Развод. У тебя есть дочь

Глава 18. Выплывет или утонет

— От тебя сбежали, — Аня выглядывает из гостиной.

Я изъявил желание поехать с Анфисой, но она оттолкнула меня и сказала, что пусть ее отвезет Аглая.

И вот сижу я на банкетке, и на меня сердито смотрит маленькая девочка, которой я прихожусь отцом.

Перед тем как вывести Анфису, Аглая сказала Ане, что за ней присмотрит дядя Руслан, а та тяжело вздохнула и кивнула с детской обреченностью.

— Надо поговорить, — сжимаю переносицу, а Аня молча скрывается в гостиной.

Мне приходится встать и пойти за ней. Забралась с Бубликом в кресло и мнет его уши.

Не хочу самому себе признаваться, но я знал, что все однажды вскроется. Рано или поздно.

Вот оно вскрылось, и понимаю, что это конец для наших с Аглаей отношений. И не в измене дело, и даже не в Ане.

А в том году, который предшествовал разговору о разводе.

После всей этой правды она не простит и не примет того, что ее муж отказывался быть рядом, когда был нужен.

Я был нужен, и понял это лишь тогда, когда она крикнула мне, что хочет развод и увидел в глазах пустоту, а в кармане пиджака лежал тест на отцовство.

И она права, уходил я не только от нее, но и от наших детей. Они оставались с ней. С двойками, криками, капризами, а я находил сотни оправданий, чтобы не ехать в очередной раз к директору школы после драки Анфисы с одноклассницей или расписанных Антоном стен.

Она этого после всей правды не простит.

Не простит того, что я отворачивался, когда она хотела ласки и близости. Не простит моего молчания.

Мы должны были тогда развестись. Это было бы честно по отношению к Аглае, но я решил, что смогу все исправить.

— Я не буду с тобой говорить, — бубнит Аня.

— Что?

— Ты сказал, что надо поговорить, — кривит рожицу, — а я не буду.

— Точно, — сажусь на диван.

Нет ничего удивительного в том, что Аня потянулась к моей жене. Аглаю дети любят, а она их. В ней много этого теплого бескорыстного тепла, который магнитом тянет к ней малышей и даже подростков. И вместе с ее теплом в ней есть осознание того, что ребенок — это человек.

— Ань…

Надувает щеки и отворачивается.

— Я хочу поговорить о твоих маме и папе.

Ноздри раздувает. Если она сейчас разревется, то что мне делать? Я вряд ли ее успокою, потому что во мне нет желания с ней сейчас возится.

— Тебя дома обижают?

Соскакивает с кресла, топает мимо, прижав Бублика к груди и выходит.

— Да чтоб тебя…

Я иду за ней.

Малявка фыркает, заходит в комнату Анфисы и с хлопком закрывает перед моим носом дверь.

— Аня, — я хочу открыть дверь, но понимаю, что она подперла ее собой.

Молчит.

— Это смешно, — в растерянности говорю я.

Не отвечает.

— Отойди от двери, — сжимаю ручку.

Аккуратно толкаю дверь, которая все же открывается. Аня уже на кровати, и только я делаю шаг, она швыряет в меня плюшевым бегемотом. Молча. Злая, насупленная и красная.

Ловлю игрушку и крепко ее стискиваю.

Аглая не поймет, почему я решил устраниться от родного ребенка и почему не интересовался жизнью девочки, которая родилась из-за моей ошибки.

Смотрю на Аню и осознаю, что моя жена больше не увидит во мне человека.

Человек ошибается, падает, встает и не бежит, а я побежал.

Если бы я тогда сказал правду, если бы тогда решил раскрыть карты, то, может быть, после развода у нас был шанс остаться близкими людьми, которые были бы благодарны за прожитые вместе годы, а сейчас все будет стерто.

Для моей жены во мне нет больше ничего кроме лжи, эгоизма и холодного равнодушия.

С таким, как я, не встретишь старость, болезни и немощность.

Если бы я сейчас раздвоился, то со вторым Русланом не пожелал бы не иметь ничего общего, ведь если я буду тонуть, он и руки не протянет. Развернется и уйдет, потому что первый Руслан слишком навязчиво тонет, слишком громко просит о помощи, слишком умирает.

Он дождется, когда первый либо выплывет, либо утонет, и только тогда вернется на берег.

— Да, Аня, я плохой дядя, — кидаю бегемотика ей на кровать. — Буду похуже твоего папочки.

Глава 19. Ты скажешь мне правду?

— Поешь, — ставлю перед заплаканной Анфиской тарелку с омлетом и кружку чая.

— Не хочу.

— Я тебя могу с ложечки покормить.

Поднимает на меня взгляд и шепчет:

— Ты злишься?

— Нет, — подхватываю вторую тарелку с омлетом и сажусь за стол. — Анфис, я в недоумении.

— Мам, я тебя люблю… — она опять всхлипывает. — Мам… Я должна была сказать…

— Честно, — вздыхаю я и беру вилку, — все это уже не имеет значения. Ешь. И опять у тебя холодильник пустой. Только яйца. Сейчас пообедаем и пойдем закупимся продуктами.

— Почему…

— Что?

— Почему ты не кричишь?

— А должна? — приподнимаю бровь. — Тебе станет легче, если я сейчас начну на тебя кричать? Или ты ждешь мои крики, как наказание? — всматриваюсь в ее глаза. — Я не хочу на тебя кричать.

— Ты считаешь меня предательницей?

— Нет, — качаю головой. — Ты учишься жить, Анфиса.

— Ты больше не будешь мне верить, да? Доверять… — судорожно выдыхает и прижимает ладони к глазам, — ждать…

— И вообще возьму и откажусь от тебя? Так, что ли? — вскидываю я бровь.

— Дааа…

— Не дождешься, — отправляю в рот кусочек омлета. — Так просто от мамочки не избавиться.

Всхлипывает, а затем следует короткий смешок, и Анфиса вытирает слезы салфеткой.

Но через секунду она опять мрачнеет.

— Я боялась вашего развода, мам. Я не хотела, чтобы … — отворачивается, поджимает губы на несколько секунд и шепчет, — не хотела, — усмехается, — и пошла на шантаж.

— Зато сколько все тебе накупили, — пожимаю плечами без ехидства или злости.

— К черту все это, — смотрит на меня, и у нее опять губы дрожат, — лучше бы всего этого не было…

— Но все это случилось, Анфиса. И все это не отменяет того, что ты сейчас поешь, — вздыхаю.

— Эта девочка… странная, — Анфиса опускает взгляд.

— Ее бросили. Буквально бросили, было насилие, моральное и физическое, — тихо говорю я.

— И папа…

— Папа скинул все на кого-то мужика…

Анфиса кривится, и у нее дергается верхняя губа.

Сжимает вилку.

— Все это… — она трясется и отбрасывает вилку. — Бесит! — вскакивает на ноги и смотрит на меня. А затем шипит. — Он и меня кидал! — взвизгивает. — Кидал!

— Ему со мной было плохо, — откидываюсь назад.

— Он опаздывал на мои выступления в школе! Пропускал выставки! Забывал!

Мне нечего ответить. Тот год перед разговором о разводе на выставках Анфисы возле ее рисунков тусили обычно я и Антон. С ним же мы всегда были на театральных постановках. Антон обычно спал, вытянув ноги, но не отказывался от сонной поддержки для старшей сестры.

А папа наш часто задерживался. Правда, потом подарками откупался, а на мои аккуратные замечания, что так нельзя, кидался обвинениями, что он бизнес тянет ради семьи, ради нашего благополучия.

Ну, неудивительно, что Анфиса подцепила его на крючок шантажа. Он все к этому сам подвел.

Сейчас я прихожу еще к одному неутешительному выводу. Наши дети не сбежать от меня хотели, а жаждали, чтобы папа был рядом, чтобы он проводил с ними больше времени, а он взял и все перевернул, что моим детям было со мной плохо.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — взгляда от Анфисы не отвожу. — И хочу правды, Анфис. Какой бы она ни была.

Анфиса садится и сглатывает.

— Ты скажешь мне правду?

— Да.

— Тебе было плохо со мной? — голос у меня спокойный. — В тот год перед тем, как ты нашла тест на отцовство.

Она хмурится, шмыгает.

— Мам, меня тогда все бесили, — шепчет Анфиска. — Честно, все. Я в прыщах, с брекетами… Мам, я тебя тогда обижала, да?

— Нет, — качаю головой. — Мне было тогда тяжело. Ну… — вздыхаю. — Иногда ты была очень резкой и грубой. Это правда.

— Мам, прости… — опять пускает слезы. — Я тогда просто с катушек слетела… Мам, мне сейчас самой стремно, что я такой была. Мам… и я помню, как ты приносила мне вкусняшки после всякого… — прячет лицо в ладонях. — А я прогоняла тебя… Мааам…

Она встает с воем, обходит стол и садится на пол, уткнувшись в мои колени.

— Мааам… Я с тобой за завтраками не разговаривала, а ты мне блузки гладила…

А потом плакала одна в квартире. Давала себе пятнадцать минут, а после шла к себе в мастерскую и уходила в запахи. Самый продаваемый аромат я создала тогда. Легкий, романтичный и теплый.

“Мечта о рассвете”.

— Мам…

— Я люблю тебя, Анфиса. Люблю.

Глава 20. А чего ты ожидал?

Аня кидает мне на диван бегемотика, щурится и шипит:

— Ты грустный.

Смотрю на бегемотика, потом на Аню, которая опять шагает прочь.

— Стой.

Останавливается и оглядывается:

— Чего?

— Мультики будешь смотреть?

Опять кривится, высказывая мне свое детское снисхождение.

Она меня ненавидит.

Она не знает, кто я на самом деле, но полна ко мне презрения, будто понимает, что я отказался от нее.

— Какие мультики.

— Да я без понятия, — подхватываю пульт и включаю телевизор, — какие показывают.

Листаю каналы до каких-то синих котят, которые тащат на тележке желтого цыпленка.

— Хм, — отзывается Аня.

Перевожу на нее недоуменный взгляд.

— И что же тут случилось? — задумчиво спрашивает она.

Затем смотрит на меня, на диван и шагает к дальнему креслу. Размещает со всеми удобствами Бублика в угол, и оглядывается:

— Пузанчику ничего не видно.

И обращается ко мне таким тоном, будто я тупой. Стиснув зубы усаживаю пузанчика, и чувствую себя идиотом.

Цыпленок спрыгивает с тележки и убегает от котят.

— Глупый, — Аня забирается в кресло и хмурится на меня, — или они плохие.

— Я не знаю.

— А что ты знаешь?

Медленно недоуменно моргаю, потому что улавливаю в голосе Ани взрослые презрительные нотки, которые она просто скопировала.

— Ты хоть что-нибудь знаешь?

Оп-па.

Это так с ней мамуля говорила? И эта пренебрежительно вскинутая бровь тоже от мамочки?

— Что ты молчишь?

И у меня взрослого мужика бежит озноб от ее едкого вопроса. От ее гримасы, в которой я узнаю ее мать.

— Смотри мультик.

— Выйди.

Я будто попал в какой-то ужастик, в котором мерзкий взрослый занял тело ребенка.

— Это с тобой мама так говорит?

Аня отворачивается к телевизору и скрещивает руки на груди, пробубнив:

— Ты мне не нравишься. Лучше бы тетя Агая осталась.

— Аглая.

Меня одаривают таким взглядом, которого не у каждого взрослого встретишь. Брезгливый, надменный и выученный.

Сейчас в Ане нет самой Ани. Есть тень той, у которой она научилась надменным интонациям и недовольному лицу.

— Ты мне противен.

Все. Я в полном ступоре. Меня уделала пятилетка, которая хмыкает, устраивается в кресле поудобнее и смотрит синих котят и желтого цыпленка. Смеется, когда они кубарем катятся с горы, убирает волосы за ухо.

А чего я ожидал, собственно?

Вот он результат моей трусости.

Я не спасал семью. Не спасал, жену, Анфису или сына. Я спасал свою шкуру, которую изгваздал в говне.

Выхватываю телефон из кармана брюк, прикладываю к уху и вслушиваясь в гудки.

— Мы в процессе, — раздается напряженный голос Саши. — Я ее найду.

— Поторопись, — медленно выдыхаю.

— Заткнись! — рявкает Аня. И опять с недетскими интонациям. — Отвлекаешь!

— И, Саш, тебе придется передо мной серьезно объясниться, — смотрю перед собой, игнорируя маленькую жуткую девочку, которая в гневе щурится на меня. — И ускорься.

— Ускорься, — Аня передразнивает меня и щурится еще сильнее.

— Прекрати так делать, — откладываю телефон.

— А то ремня всыпешь?

— Так тебя все-таки обижали мама и папа, — хмурюсь. — Ремнем?

Попалась. Распахивает глаза, бледнеет и отворачивается:

— Нет.

Как легко откупиться от совести деньгами. Как легко придумать множество оправданий, но они также легко теряют вес, когда ты сталкиваешься с реальностью, в которой ребенок оказался никому не нужным.

И если мне сейчас тяжело сделать вдох, то каково было Аглае?

И откуда в ней были и есть силы не отворачиваться?

Глава 21. Покричи

Выкладываю из корзины продукты и замираю, когда среди ветчины, сыра и йогуртов вижу плюшевого рыжего котенка с бирочкой на ухе.

Оглядываюсь на Анфису, которая поджимает губы и отворачивается. Тяжело вздыхает и шепчет:

— Это для Ани… увидела и взяла…

— Понятно, — кладу на ленту котенка.

Через пять минут выходим из супермаркета с шуршащими пакетам в руках.

— Мам.

— Да? — неторопливо шагаю к машине.

— Еще же Антошка…

— У Антошки сейчас своя веселуха с палатками и рыбой, — вздыхаю я и открываю багажник. — Когда вернется, тогда и узнает обо всем.

— Хотя… — Анфиска кладет пакеты в багажник, — я за Антошку не переживаю.

— Почему?

— Он другой, — смотрит на меня. — И он бы, если бы… — сглатывает, — если бы он сейчас нашел тест ДНК, то все бы сказал тебе, — хмыкает, — если бы не поленился прочитать и все понял. Мог бы и не понять, что нашел.

Мне приходится согласиться с тем, что Антон мог бы и не понять, что нашел в бардачке. Он мальчик умный, но у него есть проблемы с восприятием текста.

— Вот если бы он вслух прочел, то тогда бы все понял, — захлопываю багажник.

— И как теперь жить? — сипит Анфиска.

— Учиться, — подхожу к ней и поправляю ворот куртки, всматриваясь в глаза, — встречаться с друзьями, рисовать новые наряды, не забывать об отдыхе, полноценном питании. Анфиска, тебе офигительно повезло сейчас. Ты взрослая, ты живешь отдельно, учишься. Ты отпочковалась от родителей и идешь по своей дороге.

— Но…

— Да ты волнуешься, тебе страшно за каждого из нас, но всю эту кучу дерьма должны разгрести мы, я и твой папа, — мягко улыбаюсь. — Знаешь, я так хочу сейчас тоже быть студенткой… — делаю паузу и говорю. — Однако у меня будет к тебе просьба.

— Какая?

— Антошку может тряхнуть, Анфиса, — поправляю на ее голове берет. — Он может рвануть к тебе…

— То есть ты ему не скажешь о том, что я покрывала…

— Зачем? — немного прищуриваюсь.

— Не скажешь? — в уголках глаз вспыхивают слезы.

— Нет, и не вижу в этом необходимости, — вздыхаю. — Если он рванет к тебе, Анфис, ты будешь готова принять его? Он будет искать поддержку.

— Да, мам…

— Может, он проявит чудеса благоразумности, — я фыркаю, — но я сомневаюсь.

— Он ко мне, кстати, после школы часто заваливается, — Анфиска вытирает слезы.

— Я в курсе.

— После него такой бардак, — Анфиска цыкает.

— Я в курсе, — тихо повторяю я.

Анфиска приваливает к багажнику и смотрит перед собой.

— Мам, мне с каждым годом было все сложнее… В начале все было просто, а потом… Потом сложно и уже не сделаешь шаг назад. Я думаю, что папа чувствовал то же самое.

Я молчу. Мне наплевать, что чувствовал Руслан. Мне важно, что он предпримет теперь.

— Это так странно, — она опускает взгляд на кроссовки. — Мы одновременно очень и очень сблизились и отдалились. Это так нелогично, так непонятно… — смотрит на меня. — Я его люблю, мам, и ненавижу.

— Я не знаю, что тебе ответить.

— И ты не плачешь…

— Я привыкла плакать одна, — перевожу на нее взгляд. — И это неправильно, Анфиса, но вот так. Поехали?

Анфиса находит мою руку и сжимает:

— Я была плохой дочерью.

— Я не соглашусь, — слабо улыбаюсь. — Дети могут делать больно, обижать, лгать и даже искать выгоду, как и любой другой человек, однако всегда приходит время, когда все приходится осознать и сделать вывод. И многое зависит именно от тех выводов, которые можешь ты сделать. Это и есть взрослая жизнь, Анфиска. И, кстати, выводы никогда приходят сразу.

— Я опять хочу… мам… кричать, что против…

— Покричи, — пожимаю плечами.

— А ты когда кричать будешь?

— Однажды покричу, — вздыхаю я.

— Одна? — едва слышно спрашивает Анфиса. — Покричи сейчас, мам. Вот сейчас. Ты меня из дома не пустила, а я тебя в машину не пущу, пока не покричишь. И да, я опять иду на шантаж, — усмехается. — В этом я мастер.

Глава 22. Она меня ненавидит

Паркуюсь, отстегиваю ремень безопасности, сжимаю руль и прижимаю лоб к ребристой баранке.

Ну, покричала я на парковке возле супермаркета, распугала людей и получила угрозы от бабулек, что для нас с Анфиской вызовут полицию вместе с психушкой.

О, я бы не отказалась от психушки.

А что?

Сидишь в четырех стенах и тебе ничего не надо решать со своей жизнью кроме, как пить таблетки и тихо себе лежать на койке, пуская слюни.

Кстати, не зря говорят, что безумцам улыбается судьба, потому что она сама та еще чокнутая стерва, которая преподносит женщинам измены и внебрачных детей.

А еще жизнь, похоже, ждет от людей жестокости, ведь она упрощает жизнь в разы.

Будь я человеком, в груди которого много злости, то Аня бы осталась в детском приемнике с мокрыми колготками, Анфиса бы вылетела из квартиры под мои крики “предательница!”, а Антошка на рыбалке получил бы звонок от мамы, которая бы в красках рассказала, какой у него отец мерзавец.

А после я бы собрала вещи в один чемодан и свалила в закат. И пусть папа сам разруливает ситуацию с детками.

Но он бы не разрулил.

Он бы закрутил все куда круче и уродливее, потому что в решении сложившейся проблемы он посмотрит прежде всего на себя любимого, а не на других.

Сижу в тишине, прижав лоб к баранке, а затем резко откидываюсь назад. Голова немного кружится, в горле першит от криков и руки трясутся.

Мне еще предстоит осознать, что мой муж мне изменял.

Сейчас измену Руслана я воспринимаю как совершившийся факт. Я спряталась от ревности, обиды и гнева под толстым и крепким панцирем. По нему обязательно пойдут трещинки, а затем его разнесет на куски ненависти к мужу.

Я Руслана возненавижу.

За его равнодушие ко мне, когда он был мне нужен.

Конечно, он все вывернет, что все осознал еще пять лет назад и что после того разговора он был рядом, что любил, заботился, что не хотел ранить и что я сама виновата, чертова истеричка.

А он отец-молодец и муж-стена. Только эта стена почему-то отъехала в сторону к другой женщине. Потом, конечно, вернулась на место и убедила себя, что это я ее подвинула.

И, вообще, будь благодарна, что стена вернулась на место, и не думай сейчас выглядывать из-за нее. Стена выбрала тебя, и сиди дальше в вонючей луже лжи.

Подхватываю сумку с соседнего сидения и выхожу из машины под холодный порыв ветра.

Анфиска попросила оставить ее одну. Я приготовила ей ужин из цыпленка тапака, пюре из красной чечевицы и легкого овощного супчика и взяла обещание, что если ей захочется доказать что-то этому несправедливому миру, она позвонит мне и не будет искать приключений.

У подъезда я получаю от нее сообщение, что она поела и села за эскизы новых нарядов.

Надеюсь, мне удалось ее убедить, что ее жизнь не рушится и что я буду рядом, если она позовет меня.

Прилетает новое сообщение.

Анфиска: “Мам… Папа тогда сильно испугался”

И я ей торопливо печатаю замерзшими пальцами: “Пусть папа сам за себя отвечает”

Я понимаю желание Анфисы выгородить отца, объяснит его мотивацию, но это не ее забота.

И пугаться надо было в тот момент, когда он полез на другую бабу. Тогда этот испуг был бы конструктивен. Но тогда испуга не было. Страха за жену и детей не было. Сомнений не было.

Очухиваюсь уже у двери квартиры, из которой слышны крики Ани:

— Это не тот мультик! Не те котята! И цыпленок другой!

— Да тот же! Та же серия! — на повышенных тонах отвечает Руслан. — Прекрати орать!

Когда я вставляю ключ в замочную скважину и проворачиваю его, крики затихают.

Я захожу, и ко мне с ревом летит Аня:

— Не тот мультик!

А затем прячется за мной, затихает и шмыгает:

— Не те котята!

К нам выходит размашистым шагом Руслан, сует мне в руки планшет и рычит:

— Это тот же мультик! О тупых котятах! Та же серия!

Я включаю планшет, разворачиваюсь к Ане и показываю ей экран с двумя синими котятами. Вытирает слезы, забирает у меня планшет и шагает мимо обескураженного до красных пятен на лице Руслана:

— Да, я просила этот мультик. Спасибо, тетя Агая.

— Аглая, — шипит Руслан ей вслед.

Аня оглядывается, щурится на него и обнажает зубки в неприязненном оскале.

— Она издевается, — Руслан смотрит на меня. — Она меня ненавидит.

Я снимаю туфли, скидываю пальто, которое вешаю на крючок. Руслан замолкает, не дождавшись от меня поддержки, и нервно приглаживает волосы: