Чёрная вода

Глава 3

Она обернулась.

Не потому что захотела. Потому что шея повернулась сама — медленно, с хрустом, будто позвонки отвыкли от этого движения. И в этом хрусте ей послышалось эхо колокольного удара, того самого, что только что расколол тишину над Доном.

Между гаражами стоял человек.

Нет, не человек. То, что было человеком час назад. Мужчина в промасленной робе автослесаря — Настя видела его раньше, он работал в боксе через три от её общежития. Звали его, кажется, дядя Витя. Она пару раз просила у него ключ, когда захлопывала дверь в комнате. Он был грузным, красномордым, с вечным запахом солярки и доброй улыбкой.

Сейчас он стоял в десяти метрах, и его доброй улыбки не было.

Была вода. Она лилась из его глаз — не слёзы, нет, а именно лилась, двумя мутными струями, стекала по щекам, по шее, по воротнику робы. Кожа на его лице была серой, натянутой, как пергамент, и под ней, на скулах, пульсировали тёмные нити — точно такие же, как на руках Насти. Они ползли к вискам, собирались в узлы, и в этих узлах что-то шевелилось.

— Настя, — сказал он. Голос был его, дяди-Витин, но в нём звучала та же низкая нота, что и в шёпоте из затылка. — Ты слышала колокол?

Она не ответила. Пятки вросли в мокрый асфальт. Телефон в руке завибрировал — экран погас, и спираль исчезла, оставив только трещины, похожие на разбегающихся пауков.

— Он зовёт, — продолжал мужчина. — Он зовёт всех, кто пил эту воду. А мы все пили, Настя. Мы все пили всю жизнь. Только он спал. Теперь он проснулся. И он хочет, чтобы мы пришли.

Он шагнул вперёд. Шаг был ломаным — левая нога волочилась, правая ставилась слишком твёрдо, как у манекена. Из-под подошвы его кирзового сапога сочилась та же маслянистая жидкость, и на асфальте оставались следы, которые не высыхали.

Настя отступила на шаг. Спина упёрлась в бетонную стену гаража. Сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала его вкус — железный, солёный.

— Не подходи, — сказала она. Голос был чужим, тонким, как лезвие. — Я кричать буду.

Дядя Витя остановился. Наклонил голову набок — слишком сильно, почти под прямым углом, и в этом жесте было что-то птичье, неестественное. Из его уха, из мочки, где висела дешёвая серёжка-гвоздик, тонкой струйкой потекла вода. Она капала на плечо, на робу, и там, куда она попадала, ткань темнела, плавилась, обнажая под ней кожу. Кожа была белой. Слишком белой. Без единой поры.

— Не кричи, — сказал он. — Крики не помогут. Он уже в тебе. Я вижу.

Он поднял руку и указал пальцем на её правое плечо. Настя посмотрела вниз. Сквозь мокрую пижаму она видела, как чёрная нить под кожей достигла ключицы и остановилась. Но теперь рядом с ней проступала вторая, более тонкая, и она вилась вокруг первой, как плющ вокруг ствола.

— Ты одна из нас, — сказал дядя Витя. — Ты просто не знала. Но он знал. Он тебя выбрал, когда ты ещё в животе у матери пила эту воду. Дон в твоей крови, Настя. Ты не можешь от него уйти.

Она хотела сказать, что это бред. Что она родилась в Ростове, да, но пила бутилированную воду, фильтрованную, кипячёную. Что она никогда не купалась в Дону, потому что боялась лептоспироза и грязных пляжей. Что она вообще не любила реку, считала её мутной и скучной.

Но слова застряли. Потому что она вдруг вспомнила: она пила. В пять лет, когда бабушка повела её на набережную и сказала: «Глотни, детка, это наша земля». Она зачерпнула ладошкой тёплую, мутную воду и выпила. И бабушка улыбнулась, обнажив свои серые зубы.

Настя не помнила этого раньше. Вообще не помнила. Но сейчас память развернулась в голове как киноплёнка — со звуком, с запахом, с ощущением тины на языке.

Она сглотнула. В горле пересохло.

— Чего он хочет? — спросила она тихо.

Дядя Витя улыбнулся. И в этой улыбке она увидела то же самое, что видела на своём отражении в оконном стекле — уголки губ тянутся вверх, но кожа вокруг них трескается, как засохшая глина.

— Он хочет, чтобы мы вспомнили, — сказал он. — Мы забыли, кто мы. Мы забыли, что мы часть его. Он спал, а мы бродили по земле как слепые. Теперь он проснулся. И он зовёт нас домой.

— Домой? — переспросила Настя, и голос её предательски дрогнул. — Домой — это куда? В реку?

— Глубже, — сказал дядя Витя. — Намного глубже. Там, где нет света и нет времени. Там, где мы всегда были. Мы вернёмся в воду, Настя. Мы станем водой.

Он шагнул ещё раз. Теперь он стоял прямо перед ней, и она чувствовала его дыхание — влажное, тёплое, пахнущее той же мятой и старой монетой. Но сквозь этот запах пробивался другой, тошнотворно-сладкий запах разложения. Она посмотрела на его руки. Пальцы были разбухшими, белыми, как у утопленника, и ногти на них стали серыми, почти прозрачными, как рыбья чешуя.

— Ты пойдёшь с нами, — сказал он. — Ты уже идёшь. Просто не знаешь.

Он протянул руку, чтобы коснуться её щеки. И в этот момент Настя сделала то, что сделал бы любой человек, у которого внутри нет ни капли сверхъестественного, а есть только чистый, животный страх.

Она ударила его.

Не кулаком — всем телом, плечом, оттолкнувшись от стены. Она врезалась в него с такой силой, что он пошатнулся, и в этом столкновении она почувствовала, что его тело не твёрдое, не мягкое — оно было вязким, как студень. Её плечо на секунду провалилось в его грудь, и она ощутила, как под робой плещется вода.

Она отскочила и побежала.

Вперёд, между гаражами, мимо ржавых ворот, мимо брошенных покрышек, мимо пустых бутылок и мокрых окурков. Ноги скользили по мокрому асфальту, и она слышала за спиной звук — не шаги, а плеск. Тяжёлый, ритмичный, похожий на удары весла по воде.

Она выбежала из гаражного кооператива на пустырь. Здесь было пусто — только серая трава, битое стекло и бетонные плиты, оставшиеся от недостроя. И вода. Вода стояла везде — не слоем, а отдельными лужами, странно вытянутыми, как те, что она видела во дворе. Они тянулись к Дону, как пальцы, и в каждой из них отражалось небо. Но небо было неправильным. В лужах оно было чёрным, с алыми прожилками.

Настя остановилась, согнулась пополам, восстанавливая дыхание. Лёгкие горели. Она подняла голову и посмотрела в сторону реки.

Водяная стена стояла на месте. Но теперь она была ближе. Она выросла — высотой с пятиэтажку, и в её толще двигались тени. Их стало больше. Они кружились, переплетались, и в центре, в самой гуще, Настя увидела что-то светлое. Не лицо. Не тело. Просто свет — холодный, голубоватый, пульсирующий в ритм колокола.

Она не хотела смотреть. Она зажмурилась. Но за веками свет не исчез — он стал ярче, и в нём, как в рентгеновском снимке, она увидела собственные кости. Череп, рёбра, позвонки. И вдоль позвоночника, вместо спинного мозга, текла чёрная нить, пульсирующая, живая.

Она открыла глаза и выдохнула. Пар вырвался изо рта белым облаком — хотя на улице было плюс пятнадцать.

— Это не я, — прошептала она. — Это не моё тело. Это не мои мысли.

Но она понимала, что врёт. Мысли были её. Просто теперь к ним примешивались другие — чужие, древние, тягучие, как вода. Они текли в голове, оставляя после себя ощущение, будто она вспоминает то, чего никогда не знала.

Она вспомнила дно. Она стояла на нём, и ил касался её ступней, тёплый, скользкий. Вокруг было темно, но темнота была уютной, как материнская утроба. И в этой темноте она слышала голоса — миллионы голосов, все они говорили на одном языке, и этот язык был её родным. Она не знала его, но понимала каждое слово.

«Останься», — говорили голоса. «Останься с нами. Здесь хорошо. Здесь тихо».

Настя открыла глаза. Она стояла на коленях на мокрой траве, и руки её были погружены в лужу по запястья. Она не помнила, как оказалась на коленях. Она не помнила, когда опустила руки в воду. Но вода была тёплой. И в ней, на дне этой маленькой, грязной лужи, она видела тот же голубоватый свет.

Она выдернула руки. Вода брызнула во все стороны, и с пальцев, с кончиков, сорвались капли, которые не упали обратно, а повисли в воздухе на секунду, вращаясь, прежде чем исчезнуть с тихим звоном.

Настя посмотрела на свои руки. Под левой, там, где проступала вторая нить, кожа начала шелушиться. Тонкие, прозрачные чешуйки отслаивались от запястья, обнажая под собой новую кожу — серую, гладкую, без пор и волосков.

Она замерла.

— Нет, — сказала она шёпотом. — Я не хочу. Я не хочу становиться водой.

И в ответ, из лужи, из капель, из ветра, из воздуха, раздался тот же низкий голос, что звучал в её затылке.

«Ты уже стала. Просто не закончила».

Настя вскочила. Она бросилась бежать к городу — к проспекту, к людям, к светофорам и магазинам. Она бежала по пустырю, спотыкаясь о бетонные плиты, и ветер бил в лицо, но ветер был тёплым, влажным, как чужое дыхание.

Она выбежала на проспект Стачки.

И остановилась.

Проспект был пуст. Ни одной машины. Ни одного человека. Только мокрый асфальт, лужи, и в каждой луже — отражение чёрного неба с алыми прожилками. Рекламные щиты горели, но на них не было картинок — только чёрные спирали, вращающиеся против часовой стрелки. Светофоры мигали жёлтым, но мигали не в ритм — каждый по-своему, создавая какофонию, от которой закладывало уши.

Настя прошла несколько шагов. Тишина стояла такая, что она слышала, как капли воды скатываются с листьев деревьев, как где-то далеко, за домами, бьётся колокол. Раз. Два. Три.

Она подошла к витрине аптеки. Стекло было целым, но внутри, за витриной, вместо лекарств стояли банки с водой. Мутной, маслянистой. И в каждой банке плавало что-то тёмное, извивающееся.

Она отвернулась. Пошла дальше. Ноги несли её к центру, к площади Карла Маркса, к старому цирку, к Дону. Она не управляла ими. Она просто шла, глядя под ноги, стараясь не смотреть в лужи.

Но они были везде.

И в каждой — её лицо. Улыбающееся, с серыми зубами, с чёрными глазами. И каждый раз она делала вид, что не видит.

На углу проспекта и переулка она наткнулась на тело. Женщина лет сорока в халате, с мокрыми волосами, лежала на асфальте, раскинув руки, и улыбалась. Глаза её были открыты, но зрачки исчезли — вместо них была та же чёрная гладь, что и в лужах. Из-под её ногтей, из-под каждого ногтя, сочилась вода. Тонкими струйками она стекала в канализационную решётку.

Настя опустилась на корточки. Потрогала плечо женщины. Кожа была холодной, мокрой, но под ней, в такт колоколу, бился пульс.

— Ты жива? — спросила Настя.

Женщина не ответила. Но её рот приоткрылся, и оттуда, из горла, вместо слов потекла вода. Она лилась на асфальт, образуя маленькую лужицу, и в этой лужице Настя увидела спираль. Она вращалась, затягивая в себя свет, в себя воздух, в себя время.

Настя отшатнулась. Она встала и побежала — не к городу, не к людям. Она побежала к общежитию. К своей комнате. К дневнику урядника. К той странице, где было стёртое слово.

Она вбежала во двор. Вода здесь стояла по щиколотку — тёплая, маслянистая, с запахом мяты и монет. Она поднялась на крыльцо, толкнула дверь, вбежала в коридор.

Вода стояла здесь по колено. Настя шла, разгребая её руками, и чувствовала, как что-то скользкое касается её ног, щиколоток, коленей.

Она влетела в свою комнату.

Дневник лежал на столе. Страница тринадцать была раскрыта. Но теперь слово не было стёртым. Оно проступило чётко, тёмными чернилами, которые ещё не высохли.

Настя прочитала его вслух. Одно слово, которое она искала всё утро.

— Колыбель, — прошептала она.

И в этот момент пол под её ногами разверзся. Вода хлынула вниз, затягивая её с собой. Настя вскрикнула, но крик утонул в плеске. Она падала сквозь дерево, сквозь бетон, сквозь ил — вниз, в темноту, где пульсировал голубой свет.

Она падала в колыбель.

И в последний момент, прежде чем тьма сомкнулась над её головой, она услышала голос. Тот самый. Из воды. Из дна. Из самой сердцевины Ростова-на-Дону.

«Семь, — сказал он. — Ты слышала. Семь. Начинай считать».

И Настя посчитала. Шёпотом, сквозь воду, сквозь страх, сквозь всё, что она знала о себе.

Один.

А над поверхностью Дона колокол ударил снова. И в этом ударе было что-то похожее на смех. Старый, как река, как город, как сама русская земля, на которой спало чужое и ждало своего часа.

И час настал.

Глава 4

Она падала.

И в этом падении не было ни ветра, ни скорости, ни страха. Была только вода. Она обтекала тело, проникала в уши, в ноздри, под веки, и Настя чувствовала, как её лёгкие наполняются не воздухом, а чем-то тёплым, густым, похожим на молоко. Она не задыхалась. Она дышала этой жидкостью, и каждый вдох отдавался в груди глухим, пульсирующим эхом.

Вокруг была темнота. Но не та темнота, которую можно закрыть глазами. Эта темнота была живой — она двигалась, дышала, касалась кожи сотнями невидимых пальцев. И Настя чувствовала, как эти пальцы гладят её лицо, её волосы, её плечи, как они ощупывают каждый сантиметр тела, запоминая, привыкая, вбирая.

Она открыла глаза. Вода не жгла их, не щипала. Она обволакивала глазные яблоки мягкой, тёплой пеленой, и сквозь эту пелену Настя видела. Не чётко, не ясно — как сквозь матовое стекло. Но она видела.

Внизу, в глубине, горел голубой свет. Он пульсировал в такт её сердцу, и каждый удар отзывался в груди болью — не острой, не резкой, а ноющей, тягучей, как зубная. Она тянулась к этому свету, и её тело не сопротивлялось. Оно само плыло вниз, вытягиваясь, становясь длиннее, тоньше, гибче.

Она смотрела на свои руки. Кожа на них была серой, гладкой, и сквозь неё просвечивали тёмные нити — не две, а уже пять, они переплетались, образуя на предплечьях узоры, похожие на вязь. Она пошевелила пальцами. Движения были плавными, текучими, и между пальцами, там, где раньше были перепонки, теперь натянулась тонкая, полупрозрачная плёнка.

Настя хотела испугаться. Но страх не приходил. Вместо него в груди разливалось спокойствие — тёплое, как та вода, что окружала её. Она закрыла глаза и позволила себе плыть.

Голубой свет рос. Он заполнял собой пространство, и в его сиянии Настя начала различать формы. Стены. Не из камня, не из бетона — из чего-то похожего на коралл, но тёмного, почти чёрного, с миллионами пор, из которых сочились тонкие струйки воды. Пол был устлан чем-то мягким, напоминающим мох, но мох этот пульсировал, дышал, и каждый его вздох поднимал со дна облачка ила.

Она опустилась на это дно. Ноги коснулись мха, и он сжался под ними, как живая губка, выпуская из себя тёплую воду. Настя стояла на ногах, хотя гравитация здесь была другой, более вязкой, и каждое движение требовало усилия, как в густом киселе.

Она огляделась.

Она стояла в огромном зале. Своды уходили вверх, в темноту, и там, наверху, мерцали огоньки — похожие на светлячков, но размером с человеческую голову. Они кружились медленно, ритмично, оставляя за собой шлейфы голубого света. Стены были покрыты барельефами. Настя подошла к одному из них, провела рукой по поверхности. Пальцы ощутили холод — первый холод с тех пор, как она упала в воду. И этот холод был приятным, как прикосновение к стеклу в летний зной.

Барельеф изображал город. Ростов. Она узнала очертания — мосты, собор, старый цирк, аэропорт. Но город был перевёрнут. Он висел вниз головой, и над ним, вместо неба, плескалась вода. А в центре, там, где на карте обычно рисовали Дон, была пустота. Чёрная, глубокая, бездонная.

Настя отступила. Она обернулась, ища выход, и увидела его — проход в стене, высокий, узкий, похожий на расщелину. Из него тянуло теплом и запахом старой монеты. Она пошла туда, ступая босиком по пульсирующему мху, и каждый шаг отдавался в пятках мягким, влажным хлюпаньем.

Проход сужался. Сначала она могла идти прямо, потом пришлось наклонить голову, потом согнуться почти вдвое. Стены смыкались вокруг неё, и она чувствовала, как они касаются её плеч, её спины, её бёдер. Это прикосновение было нежным, почти любящим, и в нём не было угрозы.

Она вышла в другую комнату. Меньшую, чем зал, но более освещённую. Голубой свет здесь струился с потолка — тонкими, прозрачными нитями, которые падали вниз, в небольшой бассейн. И в этом бассейне, по пояс в воде, стояла Алина.

— Настя, — сказала Алина. Голос её был нормальным, человеческим, без той низкой ноты, что звучала в голосе дяди Вити. — Ты пришла.

Настя шагнула к бассейну. Вода в нём была не мутной, а кристально чистой, и на дне, выложенном гладкой чёрной галькой, она видела своё отражение. Но отражение было неправильным — оно улыбалось, и в той улыбке было целых три ряда зубов, серых, гладких, похожих на речную гальку.

Она отвела взгляд.

— Алина, что это? — спросила она. Голос дрожал, и в этой дрожи Настя снова почувствовала себя собой. Не той, серой, улыбающейся, а Настей-студенткой, которая боится темноты и спит с ночником. — Где мы? Мы утонули?

Алина покачала головой. Её волосы, обычно короткие и светлые, теперь были длинными, тёмными, почти чёрными, и они струились по плечам, облепляя тело, как водоросли.

— Мы не утонули, — сказала она. — Мы родились. Здесь. Заново.

Она подошла к краю бассейна. Вода стекала с её тела, но не капала на пол, а возвращалась обратно, в бассейн, будто её кожа была водоотталкивающей. Настя заметила, что на лице Алины нет ни одной поры. Оно было гладким, как фарфор, и глаза её — раньше карие, смешливые — теперь были чёрными, без белков, без зрачков. Просто две бездны, в которых плавали голубые искры.

— Ты чувствуешь, да? — спросила Алина, наклоняя голову. — Уже чувствуешь. Он в тебе. Он зовёт. И ты идёшь.

Настя попятилась. Спина упёрлась в стену, и стена была тёплой, влажной, и под её ладонями она чувствовала, как по камню течёт пульс.

— Я не хочу быть частью этого, — сказала она. — Я хочу вернуться. Я хочу домой.

Алина улыбнулась. Улыбка была мягкой, сочувствующей, почти материнской.

— Домой, — повторила она. — Настя, ты дома. Ты всегда была дома. Ты просто не помнила.

Она шагнула вперёд, выходя из бассейна, и подошла к Насте вплотную. Они стояли друг напротив друга — Настя, всё ещё в мокрой пижаме, с серой, шелушащейся кожей на руках, и Алина, гладкая, тёмная, пахнущая рекой.

— Помнишь, как в детстве ты любила сидеть на набережной? — спросила Алина. — Помнишь, как смотрела на воду, и тебе казалось, что там, в глубине, кто-то есть? Помнишь, как ты просыпалась по ночам оттого, что тебе снился колокол?

Настя замерла. Это были её собственные воспоминания. Она никогда никому о них не рассказывала. Даже маме. Но Алина знала.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Настя.

— Он рассказал, — ответила Алина. — Он знает всех нас. Он ждал нас. Столетия. Тысячелетия. Он ждал, пока мы построим этот город на его спине. Пока мы напьёмся его воды. И теперь мы вернёмся в него.

Она протянула руку и коснулась щеки Насти. Пальцы были тёплыми, влажными, и в их прикосновении не было ничего страшного. Наоборот — они успокаивали, снимали боль, забирали страх.

— Закрой глаза, — сказала Алина. — Просто закрой. Послушай.

Настя закрыла. И услышала.

Сначала шум воды — далёкий, мерный, как дыхание океана. Потом голоса — миллионы голосов, все они говорили на одном языке, и этот язык был в ней самой, в каждой клетке. Потом колокол — низкий, тягучий, он бил где-то совсем рядом, и каждый удар отзывался в её груди, в её животе, в её позвоночнике.

А потом она услышала пение. Это был голос из капсулы. Из дна. Из самой сердцевины Ростова. Он пел не словами — он пел намерениями, желаниями, образами. И в этом пении она увидела всё.

Она увидела, как миллионы лет назад нечто огромное упало на землю. Не с неба — из-под неба, из того пространства, где времени не существует. Оно врезалось в равнину, проломило кору, и в том проломе образовалась впадина. Потом пришла вода, и она заполнила впадину, и с тех пор оно спало. Спало, питаясь рекой, питаясь землёй, питаясь людьми, что строили города на его берегах. Оно не было злым. Оно было голодным. И оно было одиноким.

«Я зову, — сказал голос. — Я зову вас домой. В воду. В тишину. В меня».

Настя открыла глаза. Слёзы текли по её щекам, но это были не слёзы боли — это была просто вода, она выходила из неё, освобождая место для чего-то нового.

— Что я должна делать? — спросила она.

Алина улыбнулась. И в этой улыбке Настя увидела нечто странное — она видела саму себя, только старше, мудрее, и в то же время более древней, чем земля.

— Ничего, — сказала Алина. — Просто слушай. Просто плыви. Просто стань.

Она шагнула назад, в бассейн, и вода сомкнулась над её головой. Настя стояла одна в комнате, где с потолка падали голубые нити, и смотрела на свои руки. Под кожей, на всей длине рук, теперь было не пять нитей, а десять. И они не ползли — они танцевали. Они вырисовывали на её коже узоры, символы, похожие на те, что были на барельефах в зале.

Настя почувствовала, как её ноги сами несут её к бассейну. Она вошла в воду. Она была тёплой, плотной, как молоко. Она опустилась в неё по колено, по пояс, по грудь. Вода поднималась, касаясь подбородка, губ, ноздрей.

Она не сопротивлялась.

Она сделала вдох.

Вода хлынула внутрь, заполняя лёгкие, и вместе с ней внутрь хлынул голос. Голос был чистым, ясным, и в нём не было ни боли, ни злобы. В нём было только обещание.

«Ты станешь частью меня, — сказал он. — Ты станешь водой. Ты станешь голосом. Ты станешь колыбелью для тех, кто придёт следом».

Настя открыла глаза под водой. Она смотрела на голубой свет, который струился сверху, и видела в нём лица. Сотни лиц — знакомых и незнакомых. Студенты из её общежития. Соседи. Преподаватели. Продавщицы из магазинов. Люди, которых она видела раз в жизни, но которые теперь были здесь, под водой, рядом с ней.

Они все улыбались. Их зубы были серыми, их глаза — чёрными, но в их улыбках не было угрозы. Было ожидание.

«Семь дней, — сказал голос. — Семь дней до того, как колокола зазвенят в унисон. Но для тебя — только три. Три дня, чтобы закончить путь».

Настя хотела спросить, какой путь. Она хотела спросить, почему три, а не семь. Но слова не шли. Вода заполнила её рот, и вместо слов из неё вырвались пузырьки воздуха, которые не поднялись вверх, а ушли вниз, в темноту, к чему-то огромному, что ждало там, на самом дне.

Голос стих. Остался только свет — пульсирующий, ритмичный, как сердцебиение.

Настя закрыла глаза. Она чувствовала, как её кожа становится гладкой, как вода проникает в каждую клетку, как её тело меняется, как она перестаёт быть Настей и становится частью чего-то большего. Частью голоса. Частью колыбели. Частью Дона, который никогда не был просто рекой.

Она открыла глаза.

Вода вокруг неё потемнела. Свет погас. И в этой новой темноте она увидела две точки. Глаза. Не чёрные, не человеческие. Они были голубыми, как лед, и в них не было ничего, кроме пустоты.

«Ты готова?» — спросили глаза.

И Настя, сама не зная зачем, кивнула.

Вода вокруг неё сжалась. Она стала плотной, почти твёрдой. И Настя почувствовала, как её тело сдавливает, как её лёгкие сжимаются, как воздух внутри неё растворяется в воде.

Она переставала быть.

Она становилась.

А наверху, над поверхностью Дона, колокол ударил четыре раза. И каждый удар был тише предыдущего, потому что город, лежащий вокруг, превращался в эхо.

В эхо голоса, что спал на дне.

И ждал.

Глава 5

Она открыла глаза.

Над ней было небо. Серое, низкое, с рваными краями туч, похожих на старые бинты. Оно нависало тяжестью, и в этом небе не было ни солнца, ни ветра, ни движения. Только неподвижная, влажная вата, которая давила на зрачки, заставляя их слезиться.

Настя лежала на спине. Под ней было мягко, сыро, и она чувствовала, как что-то влажное касается её голой кожи. Она опустила глаза. Она лежала на траве, у самой кромки воды. Дон был рядом — серый, гладкий, как лист жести, и в нём не отражалось небо. В нём отражалась только тьма.

Она села. Голова закружилась, и в ушах зазвенело — высоко, тонко, как комариный писк. Она поднесла руку к виску и замерла. Рука была белой. Не серой, не гладкой — нормальной, человеческой, с голубыми венами под тонкой кожей. Она повернула ладонь. Нитей не было. Никаких. Кожа была чистой, обычной, с мелкими царапинами от старых кошачьих когтей.