Там, где наши не теряют своих. Книга вторая

Глава 2

Будильник ворвался в тишину чужим, резким звоном — металлическим, настырным, как сверло, вгрызающееся в ухо. Санёк выключил его на втором писке. Не вставая. Просто протянул руку, нащупал холодный пластик корпуса, придавил кнопку — раз, и всё. Звук оборвался, но эхо ещё секунду дрожало в воздухе, растворяясь в утреннем полумраке. Тишина вернулась, но уже не та, что была раньше. Она стала другой — натянутой, как струна перед тем, как лопнуть.

Он лежал ещё несколько секунд, глядя в побелевший от времени потолок. Старые трещины, похожие на карту рек, тянулись от угла к углу. Он знал каждую из них — знакомую, как линии на своей ладони. Потом рывком сбросил с себя одеяло и упал на пол. Пятнадцать отжиманий. С хрустом, со злостью, как будто бетон был в чём-то виноват. Ладони привычно упирались в холодную плитку, локти сгибались под прямым углом, дыхание вырывалось с присвистом. Мышцы ещё помнили ту жизнь — беговые кроссы по утрам, турник в школьном дворе, вечерние тренировки до седьмого пота. Сейчас от той жизни остались только мышцы и привычка. Всё остальное сгорело вместе с городом. Он считал про себя — не чтобы не сбиться, а чтобы не думать. Пятнадцать. Последнее усилие, последний выдох, и он замер на секунду, уткнувшись лбом в пол. Холодный. Твёрдый. Настоящий.

Все остальные ещё лежали. Никитос на своей раскладушке тихо продолжал храпеть. Мерно, расслабленно, как человек, которому сны снятся только хорошие. Его лицо во сне казалось почти безмятежным — без той вечной настороженности, которая появлялась, едва он открывал глаза. Во сне он был прежним — тем Никитосом, который умел смеяться до колик в животе, разводить руками, когда не находил слов, и всегда находил выход из любой ситуации. Санёк смотрел на него и не понимал, как можно спать так спокойно, зная, что там, за забором, круги нарезают улыбающиеся твари, а где-то совсем рядом, в доме напротив, живёт мутировавший врач. Но Никитос спал. И это было его суперсилой. Способностью отключаться от мира, когда мир становился слишком тяжёлым.

Арсений уткнулся носом в плечо Алисы и пытался доспать эти жалкие минуты — последние перед тем, как будильник разбудит не только Санька, но и всех остальных. Алиса не двигалась. Только рукой придержала его за талию — не пускала, мол, ещё рано. Её пальцы лежали на его боку спокойно и уверенно. Как будто у них не апокалипсис, а просто субботнее утро, и можно было поспать ещё час. Санёк отвернулся, чтобы не смотреть. Не потому, что это было неприятно. А потому что больно. Напоминало о том, чего у него не было и, наверное, уже не будет. О ком-то, кто мог бы придерживать его за талию по утрам.

Он встал, отряхнул руки и пошёл умываться. Холодная вода из ведра — колкая, как иголки. Она отрезвляла лучше любого кофе. Он плеснул на лицо, растёр глаза, провёл мокрыми пальцами по волосам. В зеркале на стене — старом, помутневшем, с трещиной по диагонали — отразился парень. Взрослый. Уставший. С глазами, которые видели слишком много. Губы сжаты в тонкую линию. Под глазами — синяки. Не от ударов — от бессонницы. Он не спал уже третью ночь. Точнее, спал, но просыпался каждый раз от любого шороха. А шорохов было много. Дом старой постройки. Мыши бегают за стеной. Ветер завывает в щелях. И кажется всегда — не одни ли мы в этом доме? Не пришли ли за нами?

Санёк посмотрел на свои руки. Пальцы — в мелких мозолях, на костяшках — старые шрамы. Результат падений с велосипеда в детстве. Или с крыши гаража. Или ударов о землю, когда он учился паркуру. Всё это было в прошлой жизни. Сейчас шрамы были другими — от осколков, от ножа, от случайных цепляний о ржавую арматуру. Он сжал кулаки, разжал. Посмотрел на спящих. На Никитоса. На Арсения с Алисой. И резко, сказал:

— Подъём! — гаркнул Санёк так, что голос отскочил от стен и заметался по комнате, вырывая остатки сна из каждого угла. Он принялся расталкивать боевой отряд — без церемоний, без жалости, как заправский сержант, которому надоело ждать.

— Изверг ты, — донеслось с ближайшей раскладушки. Никитос даже глаз не открыл, но голос уже был — сонный, тягучий, как патока. И улыбка на лице. Вот чёрт. Улыбался он даже когда ругался. Зараза.

— И демон, — вторил Арсений, уткнувшись носом в подушку. Голос — глухой, придавленный. — И сатана в одном лице. Трижды проклятый.

— Встаём, встаём, — Санёк хлопнул в ладоши. Громко, резко, как выстрел. — У нас ещё зарядка по расписанию. А расписание — святое.

— Санёк, — Арсений приподнял голову ровно настолько, чтобы один глаз мог смотреть на обидчика, — а хоть раз можно без зарядки? Хоть раз? Ну, в честь конца света? Или начала? Не важно.

— Товарищ командир! — Санёк выпрямился, приосанился, втянул живот. Выглядело это комично до невозможности: спортивные штаны с пузырями на коленях, растянутая футболка с надписью «I LIKE NY» — кто и зачем притащил эту футболку в апокалипсис, никто уже не помнил, — но вид у него был почти торжественный, как у генерала перед парадом. — Ваши слова тут не имеют никакой силы. Дед, то есть Алексей Александрович, поставил меня главным по зарядке. И все командиры с их подразделениями попадают под мою команду. Так что подъём.

Он стоял с улыбкой до ушей. Довольный. Предвкушающий. Ему нравилось это утреннее представление — единственное время дня, когда можно было забыть про улыбающихся тварей за забором, про мёртвый город и просто быть дураком. Нормальным дураком, как в прошлой жизни.

— Санёк, — подал голос Никитос, не открывая глаз. Голос всё ещё был сонным, но в нём уже прорезалась хитринка, как у кота, который притворяется спящим, чтобы не идти на кухню. — Ты сейчас главный по зарядке или по раздаче люлей?

— По зарядке.

— Ну и заряжай тихо. Дай ещё две минуты.

— Нет.

— Зверь.

— Волк, — поправил Санёк, поправляя несуществующий воротник. — Одинокий волк. Гордый. Свободный.

— Волки стаями живут, — буркнул Арсений в подушку. — Ты одинокий шакал. Шакалы, кстати, тоже стаями. Но у них хотя бы чувство юмора есть.

В котельной повисла пауза. На секунду — всего на секунду — стало тихо так, что слышно было, как за стеной скребётся мышь. Потом Никитос фыркнул. Потом засмеялся Санёк — не удержался, сбил весь свой пафос, и смех его покатился по комнате, ломая тишину, как лёд весной. Они не смеялись так уже давно. Смех был редким гостем здесь.

— Ладно, шакал так шакал, — сказал Санёк, вытирая выступившие слёзы. — Но шакал, который сделает с вами пятнадцать бёрпи, если вы не встанете через десять секунд. Время пошло.

С дивана донеслось сдавленное: «Не зря вчера уставы учил». Это Арсений наконец-то поднялся. Потянулся, раскинув руки в стороны, как птица. Хрустнул шеей — позвонки щёлкнули, как сухие ветки под ногами. Встал, поправил майку, провёл ладонью по лицу, сгоняя остатки сна.

Алиса открыла один глаз. Второй остался зажмуренным — она явно пыталась сделать вид, что её здесь нет. На лице — выражение полного нежелания участвовать в этой утренней вакханалии.

— Вы чокнутые, — сказала она. — Все трое. И ты, и ты, и ты, — она ткнула пальцем в каждого по очереди. — Чокнутые. С утра пораньше.

— Ты проспорила, — напомнил Арсений, уже стоя на ногах. — Вставай. Сегодня твоя очередь завтрак готовить.

— Я не проспорила, — Алиса села, поправила сползшую футболку, поправила волосы — это движение было таким привычным, таким живым, что на мгновение все забыли, где они находятся. — Я фиксировала результат. Это разные вещи. Это называется научный подход.

— Фиксировала она, — фыркнул Никитос, наконец-то поднимаясь с раскладушки и потягиваясь так, что хруст разнёсся по всей комнате. — Скажи прямо: проиграла в «Мортал Комбат». Просто признай.

— Джойстик лагал. Я сто раз говорила.

— На приставке не бывает лагов. Она древняя, как дед, в ней не бывает лагов.

— Бывает, когда зарядка падает! — Алиса сверкнула глазами. — Я знаю, что говорю.

Арсений вздохнул — тяжело, протяжно, как человек, который знает, что спорить с ними бесполезно.

— Вам обоим — пять бёрпи за болтовню. А ты вставай, — он посмотрел на Алису. — Я серьёзно.

— Ты не главный по зарядке, — напомнил Санёк, уперев руки в бока.

— А я — командир отряда. И я здесь главный.

— Дед сказал — по зарядке главный я.

— А дед сказал — по зарядке ты. А за дисциплину — я. И если я сказал — значит, бёрпи.

Санёк задумался. Пауза затянулась. Он переводил взгляд с Арсения на Никитоса, с Никитоса на Алису, потом обратно. Со стороны это выглядело как забавная игра в гляделки. В утреннем полумраке котельной, где пахло старым маслом и ещё чем-то неуловимо домашним, это был почти нормальный разговор. Почти как раньше. До того, как мир сломался.

Никитос с Алисой переглянулись. Молча. Потом синхронно посмотрели на командиров, застывших в позах петухов на насесте.

— Идёмте уже, — сказал Никитос, поднимаясь и натягивая старую, застиранную кофту. — А то они сейчас уставы цитировать начнут. Я это переживал один раз, второго не вынесу. У меня сердце не казённое.

— Идём, — согласилась Алиса, наконец-то вставая с дивана. — А то они так и будут стоять. До вечера. Глазея друг на друга. Как истуканы.

Арсений и Санёк переглянулись. Взгляды скрестились. На мгновение показалось, что сейчас начнётся новый раунд. Но Санёк первым сдался — улыбнулся, махнул рукой.

— Ладно, — сказал он. — Бёрпи я вам сегодня дарю. Но завтра — без вариантов.

— Какой щедрый, — буркнул Арсений, но в голосе уже не было раздражения. Только усталая благодарность. За то, что этот день начался не с тревоги, а с этого. С нормального. С почти человеческого.

Они потянулись к выходу из котельной, толкаясь в дверях, переругиваясь и смеясь. Утро начиналось. Как все утра здесь. С шуток, с толкотни, с бодрящей боли в мышцах от отжиманий, с бесконечного «встаём-встаём». И с надеждой. Незримой, хрупкой, но всё же живой. Которая, как и они сами, держалась здесь, в этом маленьком доме на окраине Фатеево, наперекор всему.

***

Все быстро умылись — холодной водой из ведра, фыркая и отплёвываясь, — сходили в туалет, натянули спортивную одежду и вышли во двор. Утро встретило их свежестью, которая в этом новом мире стала роскошью. Воздух ещё не успел прогреться, висел прохладный, влажный, с запахом росы и скошенной травы. Пахло жизнью. Настоящей. Которую они сами здесь построили.

Дед уже был на крыше. Силуэт на фоне бледного утреннего неба застыл неподвижно — как памятник самому себе. Старая, выцветшая куртка, бинокль на шее. Он смотрел в сторону леса, на восток, где небо уже начинало розоветь. Смотрел так, будто пытался разглядеть там ответы на вопросы, которые никто не решался задать вслух.

— Доложить обстановку, — голос из рации сухой, с хрипотцой. Дед не спал всю ночь. Или спал, но урывками — как всегда. Его глаза, даже на расстоянии, казались красными и воспалёнными. Но рука с рацией была твёрдой. Стальной.

— Обстановка спокойная, — Арсений поднёс рацию ко рту. Голос — чёткий, по-военному, хотя формальностей здесь никто не требовал. — Никого не замечено. Сейчас — до Евгения Петровича и обратно. Небольшой кросс. Разминка и проверка периметра. Приём.

Он говорил, а рука сама поднялась к виску. Привычка, от которой не могли отучить уже полгода. От которой не хотели отучать. Потому что она напоминала о том, что они всё ещё люди.

— Вас понял, — голос деда в динамике чуть смягчился. — С богом. Конец связи.

Четверо человек вышли из калитки. Петля всё время скрипела. Никто её не смазывал. Говорили, что так безопаснее — слышно, когда кто-то заходит. На самом деле просто забыли. Или не было масла. Или было, но его берегли для оружия.

Они побежали лёгким бегом до хутора Евгения Петровича. Ноги сами несли по укатанной тропе — широкой, плотной, с вытоптанной травой по краям. Слева — лес, старый, тёмный, с густыми кронами, сквозь которые едва пробивался свет. Справа — поле, пустое сейчас, засеянное только ветром и тишиной. Впереди — хутор, белеющий стеной на фоне зелени.

Никто не боялся этих округов уже. Чего бояться? Тут всё наше. Всё под контролем. А контроль был в том, что Пётр Сергеевич каким-то образом стал вожаком новой стаи. Раньше, в самом начале, он был одним из «лентовских» — той самой первой волны заражённых, которая выкатилась из гипермаркета. Сейчас был «фатеевским». Его стаю так и прозвали — «фатеевские». Улыбашки, которые были под его командованием, патрулировали округу и не подпускали никого к дому. Они появлялись из-за деревьев, из оврагов, из высокого бурьяна — бесшумные, быстрые, с той странной, жутковатой грацией, которой у них раньше не было.