- -
- 100%
- +
Настя выдохнула. Так сильно, что заболела грудная клетка.
— Сон, — сказала она шёпотом. — Это был просто сон. Чёртов, долбаный сон.
Она встала. Ноги подкашивались, но она удержалась, ухватившись за ствол старого тополя, росшего у воды. Кора была шершавой, сухой, и это прикосновение было реальным. Настоящим. Человеческим.
Она посмотрела на город.
Ростов стоял на месте. Обычный, серый, с домами-коробками, с рекламными щитами, с мокрым асфальтом. Машины ездили. Люди шли по тротуарам, кто-то с зонтами, кто-то без. Светофоры мигали зелёным. На остановке стояла толпа с мобильниками.
Настя несколько раз моргнула. Она стояла на набережной. В той самой точке, где обычно сидела в детстве. Но набережная была пустой, хотя в пятидесяти метрах отсюда проспект гудел жизнью. Здесь, у воды, не было никого. Только она, тополь и серый Дон.
Она потрогала своё лицо. Нормальное. Сухое. Пижама на ней была сухой и тёплой — розовая, с медвежатами. Те же шлёпанцы на ногах, но сухие, без следов воды.
«Ты просто переутомилась, — сказала она себе. — Экзамены. Архивы. Этот чёртов дневник. У тебя была галлюцинация. Истерика. На нервной почве».
Она повернулась и пошла в сторону общежития. Каждый шаг давался с трудом — ноги были ватными, и в коленях что-то хрустело, как старая дверная петля. Она прошла мимо гаражей. Они были обычными — ржавыми, старыми, с замёрзшими лужами у ворот. Дядя Витя стоял у своего бокса, копался в моторе, и когда она проходила мимо, он поднял голову.
— Привет, соседка, — сказал он обычным голосом. — Чего такая бледная?
Настя остановилась. Сердце пропустило удар.
— Дядя Витя, — выдавила она. — Вы... вы в порядке?
Он улыбнулся. Широко, добродушно. Зубы были жёлтыми от табака, но нормальными, человеческими. Глаза — голубыми, с белками.
— А чего мне сделается? — усмехнулся он. — Ты лучше скажи, у тебя лицо как у покойницы. Водки выпить не хочешь? Согреешься.
Она помотала головой и пошла дальше, ускоряя шаг. В груди колотилось, и каждый удар отдавался в висках тупой, ноющей болью.
Общежитие встретило её запахом борща и хлора. В коридоре было сухо. Полы намыты. На вешалке висели чужие куртки. Всё было нормально. Она поднялась на второй этаж, вошла в свою комнату.
На столе лежал дневник урядника. Закрытый. Ровно посередине, как она его и оставляла вчера. Рядом — телефон, с целым экраном, без единой трещины.
Настя села на стул. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки, вдавливая ногти в ладони. Боль была острой, настоящей.
— Это был сон, — повторила она, глядя на дневник. — Просто очень реалистичный сон.
Она открыла дневник. Страница тринадцать. Текст был старым, выцветшим, и слово «колыбель» не проступало на нём. Вместо него — стёртое пятно, которое она видела вчера.
Она выдохнула с облегчением, откинулась на спинку стула и закрыла глаза.
И тут она услышала звон.
Тихий, далёкий, похожий на удар по стеклу. Она открыла глаза и огляделась. Комната была пуста. Из коридора доносился смех соседок. С улицы — гудки машин. Всё как обычно.
Но звон не прекращался.
Она встала и подошла к окну. На улице, внизу, дети играли в футбол. Бабушка выгуливала таксу. Всё было мирно, обычно, скучно. Но за этим всем, за шумом города, она слышала звон. Он шёл откуда-то снизу, из-под земли, и в нём она узнала колокол.
«Я сплю, — сказала она себе. — Я всё ещё сплю. Это просто продолжение кошмара».
Она ущипнула себя за руку. До крови. Боль была острой, реальной, и капелька крови выступила на коже, алая, густая.
— Проснись, — прошептала она. — Настя, проснись уже.
Звон стих.
Она стояла у окна, глядя на серое небо, и в груди медленно разливалось спокойствие. Это была не её эмоция. Она чувствовала, как кто-то другой, глубоко внутри неё, успокаивает её, гладит по мыслям, шепчет: «Всё хорошо. Всё правильно. Ты дома».
Она отошла от окна. Подошла к столу. Посмотрела на дневник.
И увидела, что страница тринадцать теперь не просто стёртая. На ней, на том месте, где раньше было пятно, появился отпечаток пальца. Мокрый. И он не высыхал.
Настя отшатнулась. Стул упал с грохотом, и она оступилась, ударилась бедром о край стола. Боль вспыхнула, но она её почти не заметила. Она смотрела на отпечаток. Он пульсировал, тёк, и по краям его, в тонких дорожках, проступала чёрная вязь.
Она выбежала из комнаты. В коридоре никого не было. Она постучала в дверь Алины — никто не ответил. Она толкнула дверь — та была заперта. Но под дверью, из щели, сочилась вода. Тонкая, блестящая струйка. Она стекала по линолеуму, собираясь в лужицу на полу.
Настя отступила. Она повернулась и побежала к выходу, вниз по лестнице, в вестибюль. Там сидела вахтёрша, тётя Галя, с вязанием в руках.
— Настя, ты чего? — спросила она, поднимая голову. — Вся красная как рак.
— Тётя Галя, — выдохнула Настя, опираясь о стойку. — Вода. Из-под двери Алины вода течёт. Там что-то случилось.
Вахтёрша нахмурилась, отложила вязание и медленно поднялась.
— Какая вода? — спросила она. — Ты чего выдумываешь? Я только полы мыла, всё сухо.
— Я видела, — сказала Настя. — Пожалуйста, пойдёмте, проверьте.
Тётя Галя вздохнула, взяла ключи и пошла за ней. На втором этаже она остановилась у двери Алины, приложила ухо, постучала. Тишина. Она вставила ключ в замок, повернула.
Дверь открылась.
Комната Алины была сухой. Чистой. Аккуратно заправленная кровать, учебники на столе, цветы на подоконнике. Никакой воды. Никаких следов. И сама Алина сидела за столом, пила кофе и читала книгу.
— Настя? — подняла она голову. — Ты чего? Стучишься как сумасшедшая.
Настя смотрела на неё, не веря своим глазам. Алина была обычной. Волосы короткие, светлые. Глаза карие, смешливые. Кожа нормальная, с лёгким румянцем.
— У тебя... — начала Настя. — У тебя из-под двери вода текла. Я видела.
Алина пожала плечами.
— Ты перегрелась, подруга. Или перепила. Я даже в туалет не выходила с утра. Сижу, читаю.
Настя стояла в дверях, не в силах сказать ни слова. Тётя Галя похмыкала, покачала головой и пошла обратно, бормоча что-то про молодёжь и её фантазии.
Алина подошла к Насте, обняла её за плечи.
— Ты вся дрожишь, — сказала она тихо. — Что случилось? Рассказывай.
Настя открыла рот. И в этот момент она увидела. За спиной Алины, на стене, на белых обоях, проступил рисунок. Спираль. Чёрная, пульсирующая, медленно вращающаяся.
Настя отшатнулась. Она прижалась спиной к дверному косяку и покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Ты не Алина. Ты не настоящая.
Алина улыбнулась. Улыбка была тёплой, заботливой, но в глазах её промелькнула тень — знакомая, ледяная, бездонная.
— Конечно настоящая, — сказала она. — Кто же ещё? Просто у тебя был сон. Плохой сон. Ты устала.
Она шагнула вперёд, протягивая руки. И Настя увидела, как на её запястье, под кожей, проступает чёрная нить. Тонкая, едва заметная, но она была там. Она пульсировала в такт колоколу, который Настя слышала внутри себя.
Настя оттолкнула её руки и выбежала из комнаты. Она бежала по коридору, по лестнице, на улицу. Она бежала к набережной, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, вставая.
Она добежала до Дона и упала на колени у самой воды.
Река была неподвижной. Серой. Обычной. Но в её глубине, на самом дне, Настя видела голубой свет. Он горел там, пульсировал, звал.
«Ты не спишь, — сказал голос внутри неё. — Ты никогда не спала. Ты просто не хотела видеть. Но теперь ты видишь».
Настя поднесла руки к лицу. Они дрожали. Кожа на них была бледной, но под ней, на запястьях, проступали едва заметные тёмные линии. Они были почти прозрачными, почти невидимыми, но они были.
Она сунула руки в воду. Холод обжёг кожу. Но когда она вытащила их, линии исчезли. Они были видны только на воздухе.
«Ты становишься прозрачной, — сказал голос. — Ты перестаёшь быть собой. Ты становишься мной».
Настя встала, пошатываясь. Она посмотрела на город. На обычный, серый, будничный Ростов. На людей, которые шли по улицам, не зная, что под их ногами, в толще земли и воды, спит нечто древнее, голодное и одинокое.
Она посмотрела на свои руки. Линии проступили ярче. Теперь они были чёткими, чёрными, и они ползли вверх, к локтям. Как тогда. Как во сне.
«Три дня, — сказал голос. — У тебя три дня, чтобы выбрать. Стать частью меня или исчезнуть. Других вариантов нет».
Настя закрыла глаза. В темноте под веками она видела голубой свет, лица, колокол, реку. И она понимала, что этот выбор уже сделан. Не ею. Тем, кто был внутри неё.
Она открыла глаза и сделала шаг к воде. Дон лежал перед ней, тёмный и глубокий.
И в нём, в самой сердцевине, ждал голос.
Она шагнула в воду. Холод обжёг ступни.
Она шагнула второй раз. Вода дошла до щиколоток.
Она шагнула третий раз. До колен.
И в этот момент её телефон, лежащий в кармане пижамы, завибрировал. Она достала его. На экране горело сообщение от мамы.
«Дочка, ты где? У нас всё затопило. Вода из крана чёрная. Мы не знаем, что делать. Помоги».
Настя замерла. Она стояла в холодной воде Дона, смотрела на экран и чувствовала, как внутри неё борются два голоса. Один — её собственный, напуганный, человеческий. Другой — чужой, тёплый, обещающий вечный покой.
Она поднесла телефон к губам.
— Я помогу, — прошептала она. — Я всё исправлю.
Она вышла из воды. Ноги были мокрыми, холодными, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только решение.
«Ты выбрала», — сказал голос внутри.
— Нет, — ответила Настя вслух. — Я ещё ничего не выбрала. Я просто хочу спасти маму.
«Она уже часть меня», — сказал голос.
Настя остановилась. В груди заныло — глухо, тупо, как от удара.
— Что ты сделал с моей мамой?
«Ничего, — ответил голос. — Я просто позвал её. И она ответила. Она пила эту воду всю жизнь. Она всегда была моей. Как и ты».
Настя сжала телефон в кулаке. Она повернулась лицом к Дону, к серой глади, под которой скрывалось всё.
— Я найду тебя, — сказала она. — Я спущусь к тебе. И я уничтожу тебя.
В ответ раздался смех. Глухой, подводный, идущий из самой бездны.
«Приходи, — сказал он. — Я жду. Я всегда ждал только тебя».
Настя убрала телефон в карман и пошла в сторону города. В сторону мамы. В сторону своего страха.
Она не знала, что делать. Но знала, что должна. Она выберет.
Но выбор этот будет стоить ей всего.
И колокол над Доном ударил пять раз. И в каждом ударе слышалось эхо её имени.
Глава 6
Она шла по проспекту, и город вокруг неё был городом-призраком.
Не в том смысле, что он опустел — люди были везде. Они выходили из магазинов, переходили дороги, стояли на остановках. Они разговаривали, смеялись, ругались. Они жили. Но Настя видела то, чего не видели они. Она видела тонкие чёрные нити, которые тянулись от каждого человека к земле, к воде, к тому, что спало внизу. Они были почти невидимыми на солнечном свету, но стоило кому-то пройти мимо лужи — и в отражении нити становились яркими, пульсирующими, как вены на обнажённом сердце.
Она шла, и каждый шаг отдавался в висках глухой болью. Ноги не слушались — они двигались сами, неся её в сторону Западного, к маминому дому. Она не помнила, как пересекла мост, как прошла мимо цирка, как свернула в знакомый двор. Она просто шла, глядя под ноги, стараясь не смотреть в лужи, потому что в каждой из них её лицо улыбалось с чёрными глазами.
Мамин дом был старой пятиэтажкой с облупившейся штукатуркой и вечными лужами у подъезда. Настя поднялась на третий этаж по лестнице, которая пахла кошками и сыростью. Вода здесь уже была — она сочилась из-под дверей соседей, стекала по стенам тонкими ручейками, собиралась в лужи на площадке. Но соседи не выходили. За дверями было тихо — слишком тихо, даже для будничного утра.
Она остановилась перед маминой дверью. Той самой, с ободранной краской и наклейкой «Не курить». Из-под двери текла вода. Она была мутной, маслянистой, и в ней плавали тонкие тёмные нити.
Настя поднесла руку к звонку. Палец дрожал. Она нажала — и услышала внутри, за дверью, тот же низкий гул, что звучал в её голове. Это не был звонок. Это был колокол.
Дверь открылась сама. Без скрипа, без звука — просто отошла в сторону, и Настя шагнула в прихожую.
Вода стояла по щиколотку. Тёплая, как ванная, пахнущая мятой и старым железом. В прихожей было темно, но сквозь полумрак Настя видела, что стены покрыты той же чёрной вязью, что и в барельефах под водой. Узоры пульсировали, двигались, сворачивались в спирали, и в центре каждой спирали горел крошечный голубой огонёк.
— Мама? — позвала Настя. Голос сорвался, и эхо разнеслось по коридору, отражаясь от мокрых стен.
Из глубины квартиры, из кухни, раздался шорох. Мокрый, тягучий, похожий на шелест водорослей.
Настя сняла шлёпанцы. Босые ноги коснулись воды, и она вздрогнула — не от холода, от ощущения, что вода касается её не как жидкость, а как живое существо. Она обхватывала ступни, щикотала пальцы, и в этом прикосновении не было зла — было только любопытство.
Она прошла в кухню.
Мама сидела за столом. Там же, где всегда, пила чай из той же кружки с треснувшим ободком, которую Настя помнила с детства. На ней был её любимый халат — синий, в белый горошек. Волосы аккуратно собраны в пучок.
Но кружка была пуста. И вместо чая из неё на стол капала вода.
— Мам, — сказала Настя, и голос её дрогнул. — Мам, ты как?
Мама подняла голову. Лицо её было серым, глаза — тёмными, без белков, и в этой темноте плавали голубые искры. Она улыбнулась, и Настя увидела, что зубы у неё стали серыми, гладкими, как речная галька.
— Доченька, — сказала мама. Голос был её, родной, с той же тёплой хрипотцой. — Ты пришла. Я знала, что ты придёшь.
Настя шагнула к ней. Вода под ногами плеснула, и она почувствовала, как что-то скользкое коснулось её лодыжки. Она не обернулась.
— Мам, что с тобой? — спросила она, опускаясь на корточки перед мамой, заглядывая в её тёмные глаза. — Что он с тобой сделал?
Мама наклонила голову. Волосы упали на лицо, и Настя увидела, что они стали длинными, тёмными, влажными — как у Алины под водой.
— Он ничего не делал, — сказала мама. — Он просто позвал. И я вспомнила. Всё вспомнила.
Она протянула руку и коснулась щеки Насти. Пальцы были тёплыми, влажными, и от их прикосновения по коже побежали мурашки.
— Мы всегда были частью его, дочка. Мы просто забыли. Но теперь он проснулся. И он зовёт нас домой.
Настя закрыла глаза. Она чувствовала, как внутри неё, где-то глубоко в груди, отзывается этот голос — тёплый, убаюкивающий, обещающий покой и тишину.
— Я не хочу домой, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты была человеком. Я хочу, чтобы мы жили обычной жизнью.
Мама улыбнулась. Улыбка была мягкой, доброй, и в ней не было ни капли той пустоты, что Настя видела на лице дяди Вити.
— Но мы и так живём, — сказала мама. — Мы просто живём глубже. И дольше. Он дарует нам вечность, Настя. Вечность в воде. Вечность в покое.
Она встала из-за стола. Вода хлюпнула под её ногами, и Настя увидела, что ступни мамы стали серыми, гладкими, без единой морщинки. Она подошла к окну и отодвинула занавеску.
За окном был Дон. Он поднялся до второго этажа и стоял там, вертикальной стеной, и в его толще двигались тени. Они кружились, переплетались, и в центре, в той же голубой пульсации, Настя увидела своё отражение. Она стояла в воде по пояс, с чёрными глазами, с серыми зубами, и улыбалась.
— Видишь? — сказала мама. — Он ждёт нас. Всех нас.
Настя отвернулась от окна. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной, и она вцепилась в эту боль, как в якорь.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Я не пойду. Я найду способ его остановить. Я не позволю ему забрать тебя.
Мама повернулась к ней. В её тёмных глазах промелькнула искра — не голубая, а человеческая, та самая, которую Настя помнила с детства.
— Ты не сможешь, — сказала мама, и голос её дрогнул. — Он слишком сильный. Он древний. Он был здесь до нас. Он будет после нас.
— Я попробую, — сказала Настя. — Я не могу просто сдаться.
Мама подошла к ней. Она обняла её, и Настя почувствовала, как влажная ткань халата прикасается к её щеке, как руки мамы — тёплые, родные — сжимают её плечи.
— Тогда иди, — прошептала мама. — Иди и найди его. Но будь осторожна. Он не злой, Настя. Он просто голодный. И он хочет, чтобы мы разделили его одиночество.
Она отстранилась. И в этот момент Настя увидела, что на шее мамы, прямо на горле, пульсирует чёрная нить. Она была толстой, плотной, и в ней, как в сосуде, текла та же голубоватая жидкость.
— Мам, — сказала Настя. — Ты ещё можешь выбраться. Мы можем вместе уйти отсюда.
Мама покачала головой. И в этом движении было что-то чужое, нечеловеческое — слишком плавное, слишком текучее.
— Я уже ушла, дочка, — сказала она. — Я ушла вчера. И я не вернусь. Но ты ещё можешь выбрать. Только поторопись. Осталось два дня.
Настя отступила. Она смотрела на маму, на её серое лицо, на чёрные глаза, на тёмную влажную кожу, и понимала, что части её мамы уже нет. Осталась только вода. И голос.
Она выбежала из квартиры. Вода хлюпала под ногами, и она слышала, как за спиной, из кухни, доносится тихий, мелодичный напев. Мама пела. Ту же песню, что пел чайник. Ту же, что пела вода в коридоре.
Настя бежала вниз по лестнице, и каждый шаг отдавался в груди болью. Она выбежала во двор, вдохнула сырой воздух, и в этот момент небо над ней разверзлось.
Дождь. Он начался внезапно — не каплями, а стеной воды, плотной, тёплой, пахнущей рекой. Настя подняла лицо к небу, и капли забили в щёки, в веки, в губы. Они были маслянистыми на вкус, и в каждой капле она слышала тот же голос: «Иди. Иди к нам. Иди домой».
Она побежала. Не разбирая дороги, не глядя по сторонам. Она бежала к центру, к Дону, к тому месту, где начался этот кошмар. Она бежала, чтобы найти ответы.
Она выбежала на площадь Карла Маркса. И остановилась.
Площадь была залита водой. Она стояла по колено, и в этой воде плавали люди. Не мёртвые — живые. Они стояли, как статуи, и их лица были обращены к небу. Глаза их были закрыты, рты приоткрыты, и из их горла, из каждого, лилась вода. Она стекала по подбородкам, по шеям, по одежде, смешиваясь с дождём, с рекой, с тем, что было под землёй.
Настя узнала их. Студенты из её группы. Преподаватели. Соседи. Дядя Витя. Алина. И среди них — мама.
Она стояла в первом ряду, с поднятым лицом, и пела. Все они пели. И в этом пении Настя слышала тот самый колокол, только теперь он звучал не снаружи, а внутри неё.
Она хотела закричать. Но крик застрял в горле.
Вместо этого она услышала голос. Тот самый, из глубины. Он звучал громко, отчётливо, и в нём не было ни намёка на угрозу.
«Ты видишь их, Настя. Они уже часть меня. Все, кроме тебя. Ты последняя. Приди ко мне. Сделай шаг. И ты тоже станешь частью покоя».
Настя покачала головой. Она смотрела на маму, на Алину, на всех этих людей, которые стояли в воде с закрытыми глазами и пели, и в груди у неё что-то оборвалось.
— Нет, — сказала она. — Я не приду. Я найду тебя и уничтожу.
«Ты не можешь уничтожить то, что никогда не рождалось», — ответил голос. — «Я не существо, Настя. Я место. Я событие. Я дверь. И ты — ключ».
Она замерла.
— Что? — прошептала она.
«Ты не просто пила воду, Настя. Ты была создана для этого. Твоя мать зачала тебя в воде. На дне. В ту ночь, когда Дон разлился, и она упала в реку. Я коснулся её. И ты родилась уже моей. Ты — колыбель, Настя. Ты — врата. Когда ты шагнёшь в воду, я войду в этот мир полностью».
Настя опустилась на колени. Вода сомкнулась вокруг её талии, и она чувствовала, как она тёплая, как она обнимает её, как она зовёт.
Она посмотрела на свои руки. Чёрные линии проступили на всей длине рук, они пульсировали в такт её сердцу, и кожа под ними становилась серой, прозрачной, текучей.
Она была ключом. Она всегда была ключом.
И в этот момент она поняла, что у неё есть выбор. Она может шагнуть в воду, открыть дверь, и всё закончится. Она станет частью голоса, частью покоя, частью вечности. Или она может найти способ закрыть дверь. Навсегда.
Она встала. Ноги дрожали, но она устояла.
— Я закрою тебя, — сказала она в пустоту. — Я найду способ.
В ответ раздался смех. Глубокий, подводный, переливающийся, как эхо в пещере.
«Ищи, — сказал он. — У тебя есть два дня. Но помни: каждый шаг к двери — шаг от себя. Ты теряешь себя, Настя. Ты становишься мной».
Она не ответила. Она повернулась и пошла прочь. Мимо поющих людей. Мимо мамы. Мимо Алины. Она шла к библиотеке, к дневнику урядника, к тому месту, где всё началось.
Она найдёт способ. Она должна.
Потому что она не просто Настя.
Она — дверь.
И двери умеют закрываться.
А над площадью, над городом, над Доном, колокол ударил шесть раз. И в каждом ударе слышалось её имя. И в каждом ударе оно звучало всё тише, всё дальше, потому что Настя уходила в себя, в свою человеческую суть, пытаясь спасти то, что ещё можно было спасти.
Но она не знала, что у неё осталось всего два дня. И что каждый час она становится менее человеком и более чем-то другим. Чем-то, что может открыть дверь.
И она боялась не голоса.
Она боялась себя.
Глава 7
Она шла по пустому городу, и каждый шаг стоил ей частицы себя.
Не в переносном смысле. Буквально. Настя чувствовала, как с каждым шагом её тело становится легче, как кожа на руках становится тоньше, прозрачнее, как под ней, вместо крови, течёт что-то тёмное и медленное. Она не смотрела на свои руки — она боялась увидеть, что они уже не её.
Дождь кончился так же внезапно, как начался. Но влага осталась — она висела в воздухе туманной взвесью, оседала на волосах, на ресницах, на одежде, и Настя вдыхала её вместе с воздухом, и каждый вдох отдавался в груди тягучим, солёным вкусом. Вкус был знакомым. Она не могла вспомнить откуда, но язык узнавал его — вкус слёз, моря, глубокой древней воды, в которой не было жизни, но была память.
Библиотека стояла на углу Пушкинской и Будённовского. Старое здание с колоннами, облупившейся штукатуркой и высокими окнами, за которыми всегда горел жёлтый свет. Сейчас окна были тёмными, и на стёклах, изнутри, проступали те же чёрные спирали, что Настя видела везде.
Она подошла к двери. Тяжёлая дубовая створка была приоткрыта, и из щели сочилась вода — тонкая, маслянистая, с запахом мяты и монет. Она стекала по ступеням, образуя ручеёк, который тянулся к Дону, к реке, к голосу.
Настя толкнула дверь. Та поддалась с протяжным скрипом, и она шагнула внутрь.
Вестибюль библиотеки был затоплен по пояс. Вода стояла неподвижно, гладкая, как зеркало, и в ней отражались высокие потолки с лепниной, и в отражении лепнина была живой — она дышала, двигалась, складывалась в те же узоры, что Настя видела под водой. Она шагнула в воду, и она сомкнулась вокруг её бёдер, тёплая, плотная, как парное молоко.
Она пошла вперёд, к лестнице, ведущей в читальный зал. Вода поднималась, но не мешала идти — она расступалась перед ней, как живая, и смыкалась за спиной, оставляя за ней только тишину и рябь.
На втором этаже было сухо. Здесь вода не дошла — она остановилась на первой ступеньке, как будто невидимая стена преграждала ей путь. Настя вышла на сухой пол, и ноги её, босые, оставляли мокрые следы на старом паркете.
Читальный зал был пуст. Столы, лампы, стулья — всё на своих местах, всё покрыто тонким слоем пыли и тишины. Но на столе, в самом центре, лежал раскрытый дневник урядника. Тот самый. Настя не оставляла его здесь — она унесла его в общежитие. Но он лежал на столе, раскрытый на странице тринадцать, и на ней, чёрными, свежими чернилами, было написано слово: «КОЛЫБЕЛЬ».
Настя подошла к столу. Руки дрожали, когда она коснулась бумаги. Бумага была сухой, тёплой, и от неё пахло не плесенью, а чем-то сладким, похожим на ладан.