- -
- 100%
- +
— Он отказался называть кого-либо ещё.
— Это не делает меня его защитником.
Романов едва заметно кивнул.
— Разумеется.
Он посмотрел на Дарью.
— Дарья Вадимовна, нам всё же потребуется получить от вас подробные объяснения.
— В присутствии адвоката, — ответила я.
— Вы будете её представлять?
— Нет. Я её мать и потенциально заинтересованное лицо. Для неё приедет независимый адвокат.
Телефон в кармане завибрировал.
Я достала его.
Сергей Орлов.
— Одну минуту, — сказала я следователю и приняла звонок. — Сергей?
— Марина, что произошло? — спросил он сонным, но уже собранным голосом.
— Убита Кристина Воронцова. Вадима нашли рядом без сознания. Дарья находится на месте, полиция хочет её опросить.
На другом конце повисла короткая пауза.
— Она задержана?
— Нет. Пока свидетель.
— Где вы?
Я назвала адрес.
— Буду через сорок минут, — сказал Сергей. — До моего приезда пусть сообщает только установочные данные. Никаких объяснений по существу.
— Именно это я ей и сказала.
— Марина, а ты сама в каком статусе?
— Ни в каком.
— Постарайся его сохранить.
Он отключился.
Я убрала телефон.
— Адвокат едет, — сообщила я Романову.
— Хорошо. Пока мы можем поговорить с вами.
— О чём?
— О взаимоотношениях Вадима Сергеевича и погибшей. Когда вы последний раз общались с Кристиной Олеговной?
— Два года назад.
— Конфликтовали?
— Наш последний разговор был неприятным, но угроз с моей стороны не было.
— Вы знали, что у них возникли семейные проблемы?
— Нет.
— Не следили за их жизнью?
Вопрос прозвучал нейтрально, однако формулировка была выбрана не случайно.
— Я адвокат, Илья… — я на секунду вспомнила отчество в удостоверении. — Илья Павлович. Поэтому понимаю разницу между интересом к публичным сведениям и слежкой. За их жизнью я не следила.
— Я не имел в виду ничего противоправного.
— Но оставили возможность услышать именно это.
В его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение.
Или раздражение.
— Вам известно, что могло произойти сегодня вечером? — спросил Романов.
— Только то, что сказала дочь. Кристина погибла, Вадима нашли рядом.
— Его обнаружил водитель. Дверь была открыта. В гостиной находилась погибшая, рядом — Вадим Сергеевич без сознания. На его правой руке предварительно обнаружены следы продуктов выстрела.
Дарья шумно вдохнула.
Я взяла её за локоть.
— Предварительно, — повторила я. — До экспертизы это ничего не доказывает.
Романов посмотрел на меня.
— Рядом с Вадимом Сергеевичем лежал принадлежащий ему пистолет. По словам охраны, оружие обычно хранилось в сейфе его кабинета.
— Сейф был открыт?
— Обстоятельства осмотра я пока не обсуждаю.
— Тогда не создавайте впечатление, будто уже сообщили мне полную картину.
— Я ничего не создаю. Объясняю, почему нам важно установить последовательность событий.
Дарья закрыла лицо ладонью.
Я заметила, что пластырь на её правой руке начал отклеиваться.
— Можно ей сесть? — спросила я.
Романов указал на полицейскую машину.
Мы отошли к ней. Дарья села на край открытой двери, я осталась рядом.
— Она нуждается в медицинской помощи? — спросил следователь.
— Нет, — быстро ответила дочь.
— У вас повреждена рука.
Дарья спрятала ладонь.
— Порезалась утром.
Романов не стал уточнять. Только задержал взгляд на пластыре чуть дольше необходимого.
Я почувствовала, как внутри поднимается холод.
Не страх даже.
Профессиональная ясность.
Следователь уже что-то знал. Или подозревал.
— Когда предположительно наступила смерть? — спросила я.
— Судебный медик назовёт точнее. Предварительно — между девятью и десятью вечера.
Я посмотрела на часы.
Было двадцать три минуты двенадцатого.
— Когда приехал Вадим?
— Около половины десятого. Въезд зафиксирован камерой посёлка.
— А водитель?
— Он привёз Вадима, высадил у дома и уехал по его распоряжению. Примерно через сорок минут получил от Кристины Олеговны странное сообщение без текста и вернулся. Дверь оказалась открыта.
— Что значит «сообщение без текста»?
— Возможно, случайно отправленный файл или незавершённое голосовое. Телефон погибшей изъят.
— Вадим приехал по её просьбе?
— Судя по переписке, да.
Романов достал из внутреннего кармана небольшой блокнот, но не открыл его.
— Незадолго до приезда Вадима Сергеевича Кристина Олеговна отправила ему сообщение.
— Какое?
Следователь посмотрел сначала на меня, затем на Дарью.
— «Если ты не приедешь, я расскажу всё твоей бывшей жене».
Несколько секунд никто не говорил.
Я почувствовала, как по спине проходит холод, хотя ветер почти стих.
— Расскажет что? — спросила Дарья.
— Это мы и пытаемся установить, — ответил Романов.
— У неё были документы? — спросила я.
Следователь чуть прищурился.
— Почему вы спрашиваете именно о документах?
Я не собиралась сообщать ему о своей профессиональной интуиции или о том, что в мире Вадима большинство угроз всегда упиралось в деньги, договоры и подписи.
— Потому что Кристина работала в его компании. Если она собиралась обратиться ко мне, наиболее вероятная причина — юридическая.
— Или личная.
— Мы с ней два года не общались. Личных тайн она мне не доверяла.
— Возможно, собиралась впервые.
— Возможно.
Романов перевёл взгляд на дом.
В одном из окон второго этажа горел свет. Это был бывший кабинет Вадима. Я помнила расположение комнат слишком хорошо: справа гостиная с камином, дальше столовая, за ней кухня. На втором этаже спальни. В глубине коридора — кабинет и маленькая библиотека, которой почти никто не пользовался.
Кристина погибла в гостиной.
На ковре, который выбирала я?
За столом, который заказывала из Италии?
Я оборвала мысль.
Дом больше не был моим.
Женщина внутри не была частью моей жизни.
Но прошлое не спрашивало разрешения, прежде чем возвращаться.
У ворот усилился шум. Журналисты заметили меня.
— Марина Андреевна! — крикнул кто-то за полицейскими машинами. — Это правда, что Вадим Воронцов убил жену?
— Вы будете его защищать?
— Из-за чего они поссорились?
— Кристина собиралась развестись?
Романов недовольно обернулся.
— Откуда они так быстро узнали?
— В посёлке живут люди, у которых есть телефоны, — ответила я. — Кроме того, у компании Вадима слишком много сотрудников, считающих информацию разновидностью валюты.
— Вам лучше уехать.
— Не раньше, чем прибудет адвокат Дарьи.
— Тогда отойдите подальше от ворот. Утром ваше лицо будет во всех новостях.
— Моё лицо уже было во всех новостях. Я пережила.
— Тогда вы должны понимать последствия.
— Понимаю лучше большинства.
Дарья поднялась с сиденья.
— Мам, может, правда уедем?
— Ты поедешь только после того, как Сергей поговорит со следователем.
— Я устала.
— Знаю.
— И папа в больнице.
— Туда тоже нельзя ехать без понимания, что происходит.
— Он может умереть.
Её голос сорвался.
Я посмотрела на дочь и увидела не взрослую женщину, скрывающую что-то от полиции, а девочку, которая боялась потерять отца.
Каким бы Вадим ни был мужем, он оставался её отцом.
Я обняла Дарью за плечи.
— Как только Сергей приедет, решим, что делать.
Романов отошёл, ответил на звонок, затем быстро направился к воротам. К нему подбежал молодой сотрудник с планшетом.
Они остановились в нескольких метрах от нас.
Я не слышала слов, но видела, как меняется лицо следователя.
Он посмотрел на экран.
Потом на Дарью.
Затем снова на экран.
Холод внутри стал почти физическим.
Романов что-то коротко сказал сотруднику и вернулся.
Теперь в его походке не было прежней нейтральности.
— Дарья Вадимовна, — произнёс он, — до приезда вашего адвоката вам придётся остаться здесь.
Дарья побледнела.
— Почему?
— Появились дополнительные обстоятельства.
Я встала между ними.
— Какие именно?
Романов посмотрел мне в глаза.
— Мы получили запись с камеры на соседней улице. Она фиксирует транспорт, который не попадает в основную систему посёлка.
Он повернул планшет.
На экране была ночная дорога, мокрый асфальт и светлая машина, въезжающая в кадр.
Машина Дарьи.
Номер был виден отчётливо.
В правом верхнем углу стояло время.
Девятнадцать часов сорок две минуты.
Почти за два часа до предполагаемого убийства.
— Дарья Вадимовна, — спокойно произнёс следователь, — вы хотите изменить свой ответ на вопрос о том, когда впервые приехали сегодня к этому дому?
Глава 2. Ты знаешь меня лучше всех
Следователь не повторил вопрос.
Он стоял напротив нас, удерживая планшет так, чтобы Дарья могла видеть собственную машину, тёмную дорогу и время в верхнем углу экрана. Вокруг продолжали двигаться люди. Криминалисты выносили из дома пакеты, за воротами перекрикивались журналисты, по мокрому асфальту пробегали красные и синие отсветы. Но для меня всё это вдруг отступило.
Осталась только цифра на экране.
Девятнадцать сорок две.
Почти за два часа до предполагаемого убийства.
Дарья смотрела на запись, не моргая. Я чувствовала, как её пальцы сжимают мой рукав, но дочь будто не замечала этого.
— Дарья Вадимовна, — спокойно произнёс Романов, — вы утверждали, что приехали сюда после звонка водителя. На записи видно, что ваша машина уже находилась возле дома значительно раньше. Я ещё раз спрашиваю: когда вы впервые приехали сегодня к Кристине Воронцовой?
Дарья облизнула губы.
— Я…
Я сжала её запястье.
Не сильно. Только чтобы остановить первые слова, которые страх почти вытолкнул из неё.
— До приезда адвоката моя дочь не будет давать объяснений, — сказала я.
Романов перевёл взгляд на меня.
— Она уже дала объяснение.
— В состоянии шока, без защитника и до того, как поняла, какие обстоятельства вас интересуют.
— Я не принуждал её отвечать.
— А я вас в этом и не обвиняю. Но теперь вы получили запись, которая, по вашему мнению, противоречит её словам. С этого момента любой дальнейший разговор должен проходить в присутствии адвоката.
— Она пока свидетель.
— Именно поэтому я хотела бы,чтобы этот статус сохранился.
Романов несколько секунд молчал.
Он не выглядел человеком, который наслаждался чужим страхом. Не пытался давить голосом, не делал резких движений и не бросал фраз о том, что молчание только ухудшит положение. От этого становилось не легче. Опаснее всего были не следователи, которые хотели напугать подозреваемого, а те, кто умел ждать.
— Хорошо, — наконец сказал он. — До приезда адвоката Дарья Вадимовна останется здесь.
— Она задержана? — спросила я.
— Нет.
— Тогда на каком основании вы запрещаете ей уехать?
— Я не запрещаю. Но если она покинет место до того, как мы зафиксируем её позицию по новым обстоятельствам, мне придётся направить официальную повестку и отдельно отразить отказ от дачи объяснений.
— От дачи объяснений свидетель вправе отказаться в части, которая может быть использована против него самого.
— Я знаком с Конституцией, Марина Андреевна.
— Тогда мы понимаем друг друга.
Его лицо осталось спокойным, но в глазах появилась усталость.
— Прекрасно понимаем, — ответил Романов. — Особенно после того, как человек сначала говорит, что приехал двадцать минут назад, а потом мы обнаруживаем его машину на записи двухчасовой давности.
Дарья вздрогнула.
Я почувствовала, что она сейчас не выдержит.
— Где мы можем подождать адвоката? — спросила я.
Следователь указал на полицейскую машину.
— В салоне тепло. Сотрудник останется рядом.
— Мы можем поговорить без посторонних?
— Вы не являетесь её защитником.
— Я её мать.
— Именно поэтому я не стану запрещать вам разговаривать. Но если Дарья Вадимовна сообщит вам сведения, имеющие отношение к преступлению, а потом изменит показания, ваше участие может создать дополнительные сложности.
— Вы предупреждаете меня или угрожаете?
— Предупреждаю. Как человека, который должен понимать последствия лучше большинства.
Я посмотрела на него внимательнее.
Он не собирался спорить. Уже получил достаточно, чтобы увидеть трещину в словах Дарьи, и теперь мог позволить себе ждать.
— Сергей Орлов скоро приедет, — сказала я. — До этого момента моя дочь не будет отвечать на вопросы.
— Я услышал.
Романов убрал планшет и отошёл.
Сотрудница полиции, которая раньше записывала объяснения Дарьи, открыла заднюю дверь служебной машины. Мы сели внутрь. Она осталась снаружи, но отошла достаточно далеко, чтобы не слышать разговор.
В салоне пахло пластиком, мокрой тканью и дешёвым освежителем воздуха. На передней панели светился экран рации, из которого периодически доносились обрывки переговоров. Дарья села у окна, повернувшись ко мне боком.
Я закрыла дверь.
Несколько секунд мы молчали.
— Ты была здесь раньше, — произнесла я.
Это не был вопрос.
Дарья смотрела на собственные колени.
— Да.
— Почему ты сказала, что приехала после звонка водителя?
— Я испугалась.
— Чего?
Она дёрнула плечом.
— Всего.
— Это не ответ.
— Мам, я сейчас не могу.
— А когда сможешь? После того как полиция найдёт ещё одну запись? После анализа крови? После того как следователь сам восстановит твои передвижения и решит, что любое твоё молчание подтверждает вину?
Дарья резко повернулась ко мне.
— Я не убивала её.
— Я не говорю, что убивала.
— Но смотришь именно так.
— Я смотрю как адвокат, который видит, что его дочь солгала следователю на месте убийства.
— Я не собиралась давать показания. Они просто начали спрашивать.
— И ты выбрала самый опасный ответ из возможных.
— Я хотела уехать домой.
— После убийства женщины, к которой ты приезжала за два часа до смерти?
Дарья закрыла глаза.
Я видела, как дрожит её подбородок, и ненавидела себя за то, что продолжаю давить. Но ещё сильнее я ненавидела неизвестность. В уголовном деле неизвестность никогда не оставалась пустым местом. Её обязательно заполнял тот, кому это было выгодно.
— Ты видела Кристину? — спросила я тише.
Дарья не ответила.
— Даша.
— Да.
Одно слово прозвучало едва слышно.
— Она была жива, когда ты уезжала?
— Да.
— Ты уверена?
Дочь резко открыла глаза.
— Конечно, уверена.
— Вы ссорились?
Она посмотрела на пластырь на своей ладони.
Этого было достаточно.
— Из-за чего? — спросила я.
— Я скажу Сергею.
— Ты можешь сказать мне.
— Нет.
Ответ прозвучал неожиданно твёрдо.
Я замолчала.
Дарья отвернулась к окну. За стеклом виднелись ворота дома, полицейская лента и люди, которые передвигались по участку, где когда-то проходили наши летние праздники. Я вспомнила, как в двенадцать лет Дарья бегала по этому двору с мокрыми волосами после бассейна. Как Вадим ругал её за следы на каменном полу. Как я защищала дочь, а потом сама вытирала воду, чтобы муж не раздражался.
Так, наверное, и создавалась привычка исправлять чужую жизнь.
Не одним большим решением.
Сотнями маленьких.
Убрать воду. Перенести встречу. Позвонить нужному человеку. Извиниться перед тем, кто не заслуживал извинений. Объяснить дочери, что отец устал. Объяснить мужу, что дочь ещё маленькая. Сделать так, чтобы никто не сталкивался с последствиями собственного характера.
Теперь Дарья сидела рядом и впервые отказывалась доверить мне правду.
Я хотела обидеться.
Но имела ли право?
Два года назад она видела, как рушится наша семья, и я требовала от неё невозможного: не выбирать сторону. Я повторяла, что Вадим остаётся её отцом, что наши отношения не должны влиять на её любовь к нему, что взрослые сами разберутся. При этом каждое моё молчание заставляло её гадать, что произошло на самом деле.
Вадим говорил с дочерью уверенно и спокойно.
Я избегала подробностей, чтобы не втягивать её в конфликт.
В результате его версия звучала как правда, а моя — как пустота.
— Хорошо, — сказала я. — Дождёмся Сергея.
Дарья не повернулась.
— Ты злишься?
— Я боюсь.
— За меня?
— За тебя. За то, чего ты мне не говоришь. За то, что полиция уже знает больше, чем мы.
— Я не убивала Кристину, — повторила дочь.
— Тогда нам нужно сделать всё, чтобы следствие не смогло убедить себя в обратном.
Снаружи кто-то постучал в стекло.
Я открыла дверь.
Перед машиной стоял Сергей Орлов. Поверх свитера он надел длинное тёмное пальто, волосы были растрёпаны, а лицо сохраняло выражение человека, которого разбудили внезапным звонком и который по дороге успел полностью проснуться.
— Марина, — коротко произнёс он.
— Спасибо, что приехал.
Сергей наклонился и посмотрел на Дарью.
— Дарья Вадимовна, я Сергей Орлов. Ваша мать попросила меня представлять ваши интересы. Вы согласны?
Дарья кивнула.
— Нужно словами, — мягко сказал он.
— Да. Согласна.
— Тогда сначала мы поговорим наедине. После этого решим, какие объяснения давать следователю.
Я вышла из машины.
— Сергей…
Он поднял ладонь.
— Ты её мать. И ты можешь стать свидетелем. Поэтому сейчас не спрашивай, что она мне расскажет.
Мне не понравилось, насколько быстро он обозначил границу.
И одновременно я испытала облегчение.
Сергей не был человеком Вадима. Не зависел от его компании, не работал с его партнёрами и не участвовал в нашем разводе. Если интересы Дарьи столкнутся с интересами её отца, Сергей будет защищать только её.
Именно это сейчас требовалось.
— Романов получил запись, на которой машина Даши подъезжает к дому в девятнадцать сорок две, — сказала я. — Она сначала утверждала, что приехала после звонка водителя.
— Понял.
— В доме может быть её кровь. У неё свежий порез на ладони.
Сергей посмотрел на Дарью, затем снова на меня.
— Больше ничего не говори.
— Я не знаю больше.
— Тем лучше.
Он сел в машину и закрыл дверь.
Я осталась под холодным ветром.
Романов стоял у ворот и разговаривал по телефону. Увидев Сергея, он кивнул, словно ожидал именно такого развития.
Журналисты продолжали выкрикивать вопросы. Кто-то уже назвал меня по имени.
— Марина Андреевна! Вы приехали защищать бывшего мужа?
— Вадим Воронцов стрелял в Кристину?
— Ваша дочь была в доме?
Последний вопрос заставил меня повернуться.
Кто-то уже знал.
Возможно, увидел машину Дарьи. Возможно, получил информацию от полиции, охраны или соседей. А может быть, просто заметил, что следователь слишком долго разговаривает с ней.
Я подошла к Романову.
Он закончил звонок.
— Прессе известно, что Дарья была здесь, — сказала я.
— Не от меня.
— Я не утверждала, что от вас.
— В посёлке много камер и свидетелей.
— А ещё достаточно людей, которые готовы продать любую подробность.
— Поэтому я и советовал вам уехать.
— Моя дочь не уедет без адвоката.
— Теперь у неё есть адвокат.
— Скажите хотя бы, Вадима официально задерживают?
— Он находится в больнице под охраной.
— В каком статусе?
— Решение будет принято после заключения врачей и первичных экспертиз.
— То есть вы рассматриваете его как подозреваемого.
Романов не ответил прямо.
— В доме найдена застреленная женщина. Рядом лежал её муж без сознания. На его одежде кровь, на руках предварительные следы выстрела, возле него — принадлежащее ему оружие. Было бы странно не рассматривать эту версию.
— Было бы странно считать её единственной.
— Я не говорил, что она единственная.
— Тогда почему Кристина писала, что хочет что-то рассказать мне?
— Именно это мы и выясняем.
— В доме нашли документы?
— Марина Андреевна, вы не участник дела.
— Пока.
Он посмотрел на меня пристально.
— Вадим Сергеевич действительно просил вызвать вас.
— Он был дезориентирован.
— Возможно. Но ваше имя он повторил несколько раз.
Я ничего не ответила.
Вадим всегда знал, кого звать, когда становилось плохо.
Не обязательно того, кого любил.
Того, кто умел исправлять.
Через двадцать минут Сергей вышел из машины. Его лицо ничего не выражало.
— Мы готовы дать ограниченные объяснения, — сказал он Романову. — Дарья Вадимовна подтверждает, что приезжала к Кристине раньше, разговаривала с ней и уехала до предполагаемого времени смерти. Подробные показания даст после официальной повестки, когда мы ознакомимся с предметом допроса.
— Почему она солгала о времени первого визита? — спросил Романов.
— Испугалась и ошибочно решила, что её присутствие автоматически сделает подозреваемой.
— А сейчас она так не считает?
— Сейчас она пользуется помощью адвоката.
Следователь чуть усмехнулся.
— Значит, считает, но формулирует осторожнее.
— Илья Павлович, — спокойно ответил Сергей, — вы прекрасно знаете, что нежелание свидетеля помогать вам строить обвинительную версию против самого себя не является признанием вины.
Романов посмотрел на закрытую дверь машины.
— Разговор был конфликтным?
— Подробности будут даны на допросе.
— Дарья Вадимовна получила порез в доме?
— Подробности будут даны на допросе.
— Она прикасалась к вещам погибшей?
— Вы услышали мой ответ.
— Хорошо. Завтра в десять утра я жду вас обоих в управлении.
— Повестку, пожалуйста.
Романов подозвал сотрудника.
Пока оформляли документ, я подошла к Сергею.
— Она сказала тебе, что произошло?
— Да.
— И?
— Марина, не заставляй меня выбирать между твоим доверием и интересами клиентки.
— Я её мать.
— Именно поэтому ты сейчас не лучший человек для получения признаний.
Слово заставило меня напрячься.
— Признаний?
— Не цепляйся. Я говорю не о преступлении.
— Тогда о чём?
— Завтра услышишь, если Дарья разрешит. Пока главное: она утверждает, что уехала живой Кристина осталась в доме одна.
— Утверждает?
Сергей посмотрел на меня с раздражением.
— Я не был там. Поэтому как адвокат могу говорить только так.
— Ты ей веришь?
— Моя работа не в том, чтобы верить. Моя работа — не позволить следствию использовать её страх и ошибки против неё.
Я слишком хорошо знала эту формулу, чтобы спорить.
Дарью отпустили почти в два часа ночи.
Мы поехали в город на моей машине. Сергей следовал за нами, чтобы убедиться, что журналисты не будут преследовать дочь до дома.
Всю дорогу Дарья молчала.
Я не задавала вопросов.
Оставила её у подъезда, дождалась, пока она войдёт, и только после этого позволила себе опустить голову на руль.
Телефон разрывался от уведомлений.
Сообщения от коллег. Пропущенные звонки с незнакомых номеров. Ссылки, которые присылала Лена.
Я открыла одну.
На экране появилось фотография загородного дома, снятая из-за полицейского оцепления. Заголовок гласил:
«Жена строительного магната Воронцова найдена мёртвой. Сам бизнесмен госпитализирован с места трагедии».
Ниже уже стояла моя фотография двухлетней давности.
«К дому прибыла бывшая супруга Воронцова, адвокат Марина Воронцова. По неподтверждённым данным, именно её имя упоминалось в последней переписке погибшей».
Я закрыла статью.
Потом выключила телефон.
Но прошлое уже снова нашло меня.
Утром Вадима задержали официально.
Об этом я узнала не от полиции и не от Дарьи.
В половине восьмого Лена позвонила мне домой и, не поздоровавшись, сказала:
— Марина Андреевна, только не открывайте новости.
— Уже поздно.
— Там пишут, что Воронцова задержали в больнице.
— Кто пишет?
— Все.
Я сидела на кухне перед чашкой кофе, к которой ещё не притронулась. Ночью мне удалось поспать меньше двух часов. Каждый раз, закрывая глаза, я видела тёмное пятно на белой рубашке и время в углу полицейской записи.
— Это пока ничего не значит, — сказала я.
— Я знаю.
Лена не знала.
Большинство людей воспринимали задержание как почти готовый приговор. Если человека вывели в наручниках, значит, полиция уже разобралась. Если возле тела нашли оружие, всё остальное казалось формальностью.
— Сегодня приём не отменяем, — сказала я.