Рыцарь Вейльгарда

Глава 2: Ночной кошмар

Они не дошли до Кривого Ручья. Теодор, при всей своей выносливости, знал предел — и предел был у Изабеллы. После ночной тревоги и нескольких часов пути по труднопроходимой чащобе её шаги стали заплетаться, а плечи опустились под тяжестью не столько рюкзака, сколько накопленного напряжения. Он нашёл укрытие — не пещеру, а своего рода природную нишу под нависшей скалой, скрытую от взглядов густым покровом дикого хмеля. Место было сухое, защищённое от ветра и с единственным подходом, который легко контролировать.

Костра не разводили. Съели по горсти орехов и сушёных ягод, запили водой из фляги. Разговор не клеился. Да и не до разговоров было. Теодор устроил Изабелле подобие ложа из еловых лап, отдал свой плащ поверх её собственного.

— Спи, — сказал он коротко. — Я первую вахту...

Она хотела возразить, что так не честно, что она может постоять, но её тело предательски молило о пощаде. Она лишь кивнула, завернулась в плащ, пахнущий дымом, лесом и его запахом — кожей, сталью, чем-то неуловимо горьким — и почти мгновенно провалилась в тяжёлый сон.

Теодор сел у входа в нишу, спиной к скале, чтобы видеть подход. Меч лежал на коленях. Ночь была глухой, безлунной. Он заставлял себя бодрствовать, перебирая в уме детали: звук щелчка, тусклое свечение, направление бегства твари. Карта в голове. Расстояния. Время. Сухой, проверенный способ не думать о другом.

Но усталость была сильнее. Она подкрадывалась не волной, а тихим, ядовитым туманом, затуманивая края сознания. Веки стали тяжёлыми. Опорная спина чувствовала тепло камня, накопленное за день. И прежде чем он успел осознать это, сторожевой пост в его мозгу дал сбой.

Он не уснул. Он провалился.

Он снова в каменном мешке. Не в лесу. В Вейхендорфе. В подземельях Цитадели Ордена. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом крови, пота, страха и ладана — сладковато-приторным, пытающимся перебить смрад, но лишь делающим его ещё более тошнотворным. Сквозь стену сочится влагой. Где-то капает вода. Металлический, ритмичный звук.

Это звук его работы.

В руке — не меч. Плеть. Не та, что для лошадей, а особая, с узлами из закалённой проволоки. Она тяжело лежит в ладони, знакомая, как продолжение руки. Перед ним — человек. Лица не разглядеть. Только тень, прикованная к стене цепями. Спина представляет собой один сплошной кровавый рубец. Дышит прерывисто, со свистом.

Голос за его спиной. Гладкий, убедительный голос Наставника, брата Марка:

— Он знает, Теодор. Он знает, где спрятаны еретические свитки. Он знает имена других. Его упрямство губит души. Твоя рука — инструмент милосердия. Ты освобождаешь его от лжи. Каждый удар — ступень к истине. Во имя Пылающего Сердца.

Он поднимает руку. Мускулы сами помнят траекторию. Размах. Щёлкающий звук в воздухе. Глухой шлёпок о мокрую кожу. Тихий стон. Не крик. У этого человека уже нет сил кричать.

— Во имя Пылающего Сердца, — повторяет его собственный голос, плоский, лишённый всякой интонации. Он верит. Он должен верить. Иначе зачем всё это?

Но затем картина меняется. Человек у стены поднимает голову. И это — лицо Мастера Олафа. Мудрые, добрые глаза, теперь помутневшие от боли, смотрят на него не с ненавистью. С жалостью.

— Дитя моё, — хрипит Олаф, и кровь вытекает у него из угла рта. — Ты так стараешься... для какой лжи?

И за его спиной — не брат Марк. Тень, длинная, искажённая, с горящими угольками вместо глаз. И она смеётся. Беззвучно.

Теодор отшатывается. Плеть выпадает из его руки, превращаясь в змею, которая шипя уползает в темноту. Он хочет закричать, что это не он, что его обманули, но из его горла вырывается только хрип. А цепей на стене уже нет. Олаф падает на каменный пол, превращаясь в кучу пепла. И из пепла этого поднимаются другие тени. Десятки. Сотни. Лица мужчин, женщин, даже детей. Все, кого он... все, кого «инструмент милосердия» коснулся. Они не набрасываются. Они просто стоят. Молчат. Смотрят. Их безмолвие — страшнее любого обвинительного приговора.

И он слышит. Слышит то, что старался не слышать тогда, заглушая собственной праведной яростью: тихий плач женщины в соседней камере; скрежет зубовный старика, чью веру он пытался «очистить»; детский шёпот, спрашивающий: «Мама, почему этот человек такой злой?»; и свой собственный чужой голос, методично задающий вопросы.

Этот хор отчаяния нарастает, заполняет каменный мешок, давит на барабанные перепонки, лезет в череп, пока не остаётся один всепоглощающий звук — немой крик его собственной души, разрывающий грудь изнутри.

— ...дор.

Голос. Не из кошмара.

— Теодор.

Чистый, твёрдый, как луч света, пронзающий толщу грязной воды. Не из прошлого.

Он дёрнулся всем телом, как от удара током. Глаза открылись, но видели сначала лишь размытые пятна. Он сидел, прижавшись спиной к скале, но его тело было напряжено до дрожи, пальцы впивались в рукоять меча так, что кости белели под кожей. По его лицу, по щекам, по шее струился холодный пот, смешиваясь с... слезами? Да. Предательская влага на скулах. Он задыхался, ловя воздух короткими, прерывистыми рывками, как человек, выброшенный на берег после кораблекрушения.

Перед ним, на корточках, в полуметре, была Изабелла. Она не касалась его. Не трясла за плечо. Она просто сидела, сгорбившись в своём плаще, и смотрела на него при тусклом свете начинающегося рассвета. Её лицо было бледным от недосыпа, но абсолютно спокойным. В её глазах не было ни страха, ни брезгливости, ни даже сочувствия в его обычном, слабом понимании. Было понимание. И ожидание.

Он попытался сказать что-то. «Всё в порядке». «Просто кошмар». Пустые, шаблонные фразы, которые должны были отгородить его, вернуть стены. Но язык заплетался, губы не слушались. Вместо этого из груди вырвался глухой, сдавленный стон — звук раненого зверя.

Изабелла медленно, давая ему время отпрянуть, подняла руку. Не к его лицу. К его плечу, которое всё ещё содрогалось от остаточных спазмов. Её пальцы легли на грубую ткань его рубахи, чуть выше того места, где под ней скрывался старый шрам — память о битве, а не о пытках.

Её прикосновение было тёплым, твёрдым, реальным. Якорем.

— Это был не ты, — произнесла она тихо, но очень чётко. Каждое слово падало, как капля, в огонь его паники, заставляя её шипеть и отступать. — Тот человек, который это делал... он верил в ложь. Он служил лжи. Он мёртв.

Он смотрел на неё, всё ещё не в силах говорить, его глаза широко раскрыты, в них читалась животная боль и стыд. Столько стыда.

— Ты здесь, — продолжала она, не убирая руки. — В лесу. Со мной. Ты только что спас нас от того, что подкрадывалось ночью. Ты ведёшь нас к Кривому Ручью, чтобы помочь. Это — кто ты сейчас.

Он закрыл глаза, с силой сжав веки, пытаясь выдавить остатки видений. Голос Изабеллы пробивался сквозь наваждение, как колокол сквозь туман. «Мёртв... Тот человек мёртв...»

Дышать стало немного легче. Дрожь в плече под её ладонью начала утихать. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, потом выдох. Воздух пах мхом, хвоей и влажной землёй. Реальностью.

Он не позволил себе дрогнуть перед ней. Никогда. Он был скалой, щитом. А сейчас... он был разбит, обнажён, и она видела всё. И не отворачивалась.

Медленно, будто каждое движение давалось огромным усилием, он поднял свою руку и накрыл её ладонь, лежащую на его плече. Не чтобы убрать. Чтобы придержать. Чтобы почувствовать эту связь с настоящим, с тем, что было после всего того кошмара.

Он не сказал «спасибо». Он не сказал ничего, просто сидел, держа её руку под своей. Дышал, приходя в себя, пока серое утро не начало разливаться по лесу, разгоняя последние, самые цепкие тени ночи — и те, что снаружи, и те, что внутри.

Свет прибывал не спеша, пробираясь сквозь хвойный полог неяркими, пыльными лучами. Он не нес тепла — лишь холодную ясность. Влажная от росы паутина на хмеле заблестела, как сеть из серебряной проволоки.

Теодор первым убрал руку. Движение было осторожным, не резким, но окончательным. Контакт прервался. Он потёр ладонью лицо, смахивая остатки пота и влаги, и когда опустил руку, на его лице уже была привычная маска — чуть более измотанная, с более глубокими тенями под глазами, но узнаваемая. Стена, пусть и с новыми трещинами, была спешно восстановлена.

Он поднялся, костяшки позвонков хрустнули. Отвернулся, делая вид, что осматривает подход к их укрытию.

— Рассвело. Проверю периметр, — его голос был хриплым, но твёрдым. Деловой. — Собери вещи. Через четверть часа выходим.

Изабелла не стала ничего говорить. Не стала спрашивать «как ты себя чувствуешь» или «хочешь поговорить». Она поняла этот ритуал ещё неделями ранее. Его способ прийти в себя — действие. Любое действие. Она просто кивнула, хотя он её и не видел, и принялась сворачивать свой плащ, укладывать дневник в сумку. Её пальцы двигались спокойно, но ум лихорадочно работал.

Он просил прощения не у призраков, а у самого себя. И в этом был ключ. Это не было раскаянием перед лицом богов или закона. Это была внутренняя казнь, повторяющаяся каждую ночь. И её слова… они попали в точку. Не утешили, но обозначили границу. Между тогда и теперь. Между человеком, которым его сделали, и человеком, которым он пытался стать.

Теодор вернулся через несколько минут. Он принёс пригоршню мокрых, кисловатых лесных ягод и кореньев.

— Завтрак, — бросил он, положив их на плоский камень рядом с ней. — Вода в ручье в пятидесяти шагах вниз по склону. Чистая. Можно наполнить фляги.

Они позавтракали молча. Ягоды были терпкими, коренья горчили. Но это была еда. Реальная. Теодор ел, глядя на тропинку, что вела прочь от их ночлега. Его взгляд был сосредоточенным, аналитическим. Он уже строил маршрут в голове, рассчитывал время.

— До Кривого Ручья, если идти напрямик через старухин лес, — четыре часа, — сказал он наконец, не глядя на неё. — Но старухин лес… там грунт зыбкий. Топи. Могут быть следы.

— Следы детей? — спросила Изабелла.

— Следы всего, — мрачно ответил он. — Есть путь длиннее. По старой лесовозной дороге. На час больше. Но открыто. Риск встретить кого-то.

— Кого? — Она уже знала ответ.

— Людей. А люди сейчас чаще опаснее тварей.

Он замолчал, размышляя. Она наблюдала за ним. Видела, как его мозг взвешивает риски: топи и неведомое против открытого пространства и вероятных врагов. Это был знакомый Теодор. Но сегодня утром она видела и другое. Под этой расчётливой броней клокотала уязвимость, которую уже невозможно было игнорировать. Ни для неё, ни, что важнее, для него самого.

— Идём через лес, — решительно сказала она.

Он медленно повернул к ней голову, удивлённо приподняв бровь.

— Топи. И «симптомы», как ты говоришь. Тварь прошлой ночи могла быть оттуда.

— Именно поэтому, — она встретила его взгляд. — Если там что-то происходит, если это связано с пропажей детей… нам нужны не просто их найти или не найти. Нам нужно понять что. Это уже не просто контракт, Теодор. Ты сам это видишь.

Он смотрел на неё долго. Искал в её глазах следы страха, иррационального порыва. Не находил. Находил только холодную решимость. Решимость учёного, столкнувшегося с неизвестным феноменом. И что-то ещё. Доверие к нему. Уверенность, что даже через топь, даже через кошмар, он её проведёт.

Он отвернулся, резко поднялся.

— Через лес, значит. Но ты делаешь всё, как я скажу. Каждый шаг. Поняла?

— Поняла.

Сборы заняли ещё несколько минут. Перед тем как двинуться в путь, Теодор замер на мгновение, глядя на то место, где он сидел ночью. На земле, помятой его телом. Он сделал глубокий вдох, будто пытался вдохнуть в себя этот рассвет, этот холодный, чистый воздух, вытесняя остатки подвальной смрадности.

— Изабелла, — сказал он, всё ещё не глядя на неё.

— Да?

— Спасибо. За то, что разбудила.

Он не сказал «за то, что была там». Не сказал «за то, что поняла». Просто — «разбудила». От кошмара. От прошлого. Вернула в настоящее.

Она ничего не ответила. Просто поправила ремень сумки на плече.

Он шагнул первым, раздвигая лиану хмеля, и исчез в серо-зелёном полумраке утра. Изабелла последовала за ним, ступая точно в его следы. Дорога впереди вела в чащу, в топи, к тайне Кривого Ручья. Но сейчас, в этот хрупкий момент после бури, важнее была дорога, которую они только что прошли здесь, у скалы. Дорога от безмолвного крика в темноте к тихому признанию на рассвете.

Глава 3: Контракт на гримвольфа

Старухин лес не хотел, чтобы через него проходили. Это чувствовалось сразу, с первых же шагов под сомкнувшийся, как погребальный свод, полог вековых елей и скрюченных, больных ольх. Воздух здесь не просто пах сыростью и гнилью — он был ею. Густой, вязкой, сладковато-тошнотворной. Он облеплял кожу, застревал в горле, заставляя дышать мелкими, неглубокими глотками.

Теодор шёл первым, выбирая путь с инстинктивной осторожностью зверя, чуявшего капкан. Он не ступал на мох, отливающий неестественным сизым цветом, обходил корни, с которых сочилась липкая, напоминающая смолу субстанция. Его взгляд непрерывно сканировал не только пространство, но и саму материю вокруг: форму листьев, цвет коры, узор на почве.

— Здесь, — он приостановился, указывая подбородком на землю у подножия огромного пня. Пень был черным, как обугленное мясо, и из его трещин пузырилась та же сизая слизь. А рядом, в грязи, отпечатался след. Не волчий, не медвежий. Коготь с тремя пальцами, неестественно длинными и искривлёнными, будто их вывернули, а затем заморозили в мучительном изгибе. Земля вокруг следа была не просто примятой — она казалась выжженной, рассыпающейся серой пылью.

— Гримвольф, — без эмоций констатировал Теодор. — Свежий. Часа три, не больше.

— Коготь… искажает то, к чему прикасается? — Изабелла присела на корточки, не касаясь земли, и внимательно изучила отпечаток. В её глазах горел не страх, а холодный аналитический огонь. Она достала дневник и быстрым штрихом сделала зарисовку.

— Разлагает. Или заставляет забыть о связях, скрепляющих материю, — сказал он, глядя на пень.

— Видишь? Древесина не гниёт естественно. Она распадается на прах, минуя стадию тления. Это не болезнь. Это… разрушение.

Они двинулись дальше, следы вели их вглубь, к самым топким местам. С каждым шагом лес менялся, искажался. Вот ствол березы, закрученный в неестественную спираль, будто гигантская рука поиграла им, как лентой. Вот группа мухоморов, выросших в идеальной геометрической сетке, их шляпки испещрены не случайными белыми точками, а чёткими, повторяющимися рунами, от которых слезились глаза. Воздух начал звенеть — не звуком, а давлением в ушах, тонким, высоким писком, стоящим на грани слышимого.

Теодор чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Это был не страх перед конкретной тварью, а глубинное, инстинктивное отвращение к тому, что происходило с миром. Его реальность, всегда построенная на твёрдых законах — законе клинка, законе веры, законе физики, — здесь давала трещину. Изабелла шла за ним, её дыхание участилось, но шаг оставался твёрдым. Она записывала всё: и спираль дерева, и руны на грибах, и частоту того самого писка.

— Это не просто следствие войны, — прошептала она, больше для себя. — Это активное… внедрение. Иной логики. Хаоса, который маскируется под порядок, но порядок больной, вывернутый. Гримвольф — не его источник. Он продукт. Носитель. Как та светящаяся слизь вчера.

Теодор не ответил. Он замер, резко подняв руку. Впереди, в полумраке меж стволов, виднелась полоса более яркого света — край леса. Но между ними и этой полосой лежало то, что когда-то, должно быть, было лесным озерцом или старицей реки. Теперь это было болотце, покрытое маслянистой, переливающейся всеми цветами гнили плёнкой. Над ним стоял туман странного, лилового оттенка. И в тумане том медленно плавали огоньки — такие же, как вчерашние, но их были десятки. Они пульсировали в такт писку в ушах.

— Обходить, — тихо, но чётко сказал Теодор. — Ни шага на эту почву.

— Но следы… — начала Изабелла.

— Ведут прямо туда, — он кивнул в сторону топи. — Значит, он может там ходить. Или ему всё равно. Нам — нет.

Они стали обходить топь по краю, где корни деревьев, словно скрюченные пальцы утопающих, цеплялись за твёрдую землю. Идти приходилось медленно, почти на ощупь. Теодор шёл, непрерывно проверяя опору под ногами древком копья, которое нёс в левой руке. Правая всегда была свободна для меча. Напряжение росло. Писк в ушах усиливался, начинало слегка подташнивать.

Изабелла вдруг резко остановилась, схватившись за ствол.

— Теодор. Смотри.

Он обернулся. Она указывала на одно из «светлячков», что отделилось от общей массы и медленно плыло к ним, следуя за их движением по краю. При ближайшем рассмотрении это была не просто светящаяся точка. Это был маленький, студенистый шарик, из которого тянулись тонкие, похожие на щупальца нити. И в его прозрачном теле плавало… глазное яблоко, человеческое, с синей радужкой и расширенным от ужаса зрачком.

— Часть наблюдателя, — сдавленно прошептала Изабелла. — Они не просто светятся. Они смотрят.

Теодор почувствовал ледяной холод у самого основания черепа. Он не раздумывал. Быстрым, резким движением он снял с пояса пращу, вложил округлый речной камень и, сделав короткий размах, метнул. Камень со свистом рассеял лиловый туман и насквозь прошил студенистый шарик. Тот лопнул беззвучно, брызнув сгустком тусклого света и слизи. Глаз упал в трясину и медленно пошёл ко дну.

На миг воцарилась тишина. Писк прекратился. Все светящиеся точки замерли, а затем, как по команде, дружно рванули вглубь топи, прочь от них, растворяясь в лиловой мгле.

Тишина стала ещё страшнее.

— Бежим, — хрипло сказал Теодор. — Сейчас. Прямо через чащу. Не оглядываясь.

Они уже не выбирали путь. Они ломались сквозь хворост, царапаясь о ветки, спотыкаясь о корни, но не останавливаясь. Позади, из глубины топи, донёсся долгий, тоскливый, полный неподдельной ярости вой. Не волчий. Не звериный. Это был звук ломающейся, извращённой плоти и костей. Голос гримвольфа, потерявшего свои глаза.

Они вывалились на опушку, как выброшенные штормом на берег, спустя десять минут безумной скачки. Перед ними расстилались поля, а вдали, в дымке, виднелись крыши и дымок из труб. Кривой Ручей.

Теодор, опираясь на колени, тяжело дышал. Не от усталости — от выброса адреналина и того мерзкого давления, что наконец-то отпустило его голову. Изабелла стояла рядом, бледная, но собранная. Она смотрела не на деревню, а назад, в сизую мглу леса, из которого они только что вырвались.

— Он знал, что мы здесь, — тихо сказала она. — Он использовал этих… «смотрящих». Чтобы наблюдать. Это не животное, Теодор. Это тактика.

— Всё хуже, — выпрямился он, с ненавистью отряхивая с плаща липкую паутину. — Деревня впереди. И теперь мы точно знаем, что их беда не ушла в трясину. Она на них охотится. Умно.

Он посмотрел на её лицо, увидел в нём ту же леденящую решимость, что и в своём собственном сердце. Контракт на гримвольфа только что перестал быть простым заданием. Это стало сражением на самой границе реальности.

— Готовься, — сказал Теодор, вынимая меч и проверяя крепление ремня на рукояти. — В Кривом Ручье нас ждёт не просто староста. Там ждёт поле боя.

Кривой Ручей оказался не деревней, а большим, умирающим селом. Заборы стояли покосившиеся, в некоторых дворах виднелся неубранный с прошлого года хворост, а воздух, хоть и свободный от сладковатой лесной гнили, был тяжёл другим — страхом. Он висел плотной пеленой: в слишком быстро захлопывающихся ставнях, в пустых взглядах женщин у колодца, в воющих на цепи тощих псах, которые, завидев чужаков, не лаяли, а жались к земле, поджимая хвосты.

Их встретили не сразу. Сперва за ними просто наблюдали из-за углов и щелей в заборах. Теодор шёл посередине единственной улицы, демонстративно не пряча меч, но и не выставляя его напоказ. Его осанка, прямые плечи и холодный, оценивающий взгляд кричали: «Военный. Опытный. Не бандит». Изабелла шла чуть сзади, её внимание было приковано к деталям: сломанная ловушка на волка у калитки с неестественно скрученной пружиной, подвявший на корню куст бузины, чьи ягоды почернели и сморщились, будто их высушило за ночь.

Старосту нашли в самой большой, но оттого не менее обветшалой избе у заглохшей кузни. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, изъеденным не годами, а постоянным ужасом, вышел на крыльцо, заслышав шаги. Он не протянул руку, лишь судорожно обхватил свои локти, будто мёрз.

— Уходите, — прохрипел он, прежде чем они успели раскрыть рот. — Ничего у нас нет. Ни еды, ни денег. И чумы здесь нет. Всё чисто.

— Мы не из Ордена, — чётко и громко сказал Теодор, чтобы слышали и те, кто притаился в соседних домах. — Мы не ищем чуму. Мы ищем зверя. Того, что режет скот и пугает людей. Гримвольфа.

Слово подействовало, как удар хлыста. В окнах мелькнули испуганные лица. Староста побледнел ещё больше.

— Не знаю я никакого… Ничего мы не звали. Сами справимся.

— Дети, — тихо, но так же чётко сказала Изабелла, делая шаг вперёд. Её голос, образованный и твёрдый, контрастировал с хриплым шёпотом старосты. — Трое, как нам сказали на дороге. Пропали за последнюю неделю. Мальчик и две девочки. Вы их ищете?

Староста заколебался. В его глазах шла борьба: страх перед тварью против страха перед ответственностью, против стыда.

— Ищем… — он сдался, плечи его обвисли. — Но не находим. И скотина… осталась вчера в загоне одна тёлка. Утром… утром она была как эта. — Он мотнул головой в сторону загона.

Теодор первым подошёл к изгороди. Изабелла, преодолевая спазм брезгливости, последовала за ним. Телка лежала на боку. Она не была растерзана. Она выглядела так, будто её… разобрали. Шкура была цела, но под ней угадывалась неестественная, геометрически неправильная форма костей, будто скелет сложили заново, не глядя на схему. Глаза животного были открыты и полны не животного ужаса, а какой-то леденящей, осознанной пустоты. И самое страшное — от тела не шёл запах смерти. Шёл запах старой пыли, сухого пергамента и озона, как после удара молнии.

— Оно не ест, — пробормотал Теодор, вглядываясь. — Оно… переделывает. В своё подобие. — Он вспомнил следы, превращавшие землю в прах, скрученные деревья.

— Дети… — начала Изабелла, и голос её дрогнул.

— Могут быть ещё живы, — резко оборвал её Теодор, не давая развиться панике — и в ней, и в окруживших их мужиках. — Если оно не убивает сразу. Если ему нужны… живые материалы.

Он повернулся к старосте.

— Где они пропали? Покажи все места.

Расследование было быстрым и мрачным. Места пропажи детей образовывали почти идеальный треугольник на окраинах села, упирающийся одним углом в опушку Старухина леса. Последней пропала девочка лет восьми — Арин. Она пошла за водой к ручью, что протекал как раз по границе с лесом. Её маленькое ведёрко нашли перевёрнутым. А земля вокруг… была усеяна теми же сизыми, пыльными пятнами, что и в лесу.

— Оно заманивает, — сказала Изабелла, осматривая место. Она указала на кусты. — Смотри, ветки сломаны не внутрь, к лесу, а наружу. Будто она сначала зашла туда, а потом побежала обратно. Но не успела.

Теодор уже изучал саму опушку. Его взгляд упал на странный предмет, засыпанный листьями у корня сосны. Он наклонился и поднял его кончиком меча. Это была кукла. Тряпичная, самодельная. Но одна её половина — та, что, видимо, упала в сизое пятно — была не просто грязной. Ткань и набивка рассыпались, превратившись в тот же сухой, безжизненный прах, обнажив скрюченные, почерневшие прутики-кости. Кукла смотрела на мир одним стеклянным глазом-бусиной, второй впадиной, полной пыли.

В этот момент с другой стороны деревни раздался душераздирающий крик. Женский. Полный такого отчаяния, что кровь стыла в жилах.

Теодор и Изабелла переглянулись и, не сговариваясь, бросились на звук.

Крик шёл из полуразвалившегося сарая на отшибе. У входа, обхватив голову руками, билась в истерике молодая женщина. Вокруг столпились перепуганные соседи.

— Там… там он! В углу! Он смотрит! — завывала она.

Теодор грубо отодвинул толпу, встал в дверном проёме, заслонив Изабеллу. Внутри было темно, пахло сеном и чем-то едким, химическим. Свет из двери выхватывал груду старого хлама. И… в дальнем углу, там, где сходились две стены, тень лежала неправильно. Она была не просто густой. Она была плотной. И в её глубине светились две точки. Не глаза. Слишком яркие, слишком геометрически правильные, как капли расплавленного свинца.