Невзаимно

Глава 6

Соня зарылась лицом в подушку, вдыхая её знакомый, чуть пыльный запах, будто он мог заглушить ту горькую смесь стыда и обиды, что разъедала изнутри. Почти год она бегала за Пономарёвым, ловила каждый его взгляд, искала в случайных фразах скрытый смысл — и теперь ей казалось, что она выставила себя полным посмешищем, раз за разом подавая надежду там, где её, возможно, никогда и не было.

«Неужели я всё неправильно поняла?» — снова и снова прокручивала она в голове, как заезженную пластинку. Ей так искренне казалось, что симпатия взаимна: в том, как он чуть задерживал взгляд, как будто невзначай касался её руки, как старался оказаться рядом. Но теперь Кирилл словно нарочно избегал её — любой ценой, любыми возможными способами. И от этой мысли становилось особенно больно: выходит, всё, что было в начале их знакомства, оказалось лишь игрой её воображения, красивой иллюзией, которую она сама себе придумала.

Соня отвлеклась от этих горьких, изматывающих раздумий, когда на тумбочке завибрировал телефон. Она схватила его, будто за спасительную соломинку, и постаралась, чтобы голос звучал ровно, без этой предательской дрожи:

— Да?

— Привет… — прохлюпала в трубку Таня, и от этого тихого, надломленного голоса у Сони внутри всё сжалось. — Хоть кто‑то из нас наконец выбрался из этой петли…

— О чём ты? — взволнованно уточнила Соня, чувствуя, как тревога холодными пальцами сжимает сердце.

— Я призналась Никите.

На мгновение в трубке повисла тишина — та самая звенящая пауза, когда слова застревают в горле, не решаясь вырваться наружу.

— Что он ответил? — еле слышно спросила Соня, уже заранее боясь услышать ответ.

— А что он мог ответить? — голос Тани дрогнул, но она сдержала слёзы, будто не хотела, чтобы подруга слышала, как сильно она ломается. — Сказал, что мы друзья, что никогда не рассматривал меня в таком плане… Что я ему как ещё одна сестра.

Каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень, оставляя после себя круги боли.

— Почему? То есть… как ты решилась? Почему именно сейчас? — Соня пыталась подобрать правильные слова, но всё выходило неуклюже, слишком просто для такой большой беды.

— Сонь, осенью мы переходим в десятый класс. А он поступит в университет, будет жить своей жизнью, встретит кого‑то… Я думала, если у меня и есть хоть какой‑то шанс, надо пробовать именно сейчас, — устало, уже без слёз, ответила Таня, и в её голосе звучала не только боль, но и странное, горькое облегчение — будто, сказав это вслух, она наконец сбросила с плеч невыносимо тяжёлый груз.

— К тебе приехать? — тихо предложила Соня, готовая прямо сейчас натянуть куртку и бежать через весь город, лишь бы быть рядом.

— Нет, прости… Хочу побыть одна.

— Да, конечно. Я понимаю. Позвони, если захочешь увидеться, ладно? — проговорила Соня, стараясь вложить в эти слова всю свою поддержку, даже если сейчас она могла предложить только голос в трубке.

— Ладно… Спасибо.

В трубке щёлкнуло — Таня сбросила вызов. Соня положила телефон на кровать и снова уткнулась лицом в подушку. Теперь к её собственной боли прибавилась ещё и эта — за подругу. Таня оказалась куда смелее её: не стала прятаться за сомнениями, не стала ждать «подходящего момента», который, возможно, никогда бы и не наступил.

«У неё хотя бы был момент, когда она решилась», — подумала Соня, и эта мысль кольнула где‑то глубоко внутри. Мне самой осталось два года до выпуска Кирилла. Но как вернуть то лёгкое, тёплое чувство, которое когда‑то связывало её с Кириллом? Как сделать так, чтобы он снова её заметил — не как тень из прошлого, не как кого‑то, кого можно вежливо обходить стороной, а как человека, с которым хочется говорить, смеяться, быть рядом?

Соня закрыла глаза, пытаясь удержать в голове хоть одну ясную мысль среди этого хаоса. Но в голове крутилось только одно: «Что мне теперь делать?» — и ответа на этот вопрос у нее не было.

— Привет, Кирилл! — проворковала Соня, стараясь растянуть губы в лучезарной улыбке, будто эта яркость могла скрыть неловкость, сковывавшую всё тело.

Они встретились на матче — якобы случайно. Но оба прекрасно понимали: никакой случайности тут не было. Соня снова занималась этими нелепыми «случайностями», чуть ли не выслеживая Пономарева, и от этой мысли ей становилось одновременно и стыдно, и отчаянно хотелось верить, что всё не так уж глупо.

Кирилл ответил снисходительной улыбкой — не холодной, но и не тёплой, такой, какой она когда‑то так ждала:

— Привет, Сонь. Всё в порядке?

— Да, всё хорошо! — выпалила она чуть громче, чем следовало, будто пыталась этой бодростью заполнить зияющую пустоту между ними. — Удачи в игре!

Соня замерла, лихорадочно пытаясь придумать хоть что‑то ещё — умное, лёгкое, такое, чтобы он задержался, посмотрел на неё не мельком, а по‑настоящему. Но слова рассыпались, не складываясь ни во фразу, ни в шутку, и повисла неловкая тишина.

Кирилл коротко кивнул, будто принял её пожелание как должное, и пошёл в сторону раздевалки — лёгкой, уверенной походкой, с той самой собранностью, которая всегда появлялась перед игрой.

Соня побрела занимать место на трибунах, выбирая то, откуда будет видно каждую его тень, каждый жест. Сердце на мгновение замерло, когда он наконец вышел на площадку: в спортивной форме, с сосредоточенным, но живым лицом, он снова стал тем самым Кириллом — тем, кого она когда‑то не могла забыть.

Он улыбался, перекидываясь с другим игроком короткими шутками, и в этой непринуждённости было что‑то до боли знакомое — и в то же время бесконечно далёкое. Соня вцепилась пальцами в край сиденья, будто это могло удержать её от того, чтобы не вскочить, не подбежать, не крикнуть что‑нибудь, лишь бы он снова посмотрел на неё так, как смотрел той ночью — будто она для него важнее всего на свете.

Но он не смотрел. Он был здесь, на площадке, в своей стихии — а она осталась там, на трибуне, среди чужих голосов и чужого веселья, с горьким ощущением, что между ними теперь пролегла невидимая, но непреодолимая дистанция. И самое страшное — она не знала, как её сократить.

— Привет, — Таня крепко обняла подругу, будто хотела этим жестом передать всё то, что словами выразить не получалось.

— Привет, родная. Как ты? — спросила Соня, вглядываясь в лицо Тани, словно пытаясь по мельчайшим деталям понять, что творится у неё внутри.

— Всё хорошо, Сонь… — Таня чуть помедлила, подбирая слова, и в этой паузе уже чувствовалось что‑то тяжёлое, неизбежное. — Я только хотела кое‑что сказать. Не знаю, как ты на это отреагируешь…

— И что же? — Соня слегка нахмурилась, и в её голосе прозвучала настороженность — будто она уже предчувствовала, что сейчас услышит что‑то, к чему не готова.

— Я уезжаю учиться во Францию, — тихо, почти шёпотом, ответила Таня, и в этом признании была не только грусть, но и какая‑то робкая надежда, что Соня всё поймёт и не станет её винить.

— Это… это из‑за Никиты? И что теперь? Ты меня бросаешь?! — вскрикнула Соня, и голос её сорвался — в нём смешались обида, растерянность и страх перед тем, как резко и беспощадно может измениться привычный мир.

— Нет‑нет, дело совсем не в Никите! — быстро, почти отчаянно проговорила Таня, схватив Соню за руки, будто боялась, что если не удержит её сейчас взглядом, не объяснит всё сразу, то подруга просто не станет слушать. — У папы открывается филиал за границей. Мы переезжаем на несколько лет — пока дела там не устаканятся. Но это не значит, что мы прекратим общаться! Мы будем переписываться, созваниваться каждый день, если хочешь…

— Каждый день… — горько повторила Соня, и её плечи чуть опустились, будто из них разом ушла вся сила. — Это совсем не то. Как я буду без тебя? Ты же моя опора, мой человек, с которым можно и плакать, и смеяться, и молчать… А теперь ты будешь там, за тысячи километров, и всё станет другим.

Таня снова притянула её к себе, крепко прижала, позволяя Соне уткнуться ей в плечо, и прошептала, будто пыталась вложить в эти слова всю свою верность и обещание, которое собиралась сдержать любой ценой:

— Я никуда не исчезаю, слышишь? Расстояние — это просто километры. А мы остаёмся теми же. Я буду рядом — пусть не физически, но я никуда не денусь. И если тебе станет тяжело, если захочется просто выговориться или даже просто помолчать вместе — я возьму трубку. Обещаю.

Соня кивнула, не поднимая головы, и сжала пальцами ткань Таниной кофты, будто цепляясь за неё, как за последнюю ниточку, связывающую её с чем‑то надёжным и настоящим. Она знала, что Таня говорит искренне. Но от этого не становилось легче: мир всё равно менялся, и ей предстояло научиться жить в этом новом, непривычном измерении — где её лучшая подруга будет очень далеко.

Глава 7

Выпускной. Соня вздохнула, и этот вздох вышел долгим, будто вместе с воздухом она пыталась выпустить наружу всё то напряжение, что копилось в ней неделями. Волнение не покидало её ни на минуту — оно пульсировало где‑то под рёбрами, то затихая, то снова накатывая горячей волной.

После отъезда Тани она так и не смогла найти человека, с кем можно было бы просто быть собой — без масок, без попыток казаться сильнее или равнодушнее, чем есть на самом деле. Все эти попытки сблизиться с кем‑то из одноклассниц оборачивались неловкими паузами, пустыми разговорами и ощущением, что между ней и остальными пролегла невидимая стена. Таня умела слышать даже то, что оставалось невысказанным, а теперь этой опоры не было — и мир казался чуть более холодным и одиноким.

Сегодня всё должно было измениться. Или хотя бы перестать мучить эту неопределённость. Все её прежние уловки, нелепые «случайные» встречи, долгие взгляды исподтишка — всё это осталось в прошлом. Сегодня она не будет прятаться за недоговорённостями и робкими намёками. Сегодня она наконец спросит его прямо. Пусть будет неловко, пусть он ответит не так, как ей хочется, — но лучше знать правду, чем годами гадать, что значили его улыбки, его мимолётные взгляды, его «всё в порядке, Сонь».

Соня поправила платье, провела ладонью по гладкой ткани, словно этот жест мог придать ей уверенности. В зале гремела музыка, вокруг мелькали яркие наряды, слышался смех, кто‑то выкрикивал чьи‑то имена, но для неё весь этот шум будто приглушился, сжался до одной‑единственной точки — до Кирилла, который стоял у дальней стены, слегка отстранённый, будто тоже не до конца понимал, что делать со всей этой праздничной суетой.

Она глубоко вдохнула, чувствуя, как сердце колотится где‑то у самого горла, и сделала первый шаг. Потом второй. И ещё один. Каждый шаг отдавался в висках, но она шла вперёд, потому что понимала: если не сейчас, то, возможно, уже никогда.

— Привет, Кирилл. Мне нужно тебе кое‑что сказать, — уверенно произнесла Соня, и в этом голосе, твёрдом и чуть звенящем от напряжения, почти не угадывалась та робкая девочка, какой она была ещё пару месяцев назад.

Кирилл внимательно оглядел её — с головы до ног, медленно, будто заново узнавая. Его тёплые зелёные глаза скользили по ней, задерживаясь на деталях, и в какой‑то момент в них словно что‑то вспыхнуло — лёгкий отблеск удивления, интереса… Соня заметила это и невольно просияла. Ей было приятно.

Конечно, за эти почти три года она изменилась. Волосы, которые раньше казались ей унылого «мышиного» оттенка, теперь переливались красивым светло‑русым цветом. Глаза искрились, как маленькие кристаллы льда, а в чертах лица всё отчётливее проступало сходство с мамой — нежная линия скул, чуть упрямый изгиб подбородка. Её фигура обрела плавные, женственные изгибы, и сейчас, в этом платье, она наконец чувствовала себя не неуклюжим подростком, а девушкой, которая имеет право на свои чувства.

— Привет, — прокашлявшись, ответил Кирилл и тут же привычно улыбнулся своей фирменной улыбочкой — той самой, от которой у Сони раньше подгибались колени. — Что за разговор?

Соня сделала короткий вдох, будто ныряла в холодную воду, и выпалила, не давая себе ни секунды на сомнения:

— Ты мне нравишься. Почти с самого начала нравился.

На долю секунды ей показалось, что в его глазах снова мелькнуло что‑то живое, тёплое — будто её слова коснулись какой‑то спрятанной внутри струны. Но Кирилл быстро отвернулся, будто пытаясь скрыть эту вспышку, а когда снова посмотрел на неё, взгляд его был пустым, ровным, ничего не выражающим.

— Прости, Сонь… Ты очень классная. Правда. Я уверен, кому‑то другому невероятно повезёт с такой девушкой, как ты, — тихо, почти с грустью произнёс он.

Соня крепко сжала зубы, чтобы не дать слезам пробиться наружу. Холодно кивнула, развернулась и пошла к выходу, стараясь шагать ровно, не спотыкаясь, чтобы никто не заметил, как сильно дрожат её ноги.

«Точно показалось. Я всё это выдумала. А по сути — что? Всё было только в моей голове», — крутилось в голове, одно и то же, как заезженная пластинка, царапающая сознание.

Выйдя на улицу, она прислонилась к холодной стене, чувствуя, как ночной воздух остужает пылающие щёки. «Хочу уехать отсюда», — думала она, глядя в тёмное небо, где звёзды казались далёкими и равнодушными.

Лёше звонить было бессмысленно: у него началась ординатура, и дома он появлялся ещё реже, чем раньше. Дима? Да, можно попробовать.

Она набрала его номер.

— Да, — быстро ответил брат.

— Дима, можешь меня забрать?

— Уже? Вечеринка только началась. Думал, детишкам нравится такое: отсутствие родителей и возможность оторваться по полной, — усмехнулся он, привычно подтрунивая.

— Не смешно. Можешь просто ответить? — раздражённо бросила Соня, и в этом раздражении была не злость на Диму, а боль, которую хотелось хоть куда‑то выплеснуть.

— У меня через десять минут совещание, но…

Дима не успел договорить — Соня сбросила вызов. Сегодня эти привычные шуточки, которыми они всегда перебрасывались, только царапали, делали больнее.

Снова скользнув пальцем по экрану, она набрала другой номер.

— Да, мелкая, — шёпотом ответил Никита, будто находился где‑то, где нельзя было говорить громко.

— Можешь меня забрать? — без предисловий, сухо и прямо спросила Соня.

— Что‑то случилось? — сразу став серьёзным, уже громче спросил он.

— Можешь или нет? — с нетерпением настаивала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания просто оказаться подальше отсюда, в каком‑нибудь тихом, безопасном месте.

— Ну… Экзамен сдан. Думаю, не буду дожидаться результатов. Сейчас буду, — решительно ответил Никита, и в этих простых словах прозвучало то самое, за что Соня его любила: готовность отложить всё важное, если кому‑то из своих нужна помощь.

Через двадцать минут брат был на месте. Соня вышла из здания и направилась к машине. Никита распахнул дверь и чуть наклонился, подзывая её сесть. При этом он очень по‑братски, почти трогательно, придерживал руку над проёмом — чтобы она не ударилась головой.

Соня закатила глаза и хмыкнула — эта привычная братовская забота всегда казалась ей немного излишней. Но на самом деле внутри всё сжималось от тихой благодарности: в такие моменты особенно остро ощущалось, что есть люди, которые просто не дадут тебе упасть.

Усевшись на сиденье, она выдохнула, будто только теперь позволила себе расслабиться. Никита, не отрывая взгляда от дороги, спокойно уточнил:

— Что там у Вас с Димой, а? Он мне уже весь мозг вынес: хотел совещание с инвесторами отменять. Всё спрашивал, что у тебя случилось.

Он бросил на неё короткий внимательный взгляд — не навязчивый, но такой, в котором читалось: «Я здесь, я слушаю, если хочешь рассказать». И от этого простого участия внутри у Сони разлилось тепло, тихое и надёжное, как свет лампы в тёмной комнате. Несмотря на всё, что сегодня обрушилось на неё, она точно знала: ей невероятно повезло с семьёй. Они любили её и переживали — даже если иногда делали это чересчур шумно и напористо.

— Ты его успокоил? — тихо спросила Соня, проводя пальцем по окну и рисуя на запотевшем стекле узоры.

— Да, успокоил, — кивнул Никита. — Но с чего ты вообще на него злишься? Он ведь просто переживает.

— Я не злюсь… — Соня на секунду запнулась, подбирая слова, будто они были слишком тяжёлыми, чтобы легко срываться с языка. — Просто сегодня… Я Кириллу призналась.

Никита чуть заметно вздохнул — не с раздражением, а так, будто сразу понял, какой груз она сейчас пытается с себя сбросить.

— Ясно… — протянул он, и в этом «ясно» не было ни насмешки, ни осуждения — только спокойное принятие.

— Хотела попробовать. Думала, может, чувства всё‑таки есть… — Соня опустила взгляд, разглядывая свои пальцы, и добавила почти шёпотом, с той самой детской надеждой, которая иногда прорывается даже у повзрослевших людей: — Смешно, конечно, но я иногда думала… Может, вы ему запретили со мной общаться?

Она подняла глаза на брата, будто в его ответе могла найти объяснение всему тому, что так долго не давало ей покоя.

— Ничего мы не запрещали ему, — спокойно, но с лёгкой усталостью ответил Никита, и в его голосе прозвучала та самая взрослая прямота, которая иногда ранит, но всегда честна. — Просто… иногда люди не подходят друг другу, даже если очень хочется, чтобы подходили.

Соня кивнула, не споря. В груди всё ещё ныло от обиды, но рядом с Никитой эта боль уже не казалась бесконечной — она становилась просто частью вечера, который рано или поздно закончится. И пока машина мчалась по тёмным улицам, унося её подальше от выпускного, от неловких слов и несбывшихся надежд, Соня чувствовала: сегодня ей не нужно быть сильной. Сегодня можно просто выдохнуть — потому что рядом был брат, который не станет задавать лишних вопросов, а просто довезёт до дома.

Глава 8

Лёша устало потёр виски, будто пытался стереть не просто усталость, а весь этот нескончаемый разговор, который уже начинал давить на виски не хуже мигрени. В такие моменты он особенно остро вспоминал, почему когда‑то зарекся заводить отношения: эмоции, перепады настроения, эти бесконечные попытки что‑то объяснить, когда логика будто вообще не работает… Ему и так хватало забот — матери, сестры, бесконечных семейных бурь. Иногда хотелось просто тишины и ясности, где всё раскладывается по полочкам, а не крутится в вихре чувств.

— Что за глупости! — резко выдохнул Дима, не скрывая раздражения. — Какой ещё программист? Ты никогда не любила точные науки. Да у тебя по информатике вечно тройка была!

— Ну, закончила я с четвёркой, — гордо вздёрнув подбородок, возразила Соня, словно эта единственная четвёрка была её маленьким, но важным трофеем.

— Сонь, просто этот выбор и правда выглядит… странным для тебя, — вставил Лёша, стараясь звучать примиряюще, держать голос ровным, не подливать масла в огонь. Он не хотел ссориться, просто пытался понять, что творится у неё в голове.

— Может, лучше рисование? Ты отлично рисуешь, — спокойно, без нажима, предложил Никита.

— Нет, — упрямо ответила Соня и резко замотала головой, как будто одним этим движением хотела отсечь все чужие сомнения, все «а может, лучше вот это». В её взгляде читалось упрямство, смешанное с обидой: ей хотелось, чтобы её услышали, а не пытались тут же переубедить, будто она сама не знает, чего хочет.

— Это же из‑за него? — спросил Дима, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё кипело. «Господи, да скажите вы ей кто‑нибудь уже!» — мысленно взвыл он, но вслух сдержался, лишь крепче сжал кулаки.

— Нет! Это потому, что я так хочу! — горячо возразила Соня, и в её голосе звенела не просто обида — в нём была отчаянная попытка отстоять себя, своё право на выбор, даже если этот выбор никто не понимал.

— Соня, мы не против, если ты хочешь пойти туда, потому что тебе правда нравится… Но… — Лёша запнулся, подбирая слова, которые не прозвучали бы как упрёк, но и не оставили бы эту тему висеть в воздухе, как незаживающую рану.

— Это моё решение! — резко перебила она, не давая никому вставить ни слова. В её глазах вспыхнул тот самый упрямый огонь, который появлялся всякий раз, когда ей казалось, что на неё давят, не слышат, пытаются загнать в привычные рамки. — Даже родители не против, а вы, как всегда… — с горечью, почти выплёвывая слова, добавила она.

— Хорошо, Сонь… Только ты должна знать, — устало вздохнул Никита, будто на его плечи легло что‑то тяжёлое, то, что ему совсем не хотелось нести, но он не мог этого не сделать. — У Кирилла есть девушка. Они начали встречаться после выпускного и почти всё лето вместе. Так что, может, стоит перестать… заниматься глупостями? Ещё не поздно забрать документы и… — Никита осёкся, увидев, как мгновенно изменилось лицо сестры: будто кто‑то резко выключил свет.

Соня вздрогнула, словно от удара, и, не сказав ни слова, резко развернулась. Её шаги гулко простучали по лестнице, а потом хлопнула дверь её комнаты — резко, отчаянно, как финальная точка в разговоре, который она больше не хотела продолжать.

Оставшись одна, она прислонилась спиной к двери, чувствуя, как мир вокруг сжимается до размеров этой маленькой комнаты, и наконец дала волю слезам, которые так долго сдерживала. Они катились по щекам, горячие и горькие, смывая остатки надежд, которые она так старательно лелеяла всё это время.