядом. Она вздыхает, и я слышу в этом вздохе — согласие.

Признание. Игнат с Сеней явно уже начали показывать ей свой характер и трепать ей нервы.

Все-таки они — подростки, и в период семейных катаклизмов их истерики и капризы обостряются.

И я, как женщина, понимаю: никому не нужны чужие дети. Именно на этом я и решила сыграть.

Альбина немного прищуривается, ее пальцы с идеальным маникюром барабанят по ручке кресла.

— Мина, я не совсем понимаю, к чему ты ведешь. Что ты предлагаешь?

Я закидываю ногу на ногу. Медленно расплываюсь в улыбке.

— Мы сейчас, Альбина, должны все же играть с тобой в одной команде.

За язвительностью я прячу свою ревность и тоску по мужу, пытаюсь быть рациональной, искать хоть какой-то выход из этой ямы, в которую меня швырнул Демид.

Делаю глубокий вдох. Выдох. Воздух обжигает легкие.

— Я хочу вернуть моих детей. А они мешают тебе жить. Я хочу избавиться от мужа, но не от детей. Мы должны... — сглатываю ком, не давая слезам подступить к горлу. — Мы должны сейчас с тобой разыграть партию идеально. А иначе... А иначе не видать тебе счастливой, уютной и милой семейной жизни с моим мужем. Наши ангелочки вашу любовь подпортят.

Альбина в ответ лишь прищуривается еще сильнее, ее взгляд становится острым, оценивающим. Она ждет продолжения.

— Если ты умудрилась увести из семьи моего принципиального, честного и семейного мужа, который всегда был против разводов... то ты будешь в силах медленно, но верно вернуть моих детей мне под крылышко. Сейчас, я знаю, ты работаешь против меня. Ты им вкладываешь в голову, какая я истеричка, какая я мать-ехидна и как им хорошо рядом с тобой, — делаю паузу, — направь свой талант промывки мозгов на то, чтобы мои дети поняли, что они хотят быть с мамой и что отец им не нужен. А не с вами. Ты должна справиться.

— Да ты что, — хмыкает она, но в ее самодовольстве уже проскальзывает трещина.

— Да, — отрезаю я. — Ты еще та манипуляторша. Я признаю, что сейчас только от тебя зависит, вернутся ли ко мне мои дети или нет. Ты можешь продолжать засирать мозги Демиду, убеждать его в том, какая ты милая, добрая и хорошая женщина., но мои дети должны быть со мной.

Альбина молчит. Ее взгляд блуждает по комнате, по нежным фиалкам на подоконнике, будто ища ответа в их бархатных листьях. Она обдумывает. Взвешивает. Я вижу, как работают ее мозги, просчитывая выгоду.

И я достаю свой последний козырь. Тот, что жгла мне карман все это время.

— Я дам Демиду развод.

Она замирает. Ее глаза расширяются, в них вспыхивает неподдельный, жадный интерес. Я смотрю на нее, не моргая.

— Дам спокойный развод и вы сможете устроить свою новую сладкую жизнь. Без меня. Без Сени. Без Игната... — я делаю паузу, давая словам достичь цели. — И без нового ребенка.

Я накрываю рукой живот, который скоро станет круглым. Встаю. Мышцы ног дрожат от напряжения, но я выпрямляюсь во весь рост. Улыбаюсь шире, оскаливаюсь почти по-волчьи.

— Подумай об этом. Вместе мы бы могли устроить все так, что ты была бы счастлива в новом браке. А я... бы с детьми вам не мешала.

Не жду ответа. Не могу ждать. Разворачиваюсь и неторопливой, уверенной походкой. Стараюсь, чтобы каждое движение дышало самоуверенностью и решением. На спине я чувствую ее взгляд — изучающий, колющий, переполненный ненавистью и любопытством.

Выскальзываю в полумрак коридора. Прислоняюсь спиной к прохладной стене, закрыв глаза. Делаю глубокий, прерывистый вдох. Выдох. Сердце колотится, как сумасшедшее. Приглаживаю дрожащими пальцами непослушные пряди волос.

Плыву мимо стеллажей с цветами. Яркие пятна орхидей, роз, гербер расплываются в глазах в одно кислотное пятно.

Выхожу на крыльцо. Воздух чистый, промытый дождем. Он пахнет мокрым асфальтом, влажной землей и сладковатой прелой листвой. Дождь закончился, и сквозь рваные облака пробиваются лучи низкого осеннего солнца. Они золотят края туч и отражаются в лужах на плитке, превращая их в слепящие, расплавленные зеркала.