- -
- 100%
- +
— Вот твоя новая мамочка, — блондинка в кожаной куртке и белом мини-платье надувает розовый жвачный пузырь и толкает ко мне малышку лет пяти.
Красное пальтишко, белая шапка с ушками… Шапка чуточку криво надета.
— Давай иди, — блондинка вновь толкает девчушку, и та молча шагает ко мне и прячется за мной.
— Простите? — наконец, говорю я, когда блондинка разворачивается на носочках и спешно шагает прочь. — Эй, какого черта?!
— Не буду я с ней больше нянькаться, — оглядывается и кривится. — Она у меня неделю проторчала! Я устала!
— Это не мой ребенок!
— Она твоего мужа! — фыркает.
— Что за бред?!
— Романов Руслан Федорович? — блондинка останавливается и смачно жует жвачку. — Он же твой муж, да?
Я молча моргаю, и сердце покрывается липкой холодной слизью.
— Моя сестра от него залетела, — блондинка пожимает плечами. — И родила. Сейчас куда-то свалила. Без понятия куда, — разводит руки в стороны.
— Хочу к маме, — шепчет девочка и шмыгает.
— Это какой-то бред!
— Она получила по шапке от Коляна, — блондинка цыкает. — Походу, доперло, что не он папаша. Тоже, кстати, куда-то свалил. Может, вдвоем свалили? Я не знаю, тетя. Не мои проблемы! У меня завтра вылет в Италию. Меня там ждет жених, — отступает и скалится в улыбке, — офигенно богатый. На яхте покатает. Все, давай, пока!
Шагает прочь походкой от бедра, и девочка дергает меня за полу плаща. Я опускаю взгляд, и она шепчет:
— Хочу к маме.
— Если бы я знала, кто твоя мама.
— Маму зовут Ника, — девочка опять шмыгает. — Вероника… — она не выговаривает букву “р”, — Пу… Пу… — хмурится и заводит ручку за голову, — там написано… я не помню…
Наклоняюсь, аккуратно оттягиваю ворот пальто. Пришита бирочка “Пушина”.
— Пушина, — говорю я.
— Да, — девочка кивает и трет щеку.
Вместе с растерянностью о новости, что у моего мужа есть дочь на стороне, сердце сжимается от жалости к ребенку, которого буквально бросили.
— А тебя саму как зовут?
— Аня, — морщит нос и смотрит в сторону, — хочу к маме, — через секунду поднимает на меня взгляд. — Она ушла.
— Так, — прижимаю пальцы к губам. — И что делать?
— Маму искать.
И решительно топает прочь, поправляя шапку на лбу.
— Стоять, — хватаю ее за ворот пальтишка. — Так ты маму не найдешь, дорогуша.
— А как найду?
Смотрит на меня, будто я знаю ответ. Если честно, я сама хочу бежать прочь с криками к мужу и выяснять, что за ерунда происходит.
Но я женщина взрослая. Мне два дня назад стукнуло сорок, и в своей жизни я повидала всякого, поэтому мне непростительно сейчас хлопать ресницами и трястись от паники.
И неважно, чьего ребенка мне сейчас сунули, и бросить его — преступление.
— А тебя как зовут?
— Аглая, — выуживаю из кармана телефон и тяну девочку за собой, — идем, сядем.
— Идем. Посидим и маму искать?
Руки дрожат. Усаживаю Аню на скамью и рядом сажусь. Мотает ножками.
— Мама не говорила, куда ушла? — тихо спрашиваю я.
— Нет.
— Послушай…
— Да?
Смотрит на меня теми глазами, в которых нет детского озорства и наивности. Что-то в груди холодеет от прямого взгляда Ани, будто я столкнулась со взрослым в теле ребенка, и этот взрослый пережил многое.
— Ань, — стараюсь говорить спокойно. — Твою маму могут найти только дяди или тети-полицейские.
Хмурится.
— Я не знаю твою маму, — поправляю шапку, которая сползает ей на брови. — Ни разу не видела. Понимаешь?
Кивает.
Как можно бросить ребенка? Такого маленького и беззащитного?
— Я сейчас позвоню в полицию…
Опять кивает, а я закусываю губы. На меня обрушивается воспоминание, в котором отец меня потерял на прогулке у аттракционов. Я, кстати, тогда тоже не плакала. Разрыдалась только в объятиях мамы, а до этого слонялась среди больших взрослых и тихо спрашивала, где папа.
— Позвоню в полицию, — повторяю я. — Они тебя заберут и будут искать твою маму.
— Ладно, — теперь Аня смотрят вперед, спрятав руки в карманы. — Почему тетя Аля так не сделала?
— Не знаю, — едва слышно отвечаю я. — Не бойся, все будет хорошо…
Поджимает губы и сводит брови вместе:
— Я не боюсь.
— Зато мне страшно, — едва слышно шепчу я и касаюсь экрана смартфона. — И мне сейчас непонятно.
Аня разворачивается ко мне и поднимает взгляд:
— Я часто оставалась одна. И одна гуляла. Недалеко. Во дворе, но одна.
— Господи, — между лопаток бежит озноб.
— Поэтому могу одна искать маму.
— Нет, — тихо и строго говорю я. — Ты маленькая, а в мире много плохих взрослых. И как ты будешь искать маму, если я, большая тетя, не знаю, как это делать?
Молчит и щурится. Что-то внутри обрывается. Прищур знакомый. Это прищур Руслана. Моего мужа.
— А вы хорошая тетя? — спрашивает Аня.
— Я хочу так думать, — ищу в телефоне фотографию Руслана и показываю Ане, — ты знаешь этого дядю?
Глава 2. А папа у тебя есть?
— Нет, — Аня качает головой. — Не знаю, — поднимает взгляд, — а кто это? Плохой дядя? И когда приедут поли…цекс… политец…
— Полицейские, — говорю я.
— Да, когда они приедут маму искать?
— Все, я им звоню…
Прикладываю телефон к уху, и Аня с тяжелым вздохом приваливается ко мне:
— Да уж.
— А папа у тебя есть?
— Есть, — Аня медленно кивает, — но он часто кричит, что он не мой папа. Он меня не обнимает…
Стискиваю зубы и зажмуриваюсь.
Ко мне привалилась в детской печали и незамутненности чужая ошибка, и меня начинает трясти от страха, что это мой муж постарался, и от дикой жалости к маленькому человеку.
— Здравствуйте, — говорю я, когда раздается строгий голос дежурного. — Тут такое дело… Мне подкинули чужого ребенка…
Аня трет нос и покачивает ножками.
— Куда подкинули?
— Незнакомая девушка всучила девочку лет пяти и ушла…
— Куда?
— Я откуда знаю?
— Всучила ребенка и ничего не сказала?
Аня вытаскивает из кармана карамельку в зеленой обертке и протягивает мне. Я качаю головой, а сама готова разрыдаться. Аня пожимает плечами и разворачивает обертку.
— Девочка не ранена?
— Нет… Вроде бы нет…
Аня сует карамельку в рот и задумчиво сосет ее. Расправляет фантик и затем прячет его в карман:
— Такого у меня еще нет.
— Когда вы будете?
— Адрес какой?
Я диктую адрес. Свой адрес вместе с номером квартиры.
— Минут тридцать. Ожидайте.
Гудки, и я прячу телефон в карман. Маникюр отменяется.
— Ты голодная?
— Поплитеские едут? — поднимает взгляд.
— Едут.
— Хорошо, — кивает и опять смотрит перед собой, сосредоточенно рассасывая карамельку.
— Ты голодная? — повторяю я вопрос.
Возможно, я поступаю неверно. Возможно, я дура дурой, но я уже сама замерзла. Мой гнев, ревность и растерянность подождут.
Аня кивает.
— Пошли, — встаю.
Аня смотрит на меня с подозрением:
— Вы хорошая тетя?
— Я сейчас пытаюсь быть ею, — сглатываю.
— Получается?
— Не знаю.
— Я тоже часто стараюсь быть хорошей девочкой. Но… не получается.
Я не выдерживаю взгляда детских глаз, в которых вижу тень Руслана, и отворачиваюсь, прижав дрожащие пальцы к губам:
— Господи…
— Идем, — Аня соскакивает со скамьи. — Плохие не зовут кушать.
— Зовут, — шепчу я и вновь смотрю на Аню. — И обещают разное.
Недоуменно причмокивает.
— Все, — подталкиваю ее вперед. — Идем, а то я сейчас сама запутаюсь.
Оглядывается и хмурится:
— А что кушать будем?
— У меня есть куриный суп и утка с картошкой, — вздыхаю я, — и шарлотка.
— Шалотка?
— Шарлотка. Сладкий пирог с яблоками.
— Ладно, — деловито топает к кованым воротам мимо припаркованных машин. — Суп не буду, а утку еще не ела.
Достаю ключи и, придерживая Аню за ворот пальто, веду к калитке. Прикладываю ключ к панели домофона. Раздается писк.
Завожу Аню за калитку, и мы идем ко второму подъезду. Она останавливается и с интересом смотрит на детскую площадку. Поправляет шапку и оборачивается на меня.
— Ань, сейчас не до игр, — тихо отзываюсь я, а в груди в очередной раз переворачивается сердце.
Кивает, и мы продолжаем путь. Пятится, когда мимо проезжает лихой мальчишка на роликовых коньках, и прижимается ко мне. Медленно выдыхает и серьезно говорит:
— Напугал.
— Да, — шепчу я. — Любят тут погонять.
— Угу.
В подъезде Аня с интересом оглядывается, резюмирует, что у меня тут красиво и чисто. И много места. Удивляется диванчикам в холле, пальмочкам в горшках и большой люстре у потолка.
— Идем, — я аккуратно подталкиваю ее вперед к лифтам.
— А кто это рисовал? — указывает на одну из картин на стене с летним пейзажем в массивной золотой раме.
— Не знаю.
— А это? — показывает на зимнюю долину.
— Не знаю.
— Я тоже умею рисовать, — оглядывается, но тут ее внимание переключается на картину с рыжим котом у вазы с фруктами. — Котик. Хороший котик.
Через минуту она расхаживает по лифту вокруг меня, глядя под ноги.
— Кто-то же все это нарисовал… Но кто? — останавливается и смотрит на меня. — И чей это котик? Я люблю котиков, но мама не разрешает их гладить,, потому что они грязные и больные.
Вот тут я не выдерживаю. Выхватываю телефон из кармана и быстро щелкаю Аню на камеру.
— Что ты делаешь?
— Сфотографировала тебя, — едва слышно отвечаю я, а сердце скачет дикими прыжками к глотке.
— Зачем?
— Надо, — касаюсь экрана и отправляю фотографию Руслану. Без пояснений и вопросов. — Надо, Аня, надо.
— Покажи, — тянется к телефону. — Хочу посмотреть. Я красивая?
Глава 3. А кто он?
В эфире тишина на снимок.
Две бледные галочки говорят, что фотография не просмотрена. Жду еще секунд десять.
Аня тем временем разувается, снимает пальто, прячет в рукаве шапку, серьезно насупившись, и смотрит на меня.
Забираю ее пальтишко, прячу в шкаф и сама разоблачаюсь. Аня терпеливо ждет.
Странный ребенок.
Я помню своих в пять лет, и они вели себя иначе.
Она неожиданно наклоняется к моим туфлям и ставит их рядом со своими ботиночками на одной линии.
— Вот так.
Распрямляется, и мы несколько секунд смотрит друг другу в глаза. Трет нос и отводит взгляд.
На комоде вибрирует телефон, и я вздрагиваю.
Самый лучший муж: Давай только без глупостей. Я скоро буду.
Я торопливо печатаю: “Значит это и правда твоя дочь”.
Аня тяжело вздыхает.
Я выключаю телефон и шагаю в сторону гостевой уборной:
— Идем руки помоем.
В стрессовых ситуациях меня никогда не кроет дикими эмоциями, слезами или паникой.
Потом нагонит. Я это знаю.
— Ладно… — молчит пару секунд и шепчет. — А еще я писять хочу…
Закусываю губы и киваю.
Как же так вышло?
Я должна сейчас не спеша идти прогулочным шагом на маникюр, наслаждаться первыми холодами и слушать музыку со стаканчиком горячего кофе в руках.
На автомате подхватываю низкую скамеечку, что стоит у унитаза, ставлю перед раковиной и поднимаю на нее Аню.
Закатываю ее рукава.
Включаю воду, проверяю на температуру и сую в ее ладошки мыло.
А затем шокировано отступаю от нее к двери уборной.
Я также поступала со своими детьми, когда они были маленькими. И я все действия повторила неосознанно и с чужой девочкой.
— Что? — Аня смотрит на меня через отражение зеркала и намыливает руки.
Роняет мыло, ойкает и сосредоточенно ловит его в раковине.
Из прихожей доносится звук настойчивой вибрации, а меня накрывает волна слабости и жара. От макушки до пят.
Но не того жара, что просыпается от поцелуев и неги в мужских объятиях.
Этот жар приходит вместе с паникой.
Вибрация замолкает и вновь нарастает.
Аня хватает мыло, возвращает в мыльницу и ополаскивает ладони. Потом тянется к крану и закрывает воду.
Неуклюже срывает полотенце с крючка на стене и вытирает руки.
Смотрит на крючок, на полотенце и вздыхает, понимая, что у нее не получится повесить обратно.
Она складывает полотенце и кладет на бортик раковины.
Подозрительная аккуратность. Будто выученная наказаниями и ремнем.
Аня соскакивает со скамейки, и выхожу из уборной:
— Идем.
— Я вам не нравлюсь?
Оглядываюсь. Заправляет волосы за ухо и моргает.
— Дело не в этом.
— А в чем? — хмурится.
— У взрослых свои причуды, которые детям не понять. Идем.
— Я хочу встать взрослой, — Следует за мной.
Во мне нет жалости или умиления к Ане. Или желания обогреть. Я действую из логики того, что я взрослая, а она ребенок. Голодный и брошенный.
Это не слезливая доброта к милой крошке, а осознание того, что я должна быть человеком, а только потом обманутой женщиной, которая ничего не понимает.
— Взрослые сами все решают, — говорит Ани, взбираясь на стул.
Я лезу в холодильник. Через минуту разогреваю в микроволновке запеченную картошку и утку, что я порезала на небольшие кусочки.
— Взрослым легче, — вздыхает Аня.
— Я бы так не сказала, — смотрю на нее, привалившись к одной из кухонных поверхностей.
— Ты хочешь быть опять маленькой? — Аня подпирает лицо кулачком.
— Подловила, — скрещиваю руки на груди. — Нет. Я не хочу быть опять маленькой.
— Вот, — Аня вздыхает.
Микроволновка пищит, я вздрагиваю, нырнув на несколько секунд в холодное отупение.
— Спасибо, — говорит Аня, когда я ставлю перед ней тарелку и кладу вилку. Поднимает взгляд. — А шалотка?
— Шарлотка, — тихо поправляю я ее. — Сейчас будет. Чай еще заварю.
— Вы хорошая, — подхватывает вилку.
Минуту смотрим друг другу в глаза.
— Я могу начать? — неожиданно спрашивает она.
— Что, прости?
— Я могу начать кушать?
От ее вопроса мне становится зябко.
— Да, — растерянно отвечаю я. — Конечно.
Кивает и накалывает на вилку кусочек утки. Провожу ладонью по шее и отвлекаюсь от липкого страха в груди на чай.
Этот страх из детства, в котором я за столом могла получить оплеуху от отца за то, что громко чавкаю.
И Аня кушает тихо. Закрываю глаза. Я ведь все это оставила в прошлом. И меня от отца-тирана спас Руслан, который буквально физически отстоял меня.
— Ты грустная.
— Задумчивая, — лезу в шкафчик за пачкой чая. — И ты того дядю, которого я тебе показывала на фотографии, точно не знаешь?
— Нет.
— И ни разу не видела? — внимательно вглядываюсь в настороженные детские глаза.
— Нет, ни разу, — мотает головой. — А кто он?
Глава 4. Я не знал!
— Аню забрали, — говорю я, когда на кухню врывается мой муж Руслан. Подпираю лицо кулаком. — Вот так дела, да?
Раздувает ноздри.
Меня бесит моя особенность характера, которая выражается в некоторой отстраненности в сложных ситуациях.
Кто-то скажет, что это хорошо.
Да. Например, когда у сына был открытый перелом ноги, это мне помогло, а сейчас бы я хотела кричать и скандалить.
Бросать тарелки в Руслана, орать, какой он урод и мерзавец.
Но с точки зрения практичности, это никак не изменит ситуацию.
— Я ее накормила и сдала полиции, — щурюсь. — Девочка утку никогда не ела.
— Аглая…
— Я взяла номерок у милой тети-полицейской, — я не моргаю. — Попросила быть с девочкой подобрее. Это же какая жесть. Бросить ребенка.
— Ты…
— Что? — перебиваю Руслана. — Я с ней мило поболтала. И ей будто не пять лет. И это страшно.
Поскрипывает зубами, выдыхает и тихо говорит:
— Ты поступила правильно.
— Да ты что?
Минутное молчание, и руслан сглатывает.
— Она твоя? — хмурюсь.
Отворачивается. На щеках играют желваки, а у скул проступают красные пятна гнева. Вот сейчас в груди колет тонкой иголочкой.
У нас через неделю фарфоровая свадьба. Двадцать лет. Заказан банкетный зал, приглашены гости.
— Да, — говорит Руслан на грани рыка. — Это моя дочь, но ты не должна была о ней узнать.
— И ты пять лет все это скрывал? — в растерянности отвечаю я. — Ей ведь около того.
— Будь моя воля, был бы аборт, — Руслан поскрипывает зубами. — Это ошибка, Аглая. Понимаешь? Эта стерва не должна была лезть в нашу семью. Я содержал эту девочку, но никак не контактировал, — разводит руки в стороны. — Она меня даже не знает!
— Ты оставил ее с чудовищем, — шепчу я. — Как ты мог?
— Все просто, дорогая, — зло усмехается, — я хотел сохранить нашу семью.
Отвожу взгляд и смотрю перед собой. Ничего удивительного и невероятного я не услышала от мужа.
Мужчины иначе смотрят на этот мир.
Вот мой папаня до сих пор считает, что он крутой отец-молодец и замечательный муж. И вообще он всегда все делал ради семьи.
Вот и мой муж тоже ради семьи скрыл интрижку и дочь.
— Я о ней узнал только после рождения, Аглая, — глухо говорит Руслан.
Я вновь смотрю на него.
— И как это оправдывает всю ситуацию в целом? — приподнимаю бровь.
— Нам стоит оставить эмоции.
— А я разве кричу? Я хочу кричать, но у меня не выходит, милый. Ты же не зря однажды назвал меня холодной рыбой.
— Да вашу ж Машу, — усмехается он. — Что ты еще сейчас вспомнишь?
— Ты прав, — киваю. — Я перескочила с темы. Защитная реакция. Не хочу верить в то, что ты мне изменил, а после спокойно жил, зная, что у тебя есть дочь.
— У нее была семья! — Руслан повышает голос. — Папа имама! Или мне надо было ее притащить тебе?
— Но в итоге мне ее притащили, — невесело хмыкаю я. — Подросшую и… Я даже не знаю, как ее описать, — я тоже повышаю голос. — Это не пятилетний ребенок! Ей положено бояться, плакать, а она… Как ты мог?!
— Меня не спрашивали, готов ли я стать папулей! От меня только денег хотели!
— Не спрашивали? — охаю я. — Мне тебе лекцию провести, откуда берутся дети?
— Я не знал, что она залетела! Не знал!
— Но потом узнал!
— Поэтому я ее и содержал!
— И не проверял?
— Я не считаю себя ее отцом, — Руслан выдыхает через нос, и его ноздри вздрагивают. — И она пожалеет, что влезла.
— У нее есть имя, — постукиваю пальцами по столешнице. — Вероника. И это не она привела Аню, а ее сестра. Та еще штучка. Может, ты и с ней пошалил?
Глава 5. Это была ошибка
Старшая дочь Анфиска учится в университете на дизайнера одежды на третьем курсе. Талантливая девочка с интересным взглядом на этот мир и уже работает над созданием своего бренда. Мы ее в этом поддерживаем. Руслан уже готов финансово вложиться.
Творческое начало в Анфиске — от меня. Я одежду не шью, но я занимаюсь парфюмерией. Я с духами капризная дама. Меня всегда что-то не устраивает, поэтому после вторых родов решила сама создавать “шедевры”.
Младшему сыну Антону пятнадцать. Сейчас он в горном походе с одноклассниками. Не хотела отпускать, но меня уговорили. Мальчик он шебутной и резвый. Был с детства таким. Никогда не сидел на месте, и в этом он похож на Руслана, который тоже любит активный отдых.
А потом я сломалась.
Физически. Последующие беременности заканчивались выкидышами на ранних сроках. На четвертой кровавой простыне я приняла решение больше не пытаться. Руслан согласился, что пятая неудача может привести меня в палату с мягкими стенами.
Я ему не говорила, но подумывала о том, что когда Антон выпорхнет из нашего гнездышка, то я предложу усыновить или удочерить ребенка из детдома.
Это были довольно призрачные планы, по большей части идеализированные мечты, в которых мы дарим несчастной сиротке семью и шанс на светлое будущее.
Я не обсуждала эту тему, потому что подозревала, что мой муж будет категорически против. У него есть свои предубеждения по этому поводу.
— Я не знал, что у нее есть сестра, так что ее ты на меня не повесишь, — Руслан делает шаг к столу, за которым я ушла в размышления о своей жизни. — Аглая, это была случайная связь. Я сорвался, и меня в известность о девочке поставили постфактум.
— Я уже это слышала, — медленно и устало моргаю. — И, кстати, она на тебя очень похожа.
— Прекрати, — цедит сквозь зубы.
— Это констатация факта, — пожимаю плечами. — И ведь, что у нас с тобой выходит, Руслан, — слабо улыбаюсь, — нам тогда стоило развестись? То есть… Я своим женским нутром чувствовала, что ты мне изменяешь. Так?
— Да, у нас тогда был кризис…
И наш кризис не был громким и скандальным.
Мы в один момент отдалились. И сделали это мы оба. Оба шагнули друг от друга в разные стороны.
Я с содроганием помню то время.
Я никогда не была веселушкой-хохотушкой, но тогда около шести лет назад я просто нырнула в черную безрадостную тоску без причины.
Мои успехи обратились для меня в неудачи, семья стала клеткой, а в Руслане я перестала видеть мужчину. Только отца наших детей, и этот отец меня раздражал до тихого гнева.
И тогда я задалась вопросом, а зачем я вышла замуж? Для чего? А зачем родила детей, потому что приколы и выкрутасы Анфиски с Антоном меня вымораживали до состояния немого отупения.
Я потеряла и к ним нежность и привязанность под гормональным дисбалансом, который после серьезного разговора с Русланом о том, что все идет на дно, я выправляла около года.
— Так ты хочешь подвести все к тому, что в твоей похоти виноват наш кризис?
— Это была ошибка, — Руслан игнорирует мой вопрос. — И да, я решил, что лучше тебе всего этого не знать, Аглая. Я не хотел терять тебя, семью. Да у нас все было непросто, но мы же справились.
— Да я бы не сказала, что справились, раз у тебя ребенок на стороне растет, — горько усмехаюсь. — И твои разговоры об ошибке и о том, что я не должна была знать, можно со скрипом назвать логичными, Руслан, но ровно до того момента, когда вскрылась правда об Ане.
— Чего ты от меня хочешь? — Руслан переходит почти на крик. — Чтобы я себе устроил вторую семью? Участвовал в воспитании этой девочки? Такой бы вариант тебя бы устроил? Что ты несешь?
— Меня бы устроил вариант, в котором ты верный муж! — резко встаю и сжимаю кулаки.
— Да с тобой тогда рядом находиться было невыносимо! — от голоса Руслана дрожит люстра над головой. - Не только я хотел от тебя сбежать, но и наши дети!
Глава 6. Куда ее увезли?
— И очень интересно, что скажут наши дети, когда узнают, что у папочки есть внебрачная дочь! — рявкаю я.
Пальцы на ногах немеют.
Это знак того, что меня начинает сжирать гнев.
— Они не должны о ней знать!
— Почему?
— Может, ты еще сейчас заявишь, что надо ее забрать у родителей и притащить к нам?!
— Я к этой девочке не имею никакого отношения! — меня трясет. — Это твоя дочь! Ты несешь за нее ответственность! Есть моральные нормы, Руслан! Тебе они могут не нравиться…
— Я повторяю! Меня никто не спрашивал, хочу ли я этого ребенка или нет!
— Это не имеет значения! Твоя шлюха привела в мир человека! А раз ты совал в нее свое достоинство…
— Я должен был пожертвовать нашими детьми?!
— Быть честным со мной и с детьми — это принести их в жертву? — удивленно охаю я. — Вот как? Ты потерял власть над ситуацией, когда она родила! Нет, даже раньше! Это и ежу понятно, что все однажды вскрылось бы! И я не о том, чтобы тащить мне нагулянного ребенка! Это твоя зона ответственности, и она не измеряется только деньгами, которыми ты все привык решать! И что бы ты сейчас ни сказал, ничего из этого не оправдает тебя ни в случае твоей измены, ни по поводу Ани!
Отворачиваюсь от него к окну и прижимаю кулак к подбородку.
Закрываю глаза и медленно выдыхаю.
— Глаш, — Руслан касается моего плеча, которым я зло дергаю.
Он рывком разворачивает меня к себе. Молчит. Я тоже молчу. Смотрю в его глаза.
Конечно, я могу сейчас пустить слезы и сопли ручьями с вопросом “за что?”, “почему?” и “чего тебе не хватало?”, но хочу ли я действительно услышать правдивые ответы?
Я и сама от себя хотела сбежать в те дни, когда накрыло черной меланхолией и нежеланием просыпаться.
— Эта девочка…
— У нее есть имя, Руслан, — шепчу я. — Вне твоей измены, подлости и лжи это маленькая девочка, которую бросили. Сначала бросил отец из-за трусости, потом мать, затем тетя.
— Если ты так хочешь ее укрыть крылышком, — цедит сквозь зубы, — то я могу тебе это устроить.
— Ты меня не слышишь!
— Я не могу понять, чего ты от меня хочешь!
— Я после такого не вижу нашу семью вместе, — щурюсь. — И нет, я не рвусь воспитывать Аню. Это твоя дочь, мой милый.
— Я так не считаю, — поскрипывает зубами.
— Ты продолжаешь себя закапывать в моих глазах, — всматриваюсь в его покрасневшее от гнева лицо. — Я тот человек, который понимает ошибки и почему люди их совершают, но лишь в том случае, когда за них берут ответственность. И ни ты, ни твоя Вероника не хотите этого делать.