2xyz: Богом быть легко. Мемуары неотразимого графа Верхнего Предела

— Девять таких блюд не составят одного человеческого обеда.

— С учётом местной антропометрии…

— Не произноси этого слова рядом с моей тарелкой.

Затем принесли ломтик птицы размером с гербовую марку. Он лежал на широком каменном блюдце, украшенный тремя каплями соуса и листиком, назначение которого было, по-видимому, символическим. За ним последовал кусочек корня, вырезанный в форме листа. Затем шарик каши. Затем два орешка в меду. Затем нечто, что придворный повар назвал «сдержанным жарким».

Вслух я сказал:

— Ваша кухня отличается высокой нравственной сдержанностью.

Клеврет немедленно перевёл. Повара у стены просияли.

— Граф сказал, что голоден? — тихо спросила Лиора.

— Нет, — сказал я. — Я сказал, что кухня нравственно сдержанна.

— У нас это почти одно и то же, если говорит высокий человек.

— Там, откуда я родом, графиня, умение довольствоваться малым считалось добродетелью.

— А умение признать нужную меру?

— Тоже. Но мера бывает разной.

— Конечно, — сказала она. — Поэтому вам принесли вторую корзину хлеба. Она стоит у вашей левой руки с самого начала.

Я посмотрел. Действительно, рядом находилась корзина, достаточно большая, чтобы спасти вечер от полного цивилизационного срыва. Я принял это как знак того, что Лиора Каменная Ветвь, помимо остроумия, обладает наблюдательностью и редким пониманием инфраструктурных потребностей великого человека.

— Благодарю, — сказал я.

Она чуть наклонила голову.

— Это не мне. Это хлебному мастеру. Он сегодня нёс муку.

Толстый человек с весёлыми глазами поклонился мне с таким выражением, будто он не просто испёк хлеб, а внёс личный вклад в мою историческую устойчивость. Я кивнул ему по-земному широко. Он, кажется, счёл это чрезмерным, но приятным.

К концу обеда я насытился лишь частично, зато получил важные сведения. Твердчане ели мало не потому, что были бедны или не умели готовить. Их многокурсовый обед был построен на идее меры: вкус не должен подавлять разговор, сытость не должна превращать человека в мешок, а каждое блюдо должно иметь имя, место и причину. Повар отвечал не за изобилие, а за соответствие. Суп согревал. Птица напоминала о празднике. Корень связывал с нижними садами. Орехи давали сладость, не отменяя осторожности. Вино подавали в чашах, из которых земной студент выпил бы разве что лекарство, но у каждого вина был свой момент.

— Они превратили недостаток калорий в философию, — заметил я Клеврету.

— Ваше Сиятельство, возможна и обратная интерпретация: философия сформировала устойчивую пищевую норму.

— Не будь местным.

— Как прикажете.

После обеда, когда гости разошлись по галереям, а музыканты заиграли на низких трубах мелодию, похожую на разговор двух печей, я беседовал с несколькими придворными о дорогах. Вернее, я объяснял им, что дорога есть не просто утоптанная возможность перемещения, но линия исторического намерения. Они слушали внимательно, однако всё время возвращались к уклонам, воде, ширине повозки и праву деревень на боковой съезд.

— Господа, — сказал я наконец, — вы слишком привязаны к частностям.

— Дорога из частностей и состоит, — ответил один из них, рыжий управляющий с руками каменщика. — Если убрать камень, уклон, воду и съезд, останется речь о дороге.

Я не стал спорить. Есть возражения настолько ремесленные, что их следует не опровергать, а перерастать.

На следующее утро я решил изучить город без помех официального восторга.

Всякому реформатору необходимо иногда спускаться к народу инкогнито. На Земле это делали монархи, президенты, журналисты, миллиардеры и люди, желавшие услышать о себе правду, но в безопасном объёме.

План был прост и потому велик. Я снял маленький графский значок, который носил на груди. Надел тёмный плащ без герба. Слегка ссутулился, чтобы уменьшить высоту. Велел Клеврету держаться дальше и ни в коем случае не обращаться ко мне «Ваше Сиятельство».

— Как мне следует обращаться к вам в случае необходимости? — спросил он.

— Никак. Ты молчишь.

— Если возникнет опасность?

— Тогда скажешь: «Сударь».

— Сударь, позвольте заметить, что даже при снятом знаке ваша идентификация местным населением вероятна с точностью…

— Клеврет.

— Молчу, сударь.

Он произнёс «сударь» с таким мученическим достоинством, словно я временно лишил его не слова, а позвоночника.

Город Верхнего Предела был устроен террасами вокруг огромного внутреннего провала, внизу которого медленно светилась горячая вода. От неё поднимался пар, уходил под своды и собирался там серебристыми слоями. Дома лепились к камню уступами, мостики соединяли балконы, лавки открывались прямо в аркады. В отличие от земных городов, которые всегда стремятся расползтись по поверхности, твердчанский город был собран внутрь себя. Он не показывал даль, зато бесконечно раскрывал близость: окно над окном, дверь под лестницей, сад в трещине стены, кузница за лавкой тканей, маленькая школа над складом соли.

Я шёл, пригнув голову, и наслаждался свободой наблюдения. Народ, разумеется, меня не узнавал.

То есть некоторые смотрели с любопытством. Одна старуха у водяной колонки прищурилась. Двое мальчиков перестали катать медное кольцо. Мясник, разделывавший крошечную, но, вероятно, уважаемую тушу, поднял нож и замер. Однако всё это объяснялось моим необычным ростом. В конце концов, высокий сутулый незнакомец в плаще без графского значка не мог быть графом Порокиным. Граф Порокин носил значок. В этом и состоит смысл знаков.

У первой лавки я остановился, чтобы послушать народную молву.

— Говорят, высокий граф опять говорил во дворце, — сказал мясник соседу, торговцу углём.

— Говорил, — ответил угольщик. — После его речей дрова дорожают.

— Почему?

— Все думают, что скоро будет будущее, и берегут старое.

Я сделал мысленную пометку: рынок реагирует на ожидание прогресса. Это был важный ранний признак капиталистического сознания.

Мясник заметил меня и поклонился.

— Доброго веса, незнакомый высокий господин.

Я кивнул.

— Доброго веса и тебе, простой представитель мясного производства.

Мясник моргнул.

— Красиво сказано.

— Он, должно быть, издалека, — сказал угольщик. — У нас так говорят только писцы после ушиба.

Я прошёл дальше, довольный тем, что маскировка работает. В лавке прачки две женщины растягивали простыню, сшитую из двух полотнищ.

— Это для графа, — сказала одна.

— Опять? — спросила другая.

— Он из глубин. Там, видно, люди длиннее сна.

— Если он из глубин, мог бы объяснить, почему его простыни приходится шить из двух комплектов, а платят как за один большой.

— Тише, вон высокий незнакомец.

Они обе посмотрели на меня с совершенно невинными лицами.

— Сударыни, — сказал я, понижая голос, — если бы граф Порокин услышал ваши хозяйственные тревоги, он, несомненно, оценил бы их как симптом переходного периода.

— Передайте ему, если встретите, — сказала прачка. — И ещё передайте, что переходный период плохо отстирывается.

Я величественно удалился. Клеврет, идущий на расстоянии, издал звук, похожий на подавленный цифровой кашель.

— Ты смеёшься? — спросил я, не оборачиваясь.

— Нет, сударь. Осуществляю беззвучную стабилизацию речевого модуля.

— Стабилизируй преданнее.

На рыбном ряду, где в каменных лотках лежали слепые серебристые рыбки из подземных вод, меня остановил мальчик лет семи. Он был в войлочной шапке, надвинутой на уши, и держал в руках пирожок такой величины, что я невольно пожалел его детство.

— Господин, — сказал он, — а вы не граф?

Его мать побледнела и схватила его за плечо.

— Он, конечно, не граф, — сказала она поспешно. — У графа значок.

— А сапоги графа, — сказал мальчик.

Я посмотрел вниз.

Действительно, сапоги были мои. Огромные, специально сшитые, с мягкой верхней кожей и серебряными пряжками, потому что я не видел причины, по которой инкогнито должно требовать дурной обуви.

— У многих людей бывают сапоги, — сказал я.

— Такие — у одного, — сказал мальчик. — Мама говорила: если увидишь две кожаные лодки с человеком наверху, уступи дорогу, это граф идёт.

Мать зажала ему рот рукой.

Я наклонился к мальчику настолько низко, насколько позволяла моя спина и местная архитектура.

— Юный гражданин, ты наблюдателен. Но истинная мудрость состоит в том, чтобы не спешить с выводами.

Он кивнул, насколько мог с зажатым ртом.

— А если ты когда-нибудь встретишь графа Порокина, — продолжил я, — скажи ему, что народ растит внимательных детей.

Мать закрыла глаза.

— Скажу, — промычал мальчик.

— Кому? — спросил я.

— Графу, — сказал он.

— Если встретишь.

— Если он снова снимет значок.

В этот момент за моей спиной раздался спокойный женский голос:

— Сударь, вам, кажется, трудно сохранять неизвестность в сапогах, о которых уже сложили пословицу.

Я обернулся.

Лиора Каменная Ветвь стояла у лавки травника, держа в руках небольшой свёрток. На ней был дорожный плащ без украшений, волосы убраны просто, и всё же вокруг неё снова образовался тот едва заметный порядок, который я уже наблюдал в зале. Травник перестал спорить с покупательницей. Мальчик выпрямился. Прачка напротив внезапно занялась своим тазом с чрезмерным усердием.

— Графиня, — сказал я.

— Пока нет, — напомнила она. — И вы, насколько понимаю, тоже пока не граф. Во всяком случае, без значка.

— Я изучаю город.

— Город тоже изучает вас. Пока счёт в его пользу.

— Вы меня узнали?

— Нет, что вы. Я просто решила поговорить с высоким сутулым незнакомцем, за которым на расстоянии идёт малый человек с лицом торжественного прибора.

Клеврет поклонился так низко, что едва не задел лбом лоток с рыбой.

— Милостивая госпожа проницательно описывает служебную конфигурацию.

— Он всегда так говорит? — спросила Лиора.

— Только когда счастлив, — ответил я.

— Значит, он счастлив часто.

— Я хороший господин.

— Это заметно по его усталости.

Я рассмеялся. Не потому, что она была права, разумеется, а потому, что её дерзость имела форму, близкую к светской.

Мы пошли рядом по верхней аркаде. Мне приходилось пригибаться, ей — иногда замедлять шаг, потому что один мой осторожный шаг равнялся двум её уверенным. Внизу светился паровой провал, над ним висели мостки, и люди двигались по ним так спокойно, будто под ногами у них была не глубина, а привычка. Откуда-то тянуло горячим хлебом, мокрой медью и травами. В лавке переписчика мальчики хором повторяли мерные слова. В кузнице мастер объяснял ученику, что железо нельзя торопить, потому что «обиженное железо помнит руку». У колодца две старухи обсуждали, кто имеет право первым брать воду после ночной чистки трубы.

— Они спорят о воде? — спросил я.

— О порядке, — сказала Лиора. — Вода просто мокрая причина.

— У вас всё превращается в порядок.

— Нет. Всё уже имеет вес. Мы только стараемся не делать вид, будто его нет.

— У нас это называлось бы социальной ответственностью.

— У нас это называется «не клади пустое на полную полку».

Она говорила без желания блеснуть. Вот что было странно. Многие остроумные люди напоминают фехтовальщиков: каждое слово у них выпад. Лиора Каменная Ветвь говорила как человек, который кладёт предметы на места. От этого её замечания иногда попадали больнее, чем выпад.

— Вам нравится наш город? — спросила она.

— В нём есть потенциал.

— Это значит «пока нет»?

— Это значит, что при разумном руководстве Верхний Предел может стать образцом ускоренного развития.

— А без разумного руководства?

— Тогда он останется милым подземным городом с хорошими пирожками и чрезмерно философскими прачками.

— Прачки философствуют, когда простыни не сходятся по длине, — сказала она. — Это очень древняя школа мысли.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Вы часто ходите по рынкам?

— Чаще, чем по балам.

— Почему?

— На балах люди говорят, сколько у них чести. На рынках видно, сколько у них долгов.

Это было, признаю, небанально. Я уже начинал понимать, почему Клеврет упомянул её репутацию компетентности. Она знала город не как украшение своего происхождения, а как счётную книгу, где каждая строка имела лицо. Мы остановились у лавки, где продавали маленькие каменные гирьки. На каждой был вырезан знак: лист, молоток, капля, рука, закрытый глаз.

— Меры? — спросил я.

— Меры доверия, — сказала Лиора.

— Как это?

Она взяла гирьку с изображением руки.

— Этой пользуются на рынке, когда продавец и покупатель знают друг друга. Вот этой, с глазом, — когда один из них чужой. Она чуть тяжелее.

— Вы официально допускаете разные меры?

— Мы официально допускаем разные степени проверки.

— Но это же архаично.

— Возможно. Зато честно. Когда-нибудь вы, наверное, дадите нам одну меру для всех.

— Несомненно.

— Тогда вам придётся сначала сделать так, чтобы все одинаково боялись обмануть.

Я хотел немедленно объяснить ей принципы стандартизации, государственного надзора и административного принуждения, но на нас смотрел продавец гирек, а я всё ещё был инкогнито. Поэтому ограничился загадочной улыбкой человека, несущего внутри себя Комитет Мер и Весов, хотя сам комитет ещё не подозревает о своём существовании.

— Сударыня, если вы когда-нибудь встретите графа Порокина, — сказал я, продолжая игру, — передайте ему, что в этом городе есть материал для реформ.

— Передам, — сказала Лиора. — А вы, если встретите Его Сиятельство раньше меня, передайте ему другое.

— Что именно?

Она повернулась к лавкам, мосткам, парящему провалу, людям, которые уже совершенно открыто делали вид, что не слушают нас.

— Город вовсе не против будущего. Город против того, чтобы будущее каждый раз начиналось с закрытия лавок.

— Сильная фраза, — сказал я. — Немного узкая, но сильная.

— Мы люди узких улиц.

— Зато я принесу вам широкие перспективы.

— Только предупредите заранее. Нам придётся укрепить балконы.

В иной женщине подобная реплика могла бы показаться дерзкой. В ней же она звучала как инженерное замечание, случайно обладающее красотой. Я понял, что Лиора Каменная Ветвь может оказаться полезной не только как представительница местной аристократии, но и как своеобразный переводчик между моим масштабом и их мерой. Клеврет переводил слова. Она, возможно, могла переводить сопротивление.

К полудню моё инкогнито стало настолько успешным, что весь рынок уже знал: высокий незнакомец желает оставаться неузнанным. Люди обращались ко мне с безупречной серьёзностью.

— Незнакомый высокий господин, не ударьтесь о вывеску графского сапожника.

— Сударь без значка, вам завернуть пирожок побольше, как любят в глубинах?

— Добрый чужак, передайте графу, что лавка тканей готова шить ему плащи, если он однажды пожелает спрятаться шире.

Я принимал эти обращения с достоинством. Народная деликатность — прекрасная вещь, даже когда она немного шумна.

Вернувшись домой, я потребовал плотного обеда, длинного полотенца, карту города, список мер, список обращений и отдельный доклад о том, почему слово «аур-лэн» не было вовремя очищено от неблагоприятных оттенков.

Клеврет поклонился.

— Всё будет исполнено, Ваше Сиятельство. Позвольте также сообщить, что в ходе сегодняшней прогулки вы собрали значительный объём социолингвистических наблюдений.

— Разумеется. Именно для этого я и пошёл.

— Особенно продуктивным оказался эпизод с мальчиком.

— Дети часто первыми чувствуют величие.

— В данном случае он первым идентифицировал сапоги.

— Сапоги — часть величия.

— Бесспорно, Ваше Сиятельство.

Я сел за стол, который уже успели поднять на дополнительные деревянные подставки, и разложил перед собой записи. Их было много. Слишком много для народа, который ещё вчера, по моим представлениям, должен был довольствоваться несколькими крепкими существительными и набором послушных глаголов.

Я взял перо. Местное перо было коротко, как будто даже птицы здесь не желали чрезмерности. Чернила густо пахли железом. За окном гудел город: не шумел, как земной, а именно гудел, проводя звук по камню. Где-то перекликались водоносы. Внизу скрипела тележка. В соседней комнате Клеврет тихо инструктировал слугу, что Его Сиятельству требуется хлеб «не символического, а стратегического размера».

Я написал заглавие:

«Краткая грамматика прогресса для твердчан».

Подумал и добавил ниже:

«С приложением о мере, ноше, благодарности и правильном понимании будущего».

В этот момент вошёл молодой слуга и поклонился.

— Аур-лэн желает ещё жаровню?

Я поднял палец.

— Во-первых, молодой человек, обращение это следует употреблять с осторожностью. Во-вторых, я не аур-лэн в вашем бытовом смысле. Я человек большой исторической ноши. В-третьих, жаровню — да.

Слуга поклонился ещё ниже.

— Как прикажете, почтенный шур-мал.

Я благосклонно кивнул, потому что слово звучало уважительно, почти торжественно.

Когда он вышел, Клеврет некоторое время молчал.

— Что? — спросил я.

— Ваше Сиятельство, позволите небольшое лексическое уточнение?

— Только если оно не разрушит плодотворность момента.

— «Шур-мал» — это не уважительное обращение.

— А что?

— Тушёный корень с кислой подливой. Третье блюдо вчерашнего обеда.

Я посмотрел на заглавие своей будущей грамматики, затем на дверь, за которой удалялся слуга, затем на Клеврета, сохранявшего вид идеального цифрового лакея перед лицом явной филологической катастрофы.

— Тем лучше, — сказал я наконец. — Значит, начнём с терминологии.

Глава третья. Акции как пропуск к креветкам

Существует распространённое заблуждение, будто цивилизация начинается с колеса, плуга, письменности, канализации или, в особенно сентиментальных учебниках, с песни у общего очага. Всё это, разумеется, важно, но вторично. Колесо может катиться в любую сторону, плуг — кормить невежд, письменность — фиксировать глупости, канализация — обслуживать города, не имеющие будущего, а песня у очага, если её вовремя не прервать, легко превращается в народную традицию.

Цивилизация начинается с момента, когда человек понимает: у него нет денег, но это ещё не повод отказаться от замысла.

Именно это открытие я подарил Верхнему Пределу в первый же месяц моего графства.

К тому времени я уже достаточно освоился с Твердью, чтобы видеть её недостатки не как случайные неудобства, а как систему. Дороги существовали, но имели характер нравственного испытания. Мосты стояли, но каждый из них, казалось, требовал от путника личного знакомства с предками строителя. Склады были крепки, но сыроваты. Почта двигалась с достоинством, то есть медленно. Печатный двор имелся один, принадлежал монастырю Истинной Меры и печатал преимущественно наставления о пользе умеренности, что, согласитесь, не могло удовлетворить общество, вступающее в эпоху проспектов, уставов и цветных приложений.

Водоспуски требовали ремонта. Нижняя дорога к соляному двору каждую весну становилась философским вопросом. Мастерские просили железа, меди, точных мер, сухих помещений и молодых учеников, не обязанных сначала двенадцать лет подметать пол у старшего мастера, чтобы получить право смотреть на циркуль.

Корона, как это часто бывает с коронами, сочувствовала широко, а платила узко. Король Тирвен принял мой первый доклад с тем опасным вниманием, которым он обычно заставлял человека продолжать говорить, пока тот сам не обнаружит слабое место своей речи.

— Значит, граф, вам нужны камень, дерево, железо, печатники, возчики, землемеры, мастера, лекарские ученики, писцы, склады, новая дорога, сухой двор для механизмов и запасная казна? — спросил он.

— Не «нужны», государь, — поправил я. — Они необходимы не мне, а будущему.

— Будущее опять не назвало адрес доставки?

Я заметил у стены Лиору Каменную Ветвь. Она не улыбалась. Это было хуже улыбки: она слушала.

— На этот раз, государь, адресом является Верхний Предел.

— Верхний Предел, — сказал король, — уже прислал мне три прошения о снижении дорожного сбора, два спора о складских правах и одного посла, который уверял, что край беден, но горд. Обычно это значит: денег нет.

— Деньги, Ваше Величество, — сказал я, — появляются там, где им предложена форма.

Король посмотрел на казначея.

Казначея звали Таллор Сухая Ладонь. Имя ему шло с такой точностью, что казалось не данным при рождении, а присвоенным после ревизии. Это был маленький сухой человек с глазами, в которых всякое число немедленно чувствовало себя под наблюдением. Говорил он негромко, пальцы держал сложенными, как будто в любой миг мог вынуть из воздуха счёт и доказать, что воздух перерасходован.

— Деньги, граф, — сказал Таллор, — обычно появляются там, где кто-то уже должен их вернуть.

— Это взгляд казны, — ответил я. — Почтенный, но ограниченный. Казна знает долг. Будущее знает капитал.

Таллор чуть склонил голову.

— Капитал — это долг, которому разрешили красиво одеться?

Фраза была недурна. Я сделал вид, что не заметил, поскольку полезно время от времени предоставлять местным людям иллюзию самостоятельного остроумия.

Именно в тот день я предложил учредить Акционерное общество ускоренного исторического развития Верхнего Предела и сопредельных возможностей.

Название возникло у меня почти сразу, что всегда служит признаком зрелости идеи. Невежды полагают, будто великое учреждение начинается с дела. На самом деле оно начинается с названия, ибо дело без названия — ремесло, а название без дела — уже политика.

Клеврет, которому я поручил подготовить устав, превзошёл себя. Вечером он явился в проекции уже не простым камердинером, а чем-то средним между главным секретарём, герольдом и настольным архиепископом финансового воображения. На груди его поблёскивала крошечная цепь, которой утром ещё не было.

— Ваше Сиятельство, — произнёс он, открывая в воздухе сияющую схему, — предварительный устав общества готов. Четыреста двенадцать страниц, включая приложения, перечень титулов учредителей, эмблематическое описание будущего герба, три варианта девиза, форму приглашения на первый фуршет и раздел «О предположительно наступившей пользе».

— Почему предположительно?

— Во избежание преждевременной юридической смелости. Однако при желании Вашего Сиятельства слово может быть заменено на «несомненно».

— Заменить.

— Уже заменено.

Устав был прекрасен. Даже бумага, на которой его переписали местные писцы, казалась польщённой. Первая страница начиналась словами:

«Поскольку история, подобно реке, нуждается не столько в русле, сколько в лице, способном указать ей направление…»

Далее шли цели общества: улучшение дорог, устройство складов, поддержка мастерских, учреждение печатного двора, подготовка кадров, развитие лекарского дела, приведение мер к единой системе, создание финансовых инструментов и дальнее приготовление к высвобождению энергии, заключённой в глубинной малости вещества.

Последний оборот я особенно одобрил. Он звучал достаточно атомно, но не давал Гуллю повода немедленно спросить, чем именно мы собираемся высвобождать означенную малость.

Гулль, впрочем, всё равно спросил. Он вообще обладал неприятным даром задавать вопрос не тогда, когда он уместен с точки зрения церемонии, а тогда, когда он уместен с точки зрения дела.