Кажется, я убийца

I

Леон

Я просыпаюсь в семь сорок. Не по будильнику — он стоит на восемь, но я почти никогда не даю ему сработать быстрее меня. Тело знает само.

Лежу несколько минут. Смотрю в потолок. Трещина от левого угла — тонкая, почти декоративная. Три года я её наблюдаю, она не меняется. Мне это нравится.

За стеной — щелчок замка, шаги по лестнице. Карла вышла. Без пятнадцати восемь, я это знаю, не глядя на часы.

Встаю. Кофе, тост. Каждое утро одно и то же. Решения стоят ресурса — незначительные стоят столько же, сколько важные, только отдача ниже. Я давно научился это считать.

Пью кофе у окна. Двор внизу полупустой. Кто-то выгуливает собаку. Фонарь ещё не погас, хотя уже светло. В восемь двадцать выхожу. Смена начинается в девять.

Нойкёльн — уже живой, но ещё не громкий. Я иду по Карл-Маркс-штрассе и смотрю под ноги. Асфальт мокрый — ночью был дождь. У входа на станцию кто-то уронил стакан с кофе, он лежит на боку, коричневая лужа расползается к бордюру. Никто не убирает.

В толпе у турникетов кто-то наступает мне на ногу — мужчина в серой куртке, не оборачивается, идёт дальше. Я останавливаюсь на секунду. Смотрю ему вслед. Потом прохожу через турникет.

Вагон полный. Я стою, держусь за поручень. Рядом женщина слушает что-то в наушниках и шевелит губами. Напротив — старик читает газету, держит её двумя руками, очень прямо, как будто это важный документ.

Поезд тронулся. Я смотрю в окно — тоннель, редкие лампы, темнота между ними. Всего две остановки до Ратуши. Выхожу.

Кофейня называется «Две минуты» — это расстояние от станции. Двенадцать столиков, низкий потолок, кирпич, который Бен специально не стал штукатурить.

Я прихожу в восемь сорок . Включаю машину, протираю стойку, расставляю чашки. Это занимает ровно столько времени, сколько нужно. В девять открываемся.

Первым приходит Вернер — пожилой, живёт напротив, капучино без сахара, садится у окна. Я делаю ему кофе. Он говорит «спасибо» и продолжает читать новости в телефоне. Мы не разговариваем ни о чём другом. Нас обоих это устраивает.

Потом — молодая женщина, флэт уайт с собой, всегда торопится. Студент с ноутбуком, американо, занимает столик у стены на три часа. Пара — он берёт два латте, она смотрит в телефон, пока он несёт кофе. Мужчина средних лет, каждый раз спрашивает про состав сиропов, каждый раз берёт одно и то же.

Я делаю кофе. Улыбаюсь в нужных местах. Говорю достаточно, чтобы меня не считали грубым.

За восемь часов через стойку проходит людей сто. Каждый приносит с собой что-то — усталость, торопливость, обрывок чьего-то разговора. Я это вижу, я в этом нахожусь — и при этом не нахожусь совсем.

Как будто между мной и всем этим есть стекло. Тонкое, прозрачное. Не мешает смотреть. Просто не даёт прикоснуться.

В пять часов Бен говорит: «До завтра, Краузе». Я снимаю фартук, мою руки.

На улице холоднее, чем утром. Я иду тем же маршрутом обратно. В пять улица Берлина — другая: громче, плотнее, запах еды с угла, музыка из чьей-то машины. Кто-то раздаёт листовки у входа в магазин, протягивает мне — я прохожу мимо.

В метро сейчас свободнее, чем утром. Я сижу. Смотрю в окно. Выхожу на своей.

Дома снимаю куртку. Кипячу воду. Устраиваюсь на кухне.

За стеной тишина — Карла ещё на работе. Придёт около шести.

Я сижу. Жду. Не её — просто сижу. Хотя это почти одно и то же.

II

Про детство скажу немного — не потому что нечего, а потому что незачем. Детство не объясняет человека. Оно просто — фон.

У меня фон был тихий. Маленький город. Типовой дом, типовой двор, школа в десяти минутах пешком. Всё как у всех, примерно.

Мать кормила, одевала, платила за школу. Когда мне было плохо — предлагала чай. Когда страшно — говорила «не выдумывай». Не из злобы. Просто у неё не было других инструментов. Она любила меня — конкретно, функционально.

Однажды в семь лет я упал с велосипеда, разбил локоть до кости. Она обработала рану, перевязала. Аккуратно, молча. Я смотрел на неё и ждал чего-то. Не знал чего — просто ждал. Она сказала «не плачь» и ушла на кухню.

Я запомнил это не как обиду. Просто как информацию: если ждёшь чего-то от другого человека — можешь ждать вечно. Лучше не ждать.

Отец умер в январе, когда мне было тринадцать. Сердце, ночью, быстро. Я узнал утром. Мы мало пересекались при жизни — его почти никогда не было дома, он существовал где-то на периферии моего дня.

Первая мысль была про школу — надо ли идти. Не потому что я бессердечный. Просто шок у меня выглядит не так, как у других.

Заплакал я через три дня — в ванной, на полу, один. Не по нему — по его куртке. Тёмно-синяя, висела у входа, пахла табаком. На следующий день после похорон мать убрала её в пакет. Запах ушёл. Это было невосполнимо — конкретно это, больше ничего.

После его смерти мать начала искать опору во мне. Тихо, постепенно — она, наверное, сама не замечала. Мне было тринадцать. Я не был готов. Никто не был бы готов в тринадцать.

Именно тогда я решил: я не буду нуждаться. Не буду строиться вокруг другого человека. Не буду ждать. Это казалось мне силой.

Потом понял — тоже сломанность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.