Ариша "без крыши" и барон "на обгон"

Глава 6

Я ещё не успела осознать, что натворила, а дом уже гудел, как растревоженный улей.

Крики мачехи пробивались сквозь стены, сквозь половицы, сквозь саму древесину. Она не просто кричала — она выла. Так, наверное, воют раненые звери, загнанные в угол. Но в этом вое слышалась не боль, а ярость — чистая, первобытная, готовая сжечь всё вокруг дотла.

—ЛОМАЙТЕ ДВЕРЬ! — донеслось снизу. — КРЮЧЬЯ НЕСИТЕ, ТОПОРЫ! Я ЭТУ МЕРЗАВКУ СВОИМИ РУКАМИ УДАВЛЮ!

Я стояла посреди комнаты, всё ещё в липкой, пропахшей дёгтем сорочке, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. В моём времени я привыкла к дракам, к трюкам, к риску. Но там был реквизит, каскадёры, страховка. А здесь была настоящая, неприкрытая ненависть, которая могла закончиться чем угодно.

— Барышня! — Глаша влетела в комнату, бледная как полотно, сжимая в руках какой-то узелок. — Бегите! Скорее! Барыня сейчас сюда людей пришлёт, они дверь вынесут! Она в бешенстве, она вас убьёт, ей теперь ничего не стоит!

— Куда я побегу? — выдохнула я, чувствуя, как паника сжимает горло. — Я здесь никого не знаю, я местности не знаю…

— К няньке Нюре! — перебила Глаша, хватая меня за руку. — Она в лесу живёт, в сторожке. Она старая, её все боятся, к ней барыня не сунется. Она вас спрячет! А завтра видно будет!

— Я не знаю, где она живёт! Я вообще не знаю, где я!

— Кирюха проводит! — Глаша метнулась к окну, распахнула ставни и свистнула — пронзительно, по-мальчишечьи. — Он шустрый, он все тропы знает. Бегом, барышня, бегом!

Через минуту я уже спускалась по чёрной лестнице, накинув на плечи Глашин тулуп, который пах овчиной и дымом. Внизу, в сенях, меня ждал мальчишка — лет двенадцати, вихрастый, с живыми, бегающими глазами и босыми ногами, перепачканными в грязи.

— Кирюха, — выдохнула Глаша, суя ему в руку краюху хлеба и горсть медяков. — Барышню к Нюре проводишь! Живо! Чтоб духу вашего тут не было!

Мальчишка кивнул, схватил меня за руку и потащил за собой в темноту.

Мы бежали через сад, перелезали через поваленные деревья, продирались сквозь кусты, и ветки хлестали по лицу, оставляя мокрые следы. Позади, сквозь шум в ушах, я слышала, как в доме что-то грохочет, кто-то орёт, лают собаки. Погоня? Или просто суматоха? Я не знала и просто продолжала бежать.

Лес принял нас сразу — тёмный, густой, пахнущий прелыми листьями и сыростью. Кирюха петлял между деревьями так уверенно, будто видел в темноте, и я, спотыкаясь и задыхаясь, тащилась за ним, хватая ртом холодный воздух.

Наконец, в самой чащобе, где даже лунный свет с трудом пробивался сквозь кроны, показался домик: маленький, покосившийся, с кривой трубой и подслеповатым окошком, в котором теплился жёлтый огонёк.

Кирюха постучал — три раза коротко, два раза длинно. Дверь приоткрылась, и я увидела лицо старухи. Она была маленькая, сухонькая, с морщинистым, как печёное яблоко, лицом, но глаза у неё были живые, острые, цепкие. Она окинула меня взглядом с ног до головы и усмехнулась беззубым ртом.

— Ай да девица, ай да баловница, — покачала она головой, отступая в сторону. — Заходи. Сказывай, что натворила.

Я ввалилась внутрь и в двух словах, сбивчиво и хрипло, рассказала ей всё. Про аварию. Про реку. Про телегу. Про мачеху и сестрицу. Про дёготь.

Нюра слушала молча, не перебивая, только качала головой и покусывала сухие губы. Когда я закончила, она тяжело вздохнула, поднялась с лавки и подошла к печи, где висели связки сушёных трав.

— Да, натворила ты дел, девонька, — сказала она, не оборачиваясь. — Такой скандал подняла, что теперь тебе в усадьбе житья не будет. Мачеха тебя со свету сживёт, это уж как пить дать.

— И что мне делать? — спросила я, чувствуя, как отчаяние снова накатывает на меня ледяной волной.

Нюра обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то озорное, почти молодое.

— В город тебе надо, девонька. Подальше отсюда. В губернию, а может, и в столицу. Там люди теряются — там и ты схоронишься.

— В город? — выдохнула я, и в груди впервые за этот вечер шевельнулся слабый огонёк надежды. — Да, в город! Я согласна! Хоть сейчас!

— Сейчас и пойдёшь, — кивнула Нюра. — Только в своём обличье нельзя. Мало ли кто по дороге встретится. Да и в городе бабу без роду, без племени быстро скрутят да в работный дом определят. А то и того хуже.

Она подошла к сундуку, подняла тяжёлую крышку и принялась рыться внутри, бормоча что-то себе под нос.

— Ты у нас щупленькая, в формы ещё не вошла, — сказала она, вытаскивая свёрток серого сукна. — Так что сойдёшь за паренька на первое время. А волосы…

Она посмотрела на мои длинные, всё ещё липкие от дёгтя волосы и покачала головой.

— Волосы всё равно брить придётся. Дёготь просто так не отмоешь, а обрить — оно и проще, и надёжнее. Под мальчишку-то.

Я закрыла глаза. Волосы я никогда не считала своей женской силой. Обычно и так ходила с короткой стрижкой, чтобы проще было гримироваться под главных героинь, напяливая парики разных мастей, и сейчас, глядя на то, в каком они состоянии, я понимала — Нюра права.

— Брейте, — сказала я, и голос мой не дрогнул.

Нюра кивнула, взяла с полки тусклый ножничек и принялась за дело. Она стригла молча, сосредоточенно, и я смотрела, как русые пряди падают на земляной пол, как они вьются, теряя форму, как становятся чужими. Когда она закончила, я провела ладонью по голове и почувствовала жёсткий, колючий ёжик.

— Ну вот, — сказала Нюра, оглядывая меня. — Теперь ты у нас паренёк. Погоди, я тебе одёжку дам.

Она вытащила из сундука серые портки, холщовую рубаху, драный зипун и видавшие виды сапоги — стоптанные, в заплатках, но ещё крепкие.

Они были великоваты, но я натянула их, подпоясалась верёвкой и посмотрела на себя в мутное окошко. Из стекла на меня глядел тощий, чумазый парнишка с колючими глазами и торчащими ушами.

— Сойдёт, — сказала Нюра. — Примелькаешься.

Она подошла к комоду, достала кошель и отсчитала десять медяков — маленьких, потёртых, с неразличимым гербом.

— Вот, всё, что есть, девонька. Бери. В дороге пригодится.

— Нюра… — начала я, чувствуя, как в горле застревает ком.

— Цыц, — оборвала она. — Не реви. Не бабье дело сейчас слёзы лить. Ты теперь парень. А парни не плачут.

Она перекрестила меня, прикоснулась сухими пальцами к моему лбу и прошептала что-то — то ли молитву, то ли заговор.

— Ступай, — сказала она, открывая дверь в ночь. — Кирюха тебя до землянки доведёт, там и заночуешь. А завтра, чуть свет, выходите на тракт. Там до города рукой подать — версты три, не больше.

— Я запомню, — сказала я. — Я вернусь и верну тебе эти деньги.

— Не надо, — усмехнулась Нюра. — Ты главное — вернись сама.

И я шагнула в темноту.

Лес встретил меня тишиной и холодом. Кирюха шёл впереди, бесшумно ступая босыми ногами по мокрой тропе, и я шла за ним, чувствуя, как чужая одежда трёт кожу, как ветер холодит обритую голову, как в груди бьётся странное, пугающее и пьянящее чувство.

Я была одна. Без имени, без денег, без прошлого.

Впереди — только ночь и тракт. А за ними — город, в котором я должна была начать всё сначала.

И, как ни странно, впервые за весь этот безумный вечер я почувствовала почти… счастье.

Глава 7

Я проснулась от того, что стало холодно. Холод пробирался сквозь щели в землянке, сквозь драный зипун, сквозь солому, на которой мы спали. Но в груди горело странное, тёплое чувство — я выспалась. Впервые за сутки я спала по-настоящему, без кошмаров, без тревоги, без ощущения, что я чужая в этом мире.

Кирюха уже возился у очага, раздувая угли. Он обернулся, увидел, что я открыла глаза, и широко улыбнулся — щербато, по-детски.

— А вы, барышня… то бишь, Мишка, — поправился он, — спите как убитая. Я уж думал, вы до обеда проваляетесь.

— Мишка? — хрипло переспросила я, садясь и проводя рукой по колючей голове.

— Ну да, — Кирюха пожал плечами. — Нюра сказала, вас теперь Михаилом звать. А то Арина — оно по-бабьи, сразу спалитесь.

Я усмехнулась. Михаил — звучит почти солидно.

— Ладно, Мишка так Мишка. Есть чего пожевать?

Кирюха протянул мне краюху хлеба и кусок сала, завёрнутый в тряпицу. Я ела жадно, почти не жуя, и чувствовала, как силы возвращаются в тело. С каждым глотком воздуха, с каждым куском еды я становилась увереннее. Я справлюсь. Я должна справиться.

Мы выбрались из землянки, когда солнце уже поднялось над лесом, разгоняя туман. Воздух был свежий, звонкий, пахло сосной и утренней росой. Где-то вдалеке пела птица, и от этого пения на душе становилось легко и тревожно одновременно.

— Тракт там, — Кирюха махнул рукой на восток. — Верста, не больше. А там, глядишь, кто подвезёт.

Мы вышли на тракт, когда солнце уже припекало плечи. Дорога была пустынной — только пыль, прибитая ночной росой, да следы колёс. Я уже начала думать, что придётся топать пешком всю дорогу, когда сзади послышался цокот копыт и скрип колёс.

Почтовая карета: старая, обшарпанная, но на ходу. Кучер — мужик лет пятидесяти с прокуренными усами и добрыми, уставшими глазами — притормозил, оглядывая нас с Кирюхой.

— Куда путь держите, огольцы? — спросил он, сплёвывая шелуху от семечек.

— В город, дядька, — бойко ответил Кирюха. — На заработки. У нас мамка заболела, лечить надо.

Я мысленно похвалила паренька. Легенду он сочинил на ходу, и звучало очень убедительно.

Кучер покряхтел, почесал бороду и махнул рукой:

— Залазьте на козлы. Местов нет, но на козлах потерпите. Довезу до города, там сами разберётесь.

Я не заставила просить дважды. Мы с Кирюхой забрались на козлы, я пристроилась рядом с кучером, вцепившись в поручень, и карета тронулась.

Ехали молча. Ветер бил в лицо, раздувал рубаху, и я чувствовала себя почти свободной. Почти счастливой. Дорога петляла между полей, где уже колосилась рожь, и на душе было так спокойно, как не было давно.

Неожиданно мимо нас с рёвом и треском пронеслась машина.

Я подскочила на месте, едва не свалившись с козел. Сердце пропустило удар. Машина?! Настоящий автомобиль?! Он был чёрным, лакированным, с огромными спицованными колёсами и медной фарой, которая блестела на солнце. Он пронёсся мимо нас, обдав пылью и запахом бензина, а затем умчался вперёд, подпрыгивая на ухабах.

— Машина? — выдохнула я, глядя вслед удаляющемуся экипажу. — У вас тут есть машины?!

— Да, барины гоняют, — проворчал кучер, дёргая вожжи. — Житья от них нет, только лошадей пугают. Дымят, тарахтят, а проку — чуть что, и встали колом. А лошадка — она верная, она не подведёт.

Я слушала его вполуха, но мысли мои были уже там, впереди, вместе с этим чёрным чудом техники. Машины! Если здесь есть машины, значит, этот мир не такой уж отсталый. Значит, здесь есть прогресс, технологии, электричество. Может быть, даже заводы. Может быть, я смогу найти себя здесь быстрее, чем думала.

Мы въехали в город, когда колокола на соборе пробили полдень. Кучер высадил нас недалеко от центральной площади — шумной, многолюдной, с лавками, торговыми рядами и вывесками, которые пестрели надписями.

— Спасибо, дядька! — крикнул Кирюха, а я поклонилась кучеру, чувствуя искреннюю благодарность.

— Бывайте, огольцы, — махнул он рукой и тронул лошадей.

Мы пошли по площади, глазея по сторонам. Я ловила на себе взгляды — но не тревожные, а равнодушные. Никто не всматривался в лицо оборванного мальчишки. Я была невидимкой. И это было прекрасно.

А потом я увидела её. Чёрную, лакированную, с медной фарой. Ту самую машину, что обогнала нас на тракте. Она стояла на углу улицы, и вокруг неё суетился мужчина в кепке и засаленном комбинезоне — шофёр. Он копался в моторе, что-то бормотал, пинал колесо и разводил руками.

Рядом с ним, прислонившись к стене, стоял молодой человек в дорогом костюме — светлый сюртук, белоснежная рубашка, отутюженные брюки. Он держал в руках трубку и с лёгкой усмешкой наблюдал за мучениями шофёра. Видимо, хозяин.

Я не выдержала. Любопытство пересилило осторожность. Я подошла ближе, чувствуя, как сердце колотится от волнения. Машина. Настоящая машина. Я стояла рядом с ней, вдыхала запах бензина и горячего металла и чувствовала, как по телу разливается странное возбуждение.

— Знаешь, почему встал-то? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал по-мальчишески грубо.

Шофёр обернулся. Лицо у него было красное, потное, злое.

— А тебе чего, оглоед? — рявкнул он. — Шёл бы отсюда, пока цел! Не видишь — люди делом заняты!

Я не обиделась. Я шагнула вперёд, обогнула его и заглянула под капот.

Карбюратор. Старый, механический, но принцип я знала. Я провела рукой по патрубкам, нащупала ослабший хомут, проверила подачу топлива. Всё было просто. До смешного просто.

— Засорилась жиклёрная игла, — сказала я, не оборачиваясь. — И хомут ослаб. Воздух подсасывает.

Шофёр замер с открытым ртом.

— Чего? — переспросил он растерянно.

Я уже не слушала. Я поковырялась в моторе, подтянула хомут, продула жиклёр — грязь вылетела чёрной струйкой. Я вытерла руки о штаны и обернулась к шофёру.

— Теперь заводи, — сказала я.

Шофёр смотрел на меня так, будто я вырастила вторую голову. Но он сел за руль, покрутил рукоятку, и — о чудо! — мотор чихнул, кашлянул и затарахтел ровно, уверенно.

Лицо шофёра вытянулось от изумления.

— Ну, ё-моё… — выдохнул он. — А ты, парень, и впрямь толк знаешь! Откуда?

— По книжкам учился, — усмехнулась я, отряхивая руки.

И только тут я заметила, что молодой человек в дорогом костюме больше не смотрит на машину. Он смотрит на меня: в упор, с интересом.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, и в глазах его — серых, холодных, но с искоркой любопытства — читалось что-то особенное, от чего по спине пробежал неприятный холодок.

Он видел всё, что здесь сейчас произошло.

И его взгляд говорил: «А ты, мальчик, не так прост, как кажешься».

Глава 8

Я стояла и смотрела на этого щёголя: на его руки — тонкие, но уверенные, на красивое благородное лицо с ямочкой на подбородке и мое сердце ухнуло куда-то вниз. Боже, ну зачем я во все это влезла? Зачем я вообще подошла к этой машине? Я должна молча прятаться и быть незаметной. А вместо этого я выпендрилась перед шофером, как последняя дурында.

— Значит, книжки, — сказал он. Голос у него был низкий, спокойный, и от этого спокойствия мне стало не по себе. — Забавно. В нашей губернии, знаешь ли, книжек про устройство автомобилей днем с огнем не сыщешь.

— Ну, так я не из вашей губернии, — буркнула я, стараясь, чтобы голос звучал грубее.

— А откуда же?

— Из дальних краёв. Там и книги есть, и люди поумнее будут.

Он хмыкнул — не обиженно, а скорее одобрительно, спрятал трубку в карман, отлепился от стены и подошел ближе.

— Слушай, парень. У меня есть к тебе предложение.

— Какое?

— У меня в усадьбе стоит еще одна машина. Новее этой. Местные умельцы с ней уже месяц бьются — никак. Из столицы механика жду, но он задерживается. Если ты сможешь на нее взглянуть, то я хорошо заплачу.

— А если не смогу?

— Тогда я хотя бы буду знать, что и здесь умельцев нет. Рискнешь?

— Только с братом, — сказала я, кивнув на Кирюху, который стоял в стороне и таращился на машину с разинутым ртом.

— Договорились. Забирайтесь.

Он открыл дверцу автомобиля — плавно, с легким поклоном, как перед дамой. И я вдруг поймала себя на мысли, что смотрит он не просто на меня, а сквозь меня, будто пытается разгадать загадку.

Я забралась на сиденье. Настоящая кожа, пахнущая дорого и чуть-чуть пылью. Кирюха плюхнулся рядом, вцепился в сиденье и замер с открытым ртом. Шофер сел за руль, барин — напротив нас, достал новую папиросу и закурил, глядя в окно.

Мы поехали.

Город мелькал за окнами: каменные особняки, лавки, прохожие в картузах и шляпках, бабы с корзинами, гимназисты в форме. Все это было похоже на театральную декорацию. Я ехала в настоящей машине, в начале двадцатого века, в одежде мальчишки, с двенадцатилетним беспризорником под боком — и чувствовала, как внутри поднимается странная, почти запретная радость.

Кареты — это прошлое. Машины — это будущее. И я оказалась здесь, чтобы подтолкнуть его.

Усадьба появилась внезапно. Мы выехали из города, проехали березовую рощу, и вдруг за поворотом открылся вид: парк, пруд, белокаменный дом с колоннами, широкая подъездная аллея. Все это выглядело величественно, красиво и… очень дорого.

Я смотрела на усадьбу и подумала: «Боже, в какой же сказке я оказалась?»

Но настоящая сказка ждала меня впереди.

Гараж.

Он стоял отдельно от дома, чуть в стороне, за чугунными воротами. Барин открыл их сам — ключом, который достал из кармана. И когда створки распахнулись, я забыла, как дышать.

Внутри было светло. Огромные окна, электрические лампы под потолком — электрические! — и каменный пол. А посередине, как экспонат в музее, стоял автомобиль.

Он был другого цвета — темно-синий, с блестящими никелированными деталями, с длинным капотом и большими фарами. Рядом с ним валялись ключи, тряпки, пустые масляные банки, какие-то железки. Запах бензина и масла смешивался с запахом старого дерева и пыли. И это был самый прекрасный запах в мире.

— Вот, — сказал барин, останавливаясь рядом со мной. — Мерседес. 1908 год. Заводская новинка. Механики из города говорят, что у него душа умерла. А я говорю — его просто никто не пробовал лечить как следует.

Я медленно обошла машину. Провела рукой по капоту. Заглянула под шасси. Черт, я не была профессиональным механиком, но я выросла в гараже отца, который собирал старые автомобили. Я знала их. Я чувствовала их.

— Ну? — спросил барин.

— Карбюратор забит, — сказала я, наклоняясь над мотором. — И проводка местами перетерлась. Я вижу еще пару проблем, но есть одна… она глубже. Ее надо искать.

Барин подошел ближе. Я чувствовала его взгляд на своем затылке, на своей обритой голове, на худых плечах. Он смотрел на меня не так, как на мальчишку. Он смотрел с любопытством. С уважением.

— Сколько тебе нужно времени? — спросил он.

— Неделя, — сказала я, выпрямляясь. — Если я не починю ее за неделю, значит, я не тот, за кого себя выдаю. И ты, барин, ничего не теряешь.

— А если починишь?

— Тогда договоримся о награде. Условия обговорим потом.

Он улыбнулся. Чуть заметно, но в этой улыбке я увидела что-то, от чего у меня похолодело внутри. Не опасность. Нет. Скорее триумф охотника, который нашел дичь.

— Твоя взяла, — сказал он, протягивая руку. — По рукам?

Я пожала его руку. Ладонь у него была сухая, твердая, и я вдруг остро ощутила, какие у меня маленькие и тонкие пальцы по сравнению с его лапищей.

— Комната для тебя и брата при гараже, — сказал он, кивая в сторону двери в торце. — Там есть кровати, печка, стол. Еду будет приносить кухарка. Инструменты — вот они, бери любые. И если тебе что-то понадобится — говори моему управляющему или вот ему, — кивнул он на шофера. — Андрей, проводи парней.

— Слушаюсь, барин, — козырнул шофер.

Барин уже пошел к выходу, но на пороге остановился и обернулся.

— Кстати, меня зовут Дмитрий Ильич, — сказал он. — Для посторонних — барин. Но раз уж мы теперь коллеги… можешь звать меня просто по имени.

— Михаил, — соврала я, глядя ему прямо в глаза.

— Приятно познакомиться, Михаил. Работай.

Он вышел, и дверь за ним закрылась.

Я выдохнула. Вытерла пот со лба. Кирюха все это время стоял молча у стены, а теперь подбежал ко мне и зашептал:

— Мишка! Ты чего! Ты ж… ты ж девка! А он — барин! Он узнает — и что тогда? Нас по этапу отправят!

— Не узнает, — сказала я твердо. — Если ты не проболтаешься. Идем, брат, смотреть на наши хоромы.

Мы пошли в комнату. Она была крошечной — печка, стол, две койки, застеленные серыми одеялами. Но здесь было чисто, сухо и, что самое главное, — никого из посторонних.

Я села на койку и уставилась в потолок.

Неделя. У меня есть неделя, чтобы починить этот автомобиль. И есть неделя, чтобы не попасться.

А барин Дмитрий Ильич… от его взгляда у меня до сих пор бежали мурашки по спине.

Кажется, я влезла в историю, из которой будет непросто выпутаться.

Глава 9

Оказавшись этой ночью в относительной безопасности каморки при гараже некоего доброго барина, я, наконец, смогла предаться своим раздумьям.

Кирюха спал на соседней койке и мирно сопел. Ко мне сон не шёл по понятным причинам: слишком много невероятного и невозможного произошло со мной, Светланой Гавриловой, с того момента, как я покинула злополучную съемочную площадку.

Вероятно, авария с мотоциклом закончилась для меня смертельным исходом, а моя душа, по какому-то странному стечению обстоятельств, оказалась в теле совсем юной девушки Арины, которая, по всей видимости, побежала топиться в омут, не выдержав измывательств мачехи и толстой сестрицы.

Что ж, предстояло разобраться, что делать дальше со всем этим, но сейчас я четко понимала, что у меня есть работа, а вернее срочный заказ, который может принести хорошие деньги, чтобы мы с Кирюхой смогли более менее устроиться в городе.

Я не заметила, как наступило утро. Гараж встретил меня запахом масла, металла и бензина — и я вдохнула этот воздух полной грудью, будто вернулась домой.

Мерседес 1908 года стоял передо мной, как огромный спящий зверь. Темно-синий, с блестящими никелированными деталями, с длинным капотом и большими фарами. Он был прекрасен, но неподвижен.

Я скинула зипун, закатала рукава рубахи и полезла под капот.

Первым делом я заменила проводку. Провода здесь были старые, с перетертой изоляцией, кое-где оголенные — чудо, что машина вообще не загорелась. Я нашла в ящиках хороший медный провод, зачистила, заизолировала, проложила заново. Руки помнили эту работу — отец учил меня делать все аккуратно, на совесть.

Потом я взялась за карбюратор. Разобрала, прочистила каждое отверстие, продула жиклеры. Собрала обратно, проверила подачу топлива. В баке оказалась грязь и вода — пришлось сливать, промывать, заливать свежее топливо из канистры, которую я нашла в углу гаража.

К обеду машина уже подавала признаки жизни. Мотор чихал, кашлял, но не заводился. Я сидела на корточках перед радиатором, вытирала пот со лба и думала.

— Ну что, Мишка? — спросил Кирюха, который все это время крутился рядом, подавал инструменты и смотрел на меня с благоговением. — Скоро поедет?

— Не совсем, — сказала я, вставая и потягиваясь. Спина болела с непривычки, шея затекла, ладони саднили от масла. — Мелкое я починила. Теперь осталась главная проблема. Там внутри, в блоке, есть одна деталь… распределительный вал. Он изношен. Без него мотор будет работать с перебоями, а потом и вовсе встанет.

— И чего? Надо новый?

— Надо. Но такого здесь не купишь. Придется делать.

Кирюха округлил глаза.

— Делать? Самому? Мишка, ты чего? Ты ж не кузнец!

— А вот и не угадал, — усмехнулась я. — В нашем краю меня отец и слесарному делу учил, и токарному. Здесь, в гараже, есть станок. Я видела. Старый, но рабочий. Если найти подходящий металл, я смогу выточить нужную деталь.

Кирюха почесал затылок.

— Ну ты даешь, Мишка. А я, может, в город схожу пока? А то сидеть без дела — с ума сойду.

— Иди, — махнула я рукой. — Только осторожно. Не болтай лишнего. И возвращайся к вечеру.

— Добре! — крикнул он уже на бегу и выскочил из гаража.

Я осталась одна. Подошла к станку — допотопному токарному агрегату с ременным приводом и чугунной станиной. Провела рукой по холодному металлу. Да, здесь можно было работать. Если найти хорошую заготовку.

Я уже начала разбирать двигатель дальше, когда услышала шаги. Кирюха вернулся быстрее, чем я ожидала — запыхавшийся, красный, с горящими глазами.

— Мишка! — выпалил он с порога. — Я Глашку встретил!

Я выпрямилась и уставилась на него.

— Глашу? Мою Глашу?

— Ну да! Она в городе, на рынке была. Я ее увидел, подошел, она меня признала. Ну и мы поболтали…

— И что она сказала? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.

Кирюха перевел дух, вытер рот рукавом и выпалил:

— Она говорит, мачеха твоя — злая баба, каких поискать! Как ты сбежала, она так осерчала, что всю прислугу перетрясла. Глашку, правда, не тронули, побоялись. Но объявили, что ты больна и уехала лечиться к родственникам в дальнюю губернию. И искать тебя не велели. Но это все вранье, конечно.