Развод. У тебя есть дочь

Глава 28. Ты знал

— Тетя Агая, — сипит Аня в темноте. Замолкает на секунду и спрашивает еще тише. — Она правда мой папа?

— Да, — смотрю перед собой. — Он твой папа.

Затихает, и я молчу.

— Ты за это на него обиделась?

— В том числе, Аня, — честно отвечаю я.

— А на меня почему не злишься?

— Потому что, Аня, ты тут ни в чем не виновата, — нахожу ее руку и мягко сжимаю. — Послушай… Тебе сейчас ничего непонятно и очень страшно…

— Да.

— Но правда в том, что это не навсегда, — ласково говорю. — Ты хорошая и смелая девочка…

И слезы катятся по щекам. Почему именно сейчас?

— Значит, тот папа был прав, что я ему чужая, — шепчет Аня. — А мама… мама поэтому на меня злилась?

— Аня, я не знаю, что тебе ответить, — сдавленно отзываюсь, и слезы уже катятся по шее. — Честное слово, не знаю. Я бы так хотела, чтобы все было иначе, но… как есть. Это так несправедливо, что тебе приходится задаваться сейчас сложными вопросами, на которые не ответит даже взрослый.

— Мама, наверное, не любит меня.

Из груди поднимается волна черного отчаяния перед детским разбитым сердечком, и я закусываю губы до боли. Слезы ручьем льются.

Я ложусь с Аней рядом и обнимаю ее.

— Она никогда так не лежала со мной, — Аня вздыхает.

И я пою Ане колыбельную, под которую засыпала Анфиска и Антошка. Про белого зайчика и луну.

Она засыпает под мой голос, и замолкаю. Вслушиваюсь в ее дыхание, и осторожно сажусь, а после поднимаюсь на ноги. Вытираю слезы, стою несколько секунд в тишине и выхожу из комнаты, бесшумно прикрыв дверь за собой.

Приваливаюсь к стене.

Я должна себе признаться, что я хочу оставить Аню себе.

Я хочу защитить ее.

Укрыть под крылом.

И дать то, в чем ей отказала ей родная мать. Любовь. Безусловную любовь за то, что просто есть без всяких причин и условностей.

Без этой любви человек не сможет быть нормальным.

Если у меня с отцом проблемы, то у Руслана с матерью.

Моя свекровь — сложный человек, чью любовь надо было заслужить, и выбором Руслана она не была довольна, когда он привел меня с ней познакомить.

Знакомство с ней было напряженным и полное неудобных вопросов к моей персоне. После этого она позвонила Руслану и, видимо, заявила, что не одобряет меня в качестве невестки, и он ей жестко сказал, чтобы она успокоилась.

Ну, она, можно сказать, успокоилась. На свадьбу не пришла, к внукам не рвалась и не рвется. Подозреваю, что до сих пор ждет, когда сын одумается и женится на нормальной женщине, а не на бледной оглобле.

Он никогда особо не вдавался в подробности своего детства. С матерью поддерживает связь, но теплоты между ними нет. Перспективный мальчик с большими амбициями разочаровал ее.

А его отец умер рано. Как-то Руслан неосторожно пошутил: папа решил, что лучше лечь в гроб, пока совсем уж не стал неудачником рядом с королевой.

Может, в этом проблема?

Может, в Руслане проснулись те демоны, которые зародились в его детской и подростковой душе?

И сейчас я думаю, что тогда в юности он спасал не только меня от деспотичного отца, но и себя от требовательной и холодной матери.

Мы ведь вцепились друг в друга, создали семью, в которой хотели оба укрыться.

Щелкает замочная скважина. Я выхожу в прихожую.

Руслан скидывает туфли, снимает пальто и набрасывает его на крючок вешалки. Смотрим друг на друга в тишине и не моргаем.

— Ты плакала? — наконец, спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— А я проблевался, — шагает мимо в сторону кухни. — Вот уж не думал, что от кого-то может буквально тошнить.

Следую за ним тихой тенью.

— Она спит? — оглядывается.

— Да, — останавливаюсь. — Только ты за порог, она и выползла.

— Мило, — кривит губы и заходит на кухню. — Страшный дядя напугал маленькую девочку.

Наливает из графина воды в стакан и застывает каменным изваянием. Желваки играют на щеках.

— Глаш…

— Что?

— Наш брак ведь был хорошим, — опирается о столешницу кулаками. — Из всех этих лет я лишь год все пустил на самотек.

— Ну, ты еще пять лет потом лгал…

— Как бы я тебе все это сказал? — резко разворачивается ко мне.

— Ты действительно верил, что правда не вскроется?

— Я надеялся, — усмехается. — И да, я бы унес это с собой в могилу.

— И позволил бы Анфисе жить с этой ложью? — всматриваюсь в его глаза.

— Позволил бы, — тихо отвечает Руслан и взгляда не отводит, — ты не поймешь меня. И мне тебе этого не объяснить, Глаш, но это не отменяет того, что мне сейчас легче дышится. Ты не думай, что я все эти годы жил без сомнений и страха.

— Страха перед чем, Рус? Давай честно, — цыкаю я. — Я не та женщина, которая все рушит вокруг. Ты хочешь видеть меня такой, и, может, даже поверил в то, что я долбанная истеричка, но это не так. Я никогда не была такой. И знаешь, разговор о твоей интрижке на стороне не взорвался бы сборами чемоданов, угрозами и побегом. Ты бы, возможно, потерял штамп в паспорте, но остался бы отцом и человеком, с которым мы бы сохранили хорошие отношения.

— А на черта мне хорошие отношения, если мне нужна жена?

— А зачем она тебе? — делаю к нему шаг. — Зачем я тебе, как жена? А ты мне, как муж, Рус? Зачем мы друг другу, как супруги? Для чего, блин? Жить в одном доме, спать в одной кровати? Что для тебя брак? Семья? Ширма, за которой ты серьезный женатый человек? Привычка? Потому что так надо?

— Я не хотел тебя терять.

— Это полная чепуха, — цежу в его лицо. — Ты это сам прекрасно знаешь. Это просто очередные тупые слова, под которыми нет ничего, кроме желания оправдаться. Я не та женщина, Рус, которая покупается на подобный бред. Я смотрю на поступки. И я сейчас говорю не про героизм, ясно? Не про красивые жесты. Я знаю, что люди бывают уродами, я знаю, что они могут слабыми, я знаю, что им бывает страшно и стыдно, потому что я сама человек. Думаешь, во мне нет той тьмы, которая требует вышвырнуть маленькую девочку и сделать вид, что это не моя проблема? Ты считаешь, что я не хотела найти ласку и внимание у другого мужчины?

— Что?

— Да, хотела, — не отвожу взгляда. — Мне были нужны разговоры по душам, хотя бы кратковременная защита от истеричной дочери-подростка, капризного сына и равнодушного мужа-козла. Глоток воздуха. Каждый раз, когда я выходила из дома, у меня были мысли не возвращаться, бросить все. Никто из вас не ценил меня. Все только брали, брали, брали и брали! Но ничего не давали взамен! Ничего! Вы меня выжрали! Выжрали до дна. Вот зачем тебе со мной брак, чтобы жрать меня.

— Не говори так…

— Поэтому ты и испугался тогда, Руслан, — усмехаюсь. — И ничего не сказал про ребенка на стороне, ведь тогда бы пришлось отдавать себя, чтобы не случилось апокалипсиса. Отдавать больше, чем ты привык, нашим детям, отдавать часть себя мне, чтобы хоть что-то сохранить между нами, отдавать Ане кусочек души, чтобы спасти ее. И не говори, что ты не знал, какая у нее мать. Знал, Рус, знал, что она за женщина, но предпочел сделать вид, что не знаешь. Ты не дебил, ты не идиот. Ты хорошо разбираешься в людях, а иначе бы тебя отымели все, кому не лень. Ты знал, что ждет этого младенца. Знал, что там не будет любви, заботы, защиты и безопасности. Знал, мерзавец, — у меня выступают слезы,, — что ее ждет.

Руслан отворачивается, подхватывает стакан с водой и делает глоток. Молчит несколько секунд и тихо говорит:

— Знал. И да, не хотел лишних проблем.

Глава 29. Не могу...

Я знаю, чего ждет от меня Аглая.

Такого же острого и сильного ответа, как и ее речь, в которой много обиды на мою несправедливость, равнодушие и побег от ответственности за семью.

Но я не смогу его дать.

У нас не выйдет того разговора, которого она жаждет и которого заслужила.

Потому что я не могу.

Потому что для начала надо разбить ледяную толстую корку льда и добраться того, чего я не хочу касаться.

Сейчас я опять готов сбежать, и даже с концами все бросить, потому что мне сейчас неприятно и страшно.

Страшно, потому что если расколоть ледяную броню, то меня захлестнет осознанием происходящего ужаса с моей женой, моими детьми и маленькой девочкой, которую бросили. В том числе и я обрек ее на пять лет несчастливого детства с жестокими людьми.

Но это не все, чего я боюсь.

Ведь эта корка льда стала нарастать до встречи с Вероникой и связался я с ней уже не способным правильно чувствовать и оценивать свои поступки.

Я не хочу…

Не хочу до скрипа в зубах нырять в этот бурлящий омут подо льдом.

— Рус, ты так и будешь молчать?

Но если не нырну, если не позволю разойтись трещинам по льду, то я совсем потеряю себя и не вернусь в того Руслана, который любил, защищал и был рядом.

Не поступил бы я так, например, в двадцать пять лет. Не было бы у меня любовницы, а после не скинул бы так ребенка, лишь бы не отсвечивал.

Нет, я не говорю о том, что воспылал любовью к девочке, которую не планировал, но было бы больше контроля с моей стороны или я бы придумал что-то другое. То, что бы защитило младенца от перспективы быть несчастным человеком.

Я мог найти тех, кто бы ее удочерил. Да многие бездетные пары были бы готовы принять в семью здорового младенца, которого бы я выкупил у Вероники.

Она бы продала ее.

Может, она на это и надеялась?

Было множество вариантов, и Аглая права, все они были завязаны на том, что мне пришлось бы вникать и отдавать.

— Руслан, — повторяет мое имя Аглая.

Я медленно разворачиваюсь к ней.

Она не права в том, что я ее разлюбил. Просто эта любовь ушла вместе с остальным под лед, и я позволил этому случиться, потому что мне стало больно находиться с ней.

Сейчас не больно.

Сейчас мне дико некомфортно, потому что она скребет коготками по льду, под которым вспыхивают тусклые огоньки моей привязанности к ней.

— Веронике Аня не нужна, — глухо говорю я.

— В этом мне пришлось самой удостовериться после вечернего купания, — она не отводит взгляда.

— У нее новая любовь… — хмыкаю, — если она вообще способна любить.

— А ты способен?

Стискиваю зубы. Царапает меня глубже. Без жалости.

— Я хочу уйти, Аглая, — судорожный выдох.

— Опять? — она вскидывает бровь.

— Да, опять. И не возвращаться. Больше не возвращаться к тебе.

— Я уже поняла, что я для тебя зло во плоти.

— Не зло, — вглядываюсь в ее глаза. — Женщина, с которой надо быть человеком. Не героем. Герои тоже, по сути, прячутся за красивыми поступками, да? А тебе не герой нужен.

— Нет, не герой, — слабо улыбается она, и по щеке катится слеза.

Ее когти уходят глубже, и я разворачиваюсь к ней спиной. Медленно выдыхаю, всматриваюсь в ночные тени за окном.

Не могу.

Меня вновь накрывает то чувство беспомощности, которая охватывала меня при виде кровавых простыней и бледного растерянного лица Аглаи.

Тогда она быстро накрывала постель одеялом, вставала и пятилась, чтобы я не видел и пятен на ее сорочке. И вместе со страхом в ее глазах, я видел стыд, от которого мне было больно.

По льду прошла трещина, и я хочу исчезнуть.

— Я не могу, Аглая…

— Но ты вс еще не сбежал.

Я был бы согласен, чтобы мне ломали руки и ноги в те ранние часы, чем просыпаться от липкого чувства тревоги и понимать, что Аглая не спит, прижав руку к животу.

Да, Господи, да пусть каждое утро на протяжении всех этих лет мне бы ломали кости.

— Это ведь я хотел третьего ребенка… — закрываю глаза.

Молчание, и шепот через несколько секунд:

— Я тоже хотела третьего ребенка, — в голосе нет осуждения или боли.

Она ее прожила, а я не смог.

Я прятался под словами “у нас получится”, “не плачь” и “милая, все хорошо”. Я прятался под внешним спокойствием, потому что мужику нельзя сопли распускать и он должен быть сильным.

Да вот только сила в ином. Не в сжатых зубах и собранности, когда жена заперлась в ванной и замачивает кровавые простыни.

Третью и четвертую простынь я уже просто сам сдирал с кровати и выкидывал, а после покупал новое постельное белье и матрасы, создавая иллюзию, что решил для себя проблему.

Ничерта я не решал. И ничего не пережил. Я отказывался это пропускать через душу, а после просто отдалился и от Аглаи, которая была олицетворением моей беспомощности. И я все еще беспомощен перед ней и нашим прошлым. И Аней, которая должна была быть дочерью моей жены.

— Я не могу…

Глава 30. Вот чего ты от меня ждала

Третьего ребенка мы пытались зачать после года Антошки. Конечно, анализы, врачи были, но случился первый выкидыш на раннем сроке, который объяснили, что такое бывает и ничего удивительного. И ничего страшного.

Мы выждали год. И опять выкидыш.

Опять анализы, осмотры, таблетки, чтобы подправить небольшой перекос в гормонах и через два года я после твердого ответа моего гинеколога, что можно пытаться вновь, опять забеременела. И история повторилась.

В последний раз я затаилась аж на четыре года. Следила за циклом, питанием, регулярно ходила на осмотры, но итог был один.

И ничего вразумительного от врачей я тогда не добилась. Все сводилось к тому, что выкидыши на ранних сроках — частое явление.

Не долбила я свой организм беременностью за беременностью в короткий промежуток времени в маниакальном желании родить третьего ребенка.

Да я его хотела, но мы с Русланом правда пытались сделать все по правилам, но, видимо, не судьба и в моей матке счетчик стоял на двух детей.

После четвертой беременности мы уже поняли, что все. Это конец. Не быть третьему ребенку, и чтобы мы точно это поняли, мой организм улетел в сильный гормональный дисбаланс.

Врач пытался меня подбодрить и сказать, что “вот приведем расшалившиеся гормоны в порядочек и можно еще разок”, но после моего тяжелого взгляда замолчала.

Я не имела власти над своим телом, которое отвергало Руслана, и теперь, всматриваясь в его глаза, я понимаю, что он, возможно, тогда пришел к этому же выводу.

А еще к тому, что у него в те дни с кровавыми простынями не было никакого контроля. Как и у меня, однако у мужчин мозги работают иначе.

Они заточены на решение проблемы, а как решить вопрос с женщиной, которая без видимой причины опять потеряла ребенка? И ведь мы все делали по уму, как по методичке, но ничего из этого не сработало.

И никто не может сказать почему.

Такое бывает, не расстраивайтесь и попытайтесь вновь.

И впервые за все эти года Руслан сказал о третьем ребенке таким дрогнувшим голосом, будто из него пробивается та боль, которую он скрывал.

Я ее пережила и отпустила. Сейчас ничего в груди не кровоточит. Зарубцевалось, а у моего мужа все ушло на ту глубину, которую, возможно, уже не вычистить.

И не я должна это делать.

Я пыталась, а он закрылся, отдалился, а потом и вовсе покатился по наклонной в грязь, в которой отвлекся от самого себя.

Человек совершает ошибки лишь тогда, когда он от себя отворачивается, а если отвернулся, то и на любовь неспособен. На сочувствие, на жалость, потому что это те части нашей души, которые делают нам больно.

Увы, это и есть другая сторона тех эмоций, которые нас делает людьми.

Руслан не мог дать мне ту близость, которую я ждала, потому что пришлось бы самому признать, что он беспомощен и принять свой страх. Он убегал даже не от меня и детей, а от себя и своей слабости.

Он не мог быть рядом со мной, потому что я могла запустить своими слезами и объятиями необратимый процесс осознания тех чувств, которые бы его сильно тряхнули.

— Вот чего ты хотела от меня…

— И чего же?

— Взять за руку и побыть рядом.

— Да, именно.

Руслан горько усмехается и садится за стол.

Рука в руке — это так просто и одновременно сложно. В теплых ладонях может быть много любви, поддержки, близости и доверия между двумя людьми, но мы это потеряли.

Для нас теперь переплести в молчании пальцы на кухне — невозможно.

Я не хочу, а Руслан не примет, потому что многое мне задолжал.

— Я должен установить отцовство, — говорит он тихо и отстраненно, — и запустить процесс лишения родительских прав. И скажи мне, чего ты сама хочешь от этой ситуации, — переводит на меня уставший взгляд. — В зависимости от этого, я очерчу себе направление.

— Я нужна ей, — я не отвожу взгляда, сглатываю и продолжаю шепотом, — а она мне.

Многие меня не поймут.

Я хочу принять девочку от грязной связи моего мужа с сомнительной женщиной? Да, хочу.

Поздно дергаться. Я знаю о ее существовании, я впустила ее в душу, и ее тень останется со мной. Мои мысли будут возвращаться и возвращаться к ней.

— Знаешь, я бы предпочел, чтобы ты была обычной женщиной, Аглая, — Руслан вздыхает. — Поэтому, наверное, я и убеждал себя, что ты истеричка. С истеричками легко, а ты же, дорогая… Как мы все объясним Антону?

— Так и объясним, дорогой, — сажусь напротив него.

— Ладно папаша гулящий, — он прищуривается, — но мать, которая приняла его дочь от другой женщины…

— Ну, что поделать, — спокойно отвечаю я, — у мамочки могут быть свои желания и свой взгляд на жизнь. Я вот не одобряю все эти походы, ночевки в горах и хочу, чтобы он сидел под моим крылышком и не высовывался, ведь вдруг ногу сломает, простудится, потеряется или его сожрет медведь.

— Там нет медведей.

— Сломает ногу и сурки обглодают, — я тоже щурюсь. — А потом в перспективе я могу не одобрить выбор его жены. Пятнадцать лет — хороший возраст, чтобы понять, что мама — это не собственность и что жизнь бывает вот такой.

А самой, конечно, очень страшно, но Антошку все равно ждет потрясение, которого не избежать. В любом случае, он узнает, что у него есть пятилетняя сестра.

— Тогда завтра плохого дядю ждет серьезный разговор с маленькой девочкой, а после он поедет к сыну, проверит, не сожрали ли его сурки и побеседует с ним, — встает.

— Но ты ведь его не оставишь с голодными сурками?

— Я привезу его к мамочке, — Руслан стягивает пиджак, — ведь и ей надо побеседовать с сыном и поделиться своим взглядом на жизнь. Поймет ли?

Глава 31. Закрой за мной, Глаша

— Твоя мама отказалась приехать за тобой, — говорит Руслан, не отводя взгляда от Ани.

Она молчит и крепко держит котенка в своих маленьких ручках.

— Я ее нашел, Аня, но она…

Руслан замолкает, сжимает переносицу и медленно выдыхает. Я успела заметить, как дрожала его ладонь.

Я хочу заползти за плинтус маленьким тараканом, потому что сейчас я не желаю быть человеком.

То, что происходит сейчас — дикость.

— Она не придет за тобой, — Руслан убирает руку с лица и вновь смотрит на Аню, — и не жди ее.

Аня бледнеет и переводит на меня взгляд, и время в этот момент останавливается. Ее глаза отпечатываются в памяти ожогом.

— Он не врет, — едва слышно отвечаю я.

Не кричит, не ревет и даже не шевелится. Похожа на куколку, чьи глаза тускнеют.

— Она больше не твоя мама, — Руслан сжимает кулак на колене, — потому что мама это та, которая не бросает и не уходит.

Я сажусь на диван:

— Ты останешься здесь, со мной.

Я хотела сказать “хочу, чтобы ты осталась со мной”, однако сейчас Ане нужно твердое решение, которое подхватит ее в падении.

Она останется. Тетя Аглая ее не отпустит, не позволит забрать, не даст уйти или сбежать.

Она останется, потому что я беру на себя ответственность за ее жизнь. Аню важно сейчас ограничить властью взрослой женщины, а не мягкостью.

Аня так и молчит.

Я ждала сложного вопроса “Теперь ты моя мама?”, на который я бы не знала, как ответить, но его не последовало.

— Мне жаль, Аня, — шепчет Руслан, — но этой женщины больше не будет в твоей жизни. Больше она не будет на тебя кричать, бить, наказывать и говорить гадости. Все это допустил я, когда сам тебя бросил.

Вопрос “почему ты меня бросил?” тоже не рождается в тишине.

— Я трус, Аня. Все это вина моей трусости. Я испугался тебя, потому что могла быть разрушена моя жизнь, но теперь она разрушена у тебя. Я выбрал себя, — делает паузу и тихо продолжает, — и проиграл. Теперь я не в шутку признаю, что я плохой человек, который… лгал, убегал и предавал. И это было так легко, а сейчас… — судорожно выдыхает, — очень сложно. Сложно и стыдно смотреть в твои глаза.

Хмурится, отводит в сторону взгляд и молчит долгую напряженную минуту:

— И у тебя все будет хорошо, пусть сейчас страшно, — смотрит на меня, — потому что ты будешь с тетей Аглаей. Она сделает для тебя то, что не могли сделать другие. Защитить, полюбить и показать, что мир может быть другим. Хорошим, добрым и уютным. У нее получится перекрыть всю ту несправедливость, которая с тобой случилась, потому что она сама столкнулась с ней и выстояла, — медленный вдох, — одна.

Он медленно встает и выходит из комнаты под блеклым взглядом Ани, расстегивая верхние пуговицы на рубашке.

Вот он настоящий.

Уставший, растерянный, но вместе с тем осознавший, что настало время собирать камни.

Одному.

Без угроз, манипуляций и без жалости к себе такому одинокому, не понятому и не принятому.

Никто не кричал ему с ненавистью “проваливай, оставь меня и я тебе теперь никто”, но иногда слова и злоба не нужна, чтобы человек понял, что он у грани, за которую он перешагнет один.

Я знаю, что он не спал всю ночь и сидел в кабинете при тусклом свете настольной лампы.