Голубоглазый дервиш. Под псевдонимом «Памири»

Андрей замолчал, пересыпая из руки в руки мелкие серые камешки пляжа.

– Ты знаешь, что написано на нимбе иконы Спаса? – вдруг спросил он.

– Нет, я не так глубоко разбираюсь в религии, а с иконами слабо знаком.

Он посмотрел на меня с некоторой толикой сожаления во взгляде:

– Там написано: Аз есмь сущий! Вот этот бродяга утверждал, что Иисус Христос воплотил в себе истинное Я и заповедал нам делать то же самое. Правда, бродяга называл его Исса и пытался меня убедить, что это имя произошло от слова «Истина». Истинное Я и есть тот Бог, что сокрыт в нас. Он и является настоящим, то есть истинным творцом окружающего нас мира. У истинного Я есть три инструмента, нечто вроде молотка, кисти и плана, пользуясь которыми, он творит мир. Это наши сознание, ум и разум. Мир этот иллюзорен с точки зрения истинного Я, но в зависимости от инструмента мы его переживаем двояко. Сознание творит, образно говоря, молотком физический мир, проявленный через тело и осязаемый пятью органами чувств, как реально существующий. Ум, образно говоря, рисует красками и кистью мир фантомный, полностью в голове; этот мир проявлен через личность как набор реакций личности. А разум использует план, в соответствии с которым творится судьба или череда запрограммированных поступков и их последствий.

Всё, что сейчас говорил Андрей, мне было знакомо. Дервиш, которого я встретил в Афганистане, уже излагал мне подобную схему.

– Интересно, что бродяга излагал ему такую же идею, – подумал я про себя. Скорее всего, Андрей повстречал представителя того же ордена, что и я.

Но я и виду не подал, что это мне уже знакомо.

– Я уже размышлял на подобную тему. Знаешь, я читал у Олдоса Хаксли, что физическое тело, вернее, его недуг, может стать препятствием на пути к истине. Ученые и теологи спорят по поводу того, кем мы являемся.

– В данный момент ты есть то, кем ты себя считаешь, то есть с чем ты себя ассоциируешь. Когда твоего внимания требует тело, ты становишься телом. Когда ты устремляешься к цели или решаешь какую-то задачу, или когда тебя кто-нибудь выведет из себя, обидит или предаст, и ты обидишься или другим способом отреагируешь, выйдешь из себя, ты становишься личностью. При этом истинно ты не будешь ни тем и не другим. Но чтобы это понять, надо приподнять уровень суждений.

Он несколько минут помолчал, видимо, собираясь с мыслями. При этом он как-то необычно соединял пальцы. До этого я не был знаком с мудрами и не предполагал, что простое соединение пальцев может вызвать ассоциативный ряд мыслей и суждений. Я с интересом его разглядывал. До чего необычный человек. Вся простоватость с него слетела. Теперь это был не хиппи, я вполне мог его представить за кафедрой философского факультета института.

– Мир разделен на две равные половины – два разнополярных мира. Мир Шакти и мир Тамаса. Все, что ты видишь вокруг, всё, что ты можешь представить в своей голове, назвать, изобразить, относится к миру Шакти. Ему полная противоположность – мир Тамаса. Там сокрыто то, что пока не названо и не проявлено, там сокрыты все возможности, из которых творится мир Шакти. Они слиты, как единое целое, называемое Абсолют. Между ними царит абсолютное равновесие. Миры соединяет канал Шакти, по которому в наш мир из мира Тамаса поступают необходимые ресурсы, те строительные кирпичики, из которых творится всё, что ты видишь вокруг.

Дочерна загорелый мальчишка лет пяти кинул камнем в большую чайку, промышлявшую в пакете с остатками снеди, и она с громким криком грузно взлетела над нашими головами.

– Еще не замучил тебя? – спросил он, улыбаясь. Улыбка ему шла, вокруг глаз собрались лучики морщин, и сразу было видно, что он гораздо старше, чем это казалось с первого взгляда.

– Продолжай, – приободрил я его, – мне интересно.

Он пошарил в своей сумке и вытащил бутерброд.

– Будешь? – предложил он мне.

Я отрицательно покачал головой. Он медленно ел, будто испытывал мое терпение, поставив на паузу разговор. Закончив с бутербродом, изобразив на лице истинное блаженство, он потянулся и вновь посерьёзнел.

– Этот бродяга передал мне ключ к этому знанию.

Совершенно серьезно сказал он, смотря мне прямо в глаза.

– Что за ключ? – спросил я. Меня это сразу заинтриговало. В книгах пишут много красивых слов; теорий самого разного толка в моей голове было предостаточно, не хватало знаний, как это всё применять на практике.

– Я тебе сейчас расскажу, если только будешь внимателен и не будешь перебивать меня.

Он мог этого и не говорить, я и так весь превратился в слух.

– Истинное Я творит мир через смену, настройку или сонастройку образа. Образ является причиной всех изменений в твоей жизни.

– Чей образ? – на всякий случай переспросил я. Хотя в общих чертах ухватил его мысль.

– Твой образ. Ничей другой. Истинное Я через твой образ творит твой мир. Оно всегда присутствует в этом мгновении, – и Андрей щелкнул пальцами точно так, как мой старый знакомый. И образ всегда двулик: одна личина принадлежит фантомному, а другая – реальному миру. Фантомный образ порождается желанием, а реальный образ сонастраивается с потребностью, в которую перетекло желание. Раз желание находится лишь в воображении, то и образ формируется фантомный, а поскольку потребность сиюминутна, то порождаемый ею образ реальный.

Я себя чувствовал как на лекции. Не хватало только тетради, чтобы вести конспект. Столько лет прошло после учебы. Но за такую лекцию мои сокурсники многое бы отдали, чтобы оказаться на моем месте. Я весь превратился в слух. Андрей вполне сходил за профессора ВУЗа. Он вещал так, словно полжизни отстоял за преподавательской кафедрой.

– Как только проявляется реальный образ, открывается канал Шакти, по которому человек получает требуемый ресурс для удовлетворения потребности.

– Что-то я не отличу, как разобрать, где желание, а где потребность?

– Желание отталкивается от слова «хочу», потребность – от слова «надо». Желание всегда фантомно, оно в воображении, в будущем. Потребность всегда реальна, на расстоянии вытянутой руки, сиюминутна и конкретна. Желание побуждает к мечтам и рассуждению, а потребность – к действиям. Необходимость действия рождает творца с появлением конкретного образа деятеля. Ну и как только потребность озвучена и привела к появлению должного образа – личине творца – открывается канал Шакти.

– И что, это работает? Просто представляешь в голове и получаешь, всё, что захочешь?

– Не совсем так просто. Главная задача – вытянуть себя, свое желание в это мгновение, сюда. Перевернуть его в потребность, из «хочу» в «надо». Это позволяет понять, что нет ничего и никогда не будет, кроме того, что существует сейчас и здесь. Это место и это мгновение – самые главные и единственные, что реально существуют. В этом всё дело.

Андрей более подробно излагал те знания, с которыми я был знаком. Он расширял смысловую тональность того, что я уже знал, как бы переводя абрис карандашного наброска, схемы, в живописное полотно. Его логика изложения казалась мне безупречной.

– Пока потребность одного уровня полностью не реализуется, не станет актуальной более высокая. Казалось бы, зная этот закон, можно спокойно, удовлетворяя одну за другой возникающие потребности, подниматься по эволюционной лестнице вверх. Но есть еще один важный нюанс.

Андрей опять взял острый камень и нарисовал пирамиду, разделив её горизонтальными полосками на несколько частей.

– Это иерархическая пирамида, её еще называют социальной. Она показывает тебе твое место в соответствии с той потребностью, которую ты сейчас удовлетворяешь. Знай, что все твои запросы, желания и потребности ограничены тем местом, что ты занимаешь в социальной пирамиде. Как говорится: Кесарю кесарево. Таков неизменный социальный закон. Индусы называют его кармой. Они считают, что переход с уровня на уровень невозможен. Более того, они превратили это в жесткую социальную систему, зацементировав такой порядок социальными законами, моралью и этикой. Родился неприкасаемым – вечно тебе чистить горшки. Родился брахманом – можешь рассчитывать на высокий пост.

Он помолчал, подбрасывая камешек в ладони.

– И знаешь, Бродяга мне указал выход, – Андрей сделал многозначительную паузу, ожидая моей реакции.

Да, умеет заинтриговать. Я было уже согласился с неизменностью происходящего, а он подбросил свежий уголь в топку познания.

– То есть из этой пирамиды, вернее, ограниченности определенным местом в ней, есть выход? – я посмотрел на пирамиду, ища в ней свое место.

Я читал про касты, разделившие индийцев непреодолимыми барьерами социальных ограничений. И не скажу, что мне по душе был такой порядок. Ведь там человек, вздумавший нарушить социальный закон, получает наказание вплоть до смертной казни.

– Давай взглянем на это с другой стороны. Человек, зажатый рамками иерархической пирамиды, похож на попрошайку. Он постоянно голоден, вечно в чем-то нуждается. Ищет, к кому обратиться с просьбой. Такой человек находится в иллюзии, что все его потребности удовлетворяются теми объектами, что находятся снаружи. Назовем это «вожделенными объектами». Такие объекты не бесхозны, ими кто-то владеет, как ресурсом. То есть, у любого ресурса, за которым мы обращаемся, есть свой владелец. Держатели ресурса возомнили себя хозяевами жизни, считая, что в этой жизни от них все зависят. Но раз мы от кого-то зависим, мы не можем быть свободны, поскольку мы – попрошайки, всегда с протянутой рукой просим милостыню у сильных мира сего. Те, кто владеет нужным нам ресурсом, всегда выше нас. И только от их воли зависит, дать нам этот ресурс или нет, и они же назначают цену.

Видно было, как он тщательно подбирает слова, стараясь простым языком донести до меня истину. При этом он не сводил с меня напряженного взгляда, подмечая всякую реакцию понимания и недопонимания, меняя канву изложения.

– Только в служении, в бескорыстном служении чему бы то ни было: миру, планете, обществу – человек обретает то, что разом выводит его за пределы пирамиды, и ставит в один ряд с теми, кто на службе, кто отдает себя без остатка, не на продажу, не прося ничего взамен. В этом есть смысл его бытия, его идея служения. И такая позиция возносит человека на небывалую высоту, он становится равным среди равных, великим, среди великих. Над ним больше нет начальников, держателей ресурса, отныне весь ресурс в нем самом, он сам становится ресурсом: в этом он равен президентам, генеральным секретарям, главам. Он на вершине социальной пирамиды. Прямо сейчас представь, что ты на вершине, распахни руки, как крылья, почувствуй, как исчезают любые твои границы: ты можешь всё, нет абсолютно никаких пределов ни мечтам, ни идеям, ни возможностям. Ты уподобляешься творцу. Ты переживаешь восторг, вдохновение, упоение свободой, внутренней гармонией. Вершина состояния. Почувствуй за плечами крылья, взмахни ими и отправляйся в полет!

Я представил себе картинку: я стою на вершине высокой горы с раскинутыми руками-крыльями.

В последующие годы я забрался на Калиманджаро, Корякский и Авачинский вулканы, и все для того, чтобы встать на вершине выше облаков и испытать это состояние выхода за границы пирамиды, исчезновения внутренних пределов, чтобы заглянуть за горизонт, ввести это переживание в личный опыт.

– Теперь, зная это, можешь правильно мечтать, переводя мечту в желание, желание в потребность, а потребность в служение. И сам обнаружишь, насколько короток между ними путь от замысла до реализации.

Тут я увидел, как от кромки воды, не замеченная мной, настолько я увлекся разговором с Андреем, идет Маша, вся в мурашках от долгого купания, распуская на ходу тяжелый ком волос. Все мужчины на пляже, за исключением, может, Андрея, разом повернули головы в её сторону.

Андрей опять вернулся на свое полотенце и, порывшись в холщовой сумке, достал помятый покетбук. Я пригляделся, что же он там такое читает, и увидел, что в руках у него была та же самая книга, что когда —то изменила меня: Ключ к йогической медитации. Привет из далекого прошлого.

– Андрей, а что это за учение? В какой религии оно проповедуется? Суфизм? Бродяга был дервишем? – наконец-то, я сформулировал свой главный вопрос и, может быть, даже получу на него ответ.

– Этому учению много веков, может быть, даже тысячелетий. Оно передается изустно от учителя ученику. Его носителями являются бродячие монахи, не причисляющие себя к какой-то конкретной религии, хотя зачастую мимикрируют под одну из них. Так налджорпы относят себя к ламаизму, ветви буддизма. Дервиши-суфии – к исламу. Монахи-чернецы – к христианству.

Через час он стал собираться и, прощаясь, сказал нам, что это его последний день на море, вечером он уезжает, что ему было приятно познакомиться, потом, улыбнувшись, взглянул мне прямо в глаза, протянул свернутый листок бумаги, щелкнул пальцами, развернулся и пошел вверх по тропе.

Я развернул листок, там его рукой было написано стихотворение Рабиндраната Тагора «Через сто лет». Я храню его как бесценный дар моего Учителя и, несмотря на то, что знаю его наизусть, я время от времени разворачиваю листок и прочитываю стих, заново возвращаясь в дни наших с ним неспешных бесед на берегу галечного пляжа Царской бухты.

«В грядущем, через сто лет от наставшего ныне дня,Поющий новые песни поэтПринесет в твой дом привет от меняИ сегодняшней юной весны,Чтобы песни моей весенний ручей слился, звеня,С биением крови твоей, с жужжаньем твоих шмелейИ с шелестом листьев, что манит меняВ грядущее, через сто лет от наставшего ныне дня».

Лишь какое-то время спустя мне удалось узнать, что мне повезло лично встретить и получить наставление от великого учителя – шейха тариката, голубоглазого дервиша Памири. Знание приходит в разной форме: учитель всегда рядом с тобой, он ждет, когда ты будешь готов его услышать.

СВЕТ ВЕЧЕРНИЙ ШАФРАННОГО КРАЯ

После прощания с Андреем мы с Машей еще около часа пробыли на пляже, пока закатное солнце не ушло за гору.

– Ну что, будем собираться домой, – сказал я, лениво натягивая изрядно вылинявшие йоговские шаровары.

Маша накинула на себя короткий цветастый сарафан, в котором она походила на длинноногую девочку-десятиклассницу, и легко побежала вверх по ущелью, ведущему в поселок. В душе образовалась легкая пустота, причина которой была не на поверхности, и мне хотелось эту пустоту заполнить.

«Пожалуй, надо сходить за шампанским, – сказал я сам себе, – чего-то душа требует такого».

– Пожалуй, надо выпить. Как насчет шампанского? – продолжил я, обращаясь уже к Маше. Та в ответ только сверкнула глазами и, отбивая такт рукой под какую-то песенку, что она мурлыкала себе под нос, устремилась вверх по ущелью, легко перескакивая с камня на камень.

В магазине была небольшая очередь, я остался ждать, а Маша пошла домой. Уже возвращаясь из магазина, проходя мимо автобусной стоянки, я увидел Машу и Андрея, беседовавших друг с другом как давние знакомые. Подошел маленький пыльный автобус, Андрей сел в него и, увидев меня, помахал мне рукой на прощание. Маша тоже ему махала рукой, пока автобус не скрылся из глаз.

– Ты разве была знакома раньше с Андреем? – спросил я, чувствуя легкий укол в груди, но не ревности, а чувства уязвленной гордости: мы с Машей не были парой в общепринятом смысле этого слова, это больше походило на чувство «моё берут».

– Хотела тебе сказать, да всё было недосуг, а потом и забылось. Его зовут Олег Петрович. Он преподавал у нас восточную философию. В МГУ. Сто лет назад это было. Вот здесь встретились. Я поначалу его даже не узнала, он изменился, не внешне, внутренне. Стал другой, – Маша смутилась и покраснела.

– Олег Петрович? А мне он представился как Андрей. – озадаченно протянул я.

– Значит, у него на это были свои причины, – Маша поджала губы, готовая встать на защиту Андрея.

– Погоди-ка. Ты что, училась в МГУ? – недоверчиво спросил я. Я воспринимал Машу такой ветреной девушкой-хохотушкой, любившей поболтать о разных пустяках. Она никогда не умничала и слушала все мои мудрствования о смысле жизни с непосредственным интересом. Я даже иногда старался подбирать слова попроще, думая, что она не всё понимает. Трудно было предположить, что за её плечами был такой ВУЗ. Для меня это было открытием. Но оказалось, что, зная Машу почти год, я на самом деле её совсем не знал. Я разглядел лишь вершину айсберга, мне её ещё только предстояло узнать и совсем в другом свете.

На следующее утро мы с Машей поднялись на гору Сокол, которая со стороны смахивала на громадное орлиное гнездо, нависшее над Новым Светом. Сверху открывался чудесный вид на несколько бухт, на бескрайний купол синего моря, незримой чертой сходящийся с таким же куполом синего безоблачного неба. Далеко внизу маленький катерок чертил затейливые полосы на глади моря, оставляя после себя белый след пены, похожий на арабскую вязь. Я машинально нацарапал на камне «Аллах Акбар». Маша, до этого задумчиво сидевшая рядом со мной, скользнув взглядом по надписи, вдруг отчетливо произнесла: Аллах Акбар. Ла Илла Иль Алла, Мухаммад Расул Алла.

– Ты что, арабский знаешь? – удивлению моему не было предела. На татарку она ну никак не походила, с её изумрудно-зелеными глазами, светло-каштановыми волосами и с исконно русской фамилией, да и именем.

– Да, – как-то по-простому ответила она, – я десять лет прожила на Востоке.

Я вопросительно уставился на неё.

– Где прожила? На арабском Востоке? – всё еще не веря своим ушам, переспросил я.

– Ну да. Два года в Эмиратах, потом какое-то время в Сирии на границе с Турцией, в Йемене.

– Свет вечерний шафранного края, тихо розы бегут по полям. Спой мне песню, моя дорогая, ту, которую пел Хаям. Тихо розы бегут по полям, – продекламировал я.

– Красивые стихи. Кто это?

По её бесстрастному лицу было видно, что она была не особенно-то расположена рассказывать о своем прошлом. Но мне было чрезвычайно интересно, и я продолжал расспрашивать.

– Есенин. А что ты там делала?

– Сначала после школы поехала на зиму на тренировки по плаванию. Потом вернулась в Москву, поступила в МГУ, а после выпуска уехала в Сирию. Я тогда с ума сходила по Востоку, он мне представлялся сказочным раем из 1001 ночи. Султаны, гаремы, роскошь, – всё это так манило.

Она улыбнулась, пытаясь перевести свой ответ в шутку.

– Десять лет – огромный срок. Чем ты там занималась? – в моей голове стали сами собой рождаться самые худшие опасения.

– Я жила у шейха, – Маша, словно прочитав мои мысли, подмигнула и беззаботно рассмеялась, забавно наморщив конопатый нос.

– Но это не то, о чем ты сейчас думаешь. Я не попала в гарем. Я жила в религиозной общине. Два года, как смиренная послушница, учила язык, Коран, хадисы, а потом мне предложили продолжить учение и я переехала в небольшой монастырь куда-то на границу между Сирией и Турцией, там я провела почти пять лет, а потом меня и еще одну женщину, которая жила со мной, пригласили в Йемен, тоже в общину.

– И чему тебя там учили?

– Какой ты любопытный! – Маша звонко рассмеялась, – расскажу как-нибудь. Как время будет походящее, – добавила она уже совсем серьезно и ушла в какие-то свои мысли, а, может, воспоминания. Мне не хотелось больше беспокоить её своими расспросами, тем более она не проявляла желания изливать свою душу, мы просто сидели рядом и молча смотрели, как длинная баржа медленно выплывала из-за Меганома, направляясь в сторону Алушты.

На следующее утро Маша, наблюдая, как я делаю свою тибетскую йогу, сказала:

– Сегодня я буду учить тебя плавать, и, – она сделала небольшую паузу, критически окинув меня взглядом, – и ходить,

– Да я вроде неплохо плаваю и что тебе не нравиться в том, как я хожу?

Я хоть и пытался скрыть это, но наружу рвался глубоко запрятанный комплекс: плавал я, как у нас говорили, «в размашку» – саженьками и, естественно, комплексовал рядом с Машей.

– Ты очень напряжен и как будто постоянно ведешь с кем-то незримый бой. Это видно и в том, как ты плаваешь, и в том, как ты ходишь. Ты как будто пытаешься доказать миру свою значимость, носишься с ней, как с писаной торбой. Миру нет до тебя никакого дела, да, собственно, и мира никакого нет, кроме того, что в твоей голове. Отпусти и мир, и свою значимость в нем. Перестань казаться.

– Что ты под этим подразумеваешь: «казаться»? Мне кажется, что я вполне естественен.

– Любое напряжение в теле, ухудшение настроения или ситуации, в которой ты находишься, даже погоды, говорит, что ты напряжен и пучишь из себя гору мира. А ты попробуй в любой точке мира, в любом месте, в любое время почувствовать себя, как рыба в воде, осознавая, что и это место, и себя в нем, ты загодя выстроил в своем сознании таким, каким тебе это хочется. А не нравиться – тут же переделай. Посмотри на себя со стороны, как ты ходишь.

Маша прошлась по гальке пляжа, изображая мою походку настолько искусно, что мне на миг показалось, что я смотрюсь в зеркало.

– Если твою походку можно изобразить, значит, в ней есть твоё напряжение. Если отзеркалить твое напряжение, то тобой можно управлять. Расслабленная походка – это не развинченное вихляние бедрами, – она показала, как это выглядит, – её нельзя скопировать. Чтобы её изобразить, надо самому расслабиться и внутренне и внешне. И тут уж не до управления. С этого момента начинается другая материя. Понял?

Маша, нахмурив брови, вперилась в меня взглядом, словно пытаясь заглянуть в мой мозг.

– Олег Петрович сказал мне, что ты готов для нового знания. Давай, шевели уже мозгами, – добавила она, улыбаясь, и, схватив меня за руку, повлекла за собой в воду.

Когда вода дошла до груди, она попросила меня закрыть глаза и охватить всё море, целиком, расшириться до его пределов и стать этим морем. Почувствовать, как оно дышит, живет. Не представлять, а именно почувствовать его любовь, открыться этой любви. Лечь на спину, раскинув руки и представить, как море бережными ласковыми руками, словно мать, начинает убаюкивать, покачивать, как своё дитя. Почувствовать себя ребенком и полностью довериться морю.

Я лежал, покачиваясь на волнах, безмыслие и полная отрешенность снизошли на меня. Мне казалось, что я могу так лежать вечно, не ощущая тела. Я отчетливо на физическом уровне понимал, что море живое, что оно меня принимает, любит и бережет, как что-то самое ему дорогое, и моё сердце отвечало ему тем же. Впервые меня охватила такая любовь к природе, к морю, я почувствовал, что на глазах от избытка чувств закипают слезы. До меня дошел истинный смысл слов Маши и страх моря, глубины, расстояний исчез, вышел из меня вместе со слезами.

Я уже говорил, что мы с Машей не были парой. У неё была одна особенность, которая меня интриговала, и я хотел в ней для себя разобраться. Маша могла включать и выключать шарм и, как мне казалось, она это делала намеренно. Я наблюдал, как она могла пройтись по набережной так, что не было мужчины, который бы не обернулся ей вслед. И в то же самое время, когда ей этого было не нужно, она превращалась в конопатую рыжеватую девчонку, рядовую, каких пруд пруди. А у нас с ней сразу сложились дружеские отношения, и даже когда мы оставались наедине, я смотрел на неё, как на сестру.

Вечером, сидя на террасе дома, разливая по бокалам искрящееся ледяное «Пино Нуар», мы вернулись к начатому утром разговору.

– Ты знаешь, что это означает? – спросила Маша, щелкнув пальцами левой руки.

– Щелчок пальцами, – улыбнулся я.

– Нет, сакральный смысл этого жеста? Тебе уже кто-то его показывал и разъяснял значение? – Маша с напряженным вниманием ждала моего ответа.

– Да, у меня было несколько встреч с людьми, которые щелкали пальцами со значением. Ты хочешь узнать, известно ли мне, с каким? Привлечение фокуса внимания в это место и мгновение.

И я рассказал Маше и про дервиша, и про Андрея.

Мне на мгновение показалось, что она облегченно вздохнула, на лице промелькнула тень мимолетной улыбки.

– Ты не представляешь, как хорошо встретить в этом мире своего человека, как порой не хочется ошибиться. Олег Петрович мне сказал, что у тебя очень хороший потенциал, ты посвящен в структуру знания, твой подготовительный этап закончился. Теперь пора от слов переходить к делу. Спираль учения закручивается всё туже, знание становится концентрированнее.

– Погоди, что значит: «подготовительный этап закончился»? Откуда ему известно?

– Он тебя давно знает. Еще по Афганистану. А дервиш, с которым тебе несказанно повезло встретиться, был его первым суфийским наставником, – Маша как-то по-матерински на меня смотрела, как на глупенького ребенка, которому надо все растолковать.

– А чем он занимается сейчас? Представляешь, я вначале подумал, что он хиппи, – попытался улыбнуться я, хотя мне совсем было не до улыбок.