После развода. Другая женщина

Глава 9 от лица Руслана

Я докуриваю сигарету и смотрю на дверь паба, из которой вот-вот вылетит эта женщина. Знаю это. Я видел её лицо, когда она шла в туалет. Было понятно, что Лидия не вернётся. Ей хотелось убежать от меня.

Интересно, я когда-то был таким же? Бежал?

Нет. Я всегда стоял и смотрел, как бегут другие.

Дверь открывается. Она вылетает, натягивая пальто на ходу, ветер треплет воротник, и она придерживает его рукой. В уличном свете её лицо кажется почти прозрачным. Она идёт в мою сторону, но ещё не замечает, и я чувствую сладкий, молочный запах её волос, такой знакомый, что на секунду у меня перехватывает дыхание. Но откуда? Я не помню.

Она делает ещё несколько шагов в сторону парковки и замирает, увидев меня.

— Куда же вы так спешите, Лидия? — спрашиваю я, выпуская дым в вечернее небо. Голос звучит спокойно — я специально. Мне нравится смотреть, как она пытается взять себя в руки.

Лида смотрит на меня так, будто я привидение, я не должен здесь стоять. Мне кажется, что ей бы хотелось, чтобы меня вообще не существовало. Но это только подогревает моё желание играть в эту игру. Как кот с мышкой.

Когда наши взгляды встречаются, у меня внутри всё сжимается. И я честно пытаюсь понять: это просто обычная похоть к красивой женщине или что-то ещё? Потому что внутри — там, где я уже много лет ничего не чувствую, — вдруг начинает что-то происходить.

Из дверей паба выходит Матвей. Он переводит взгляд с меня на неё, и я замечаю, как с его лица исчезает обычная улыбка, будто кто-то за секунду стёр её ластиком. Он даже плечи расправил по-другому — напряжённо, хищно. Такой Матюха мне не знаком.

— Лид, что случилось? — он подходит к ней, оттесняя плечом в сторону, будто прячет. Ну-ну. Будто я монстр какой. — Ты побледнела. Руслан тебя чем-то обидел? Что у вас происходит?

Замечаю, как его рука почти касается её локтя, но он не решается дотронуться. Трусишка.

Она качает головой. Так резко, будто боится, что если замедлится, то не успеет соврать.

— Нет, Матвей. Всё нормально. Просто пора домой.

Матвей смотрит на неё, и в его взгляде появляется тепло. Настоящее. Незащищённое. А она не отводит глаза. Значит, он ей тоже небезразличен.

Меня это злит.

— Мне позвонила подруга, она сейчас сидит с Мирой. Нужно ехать, — говорит она быстро. — Матвей, посади меня на такси, пожалуйста.

— Я провожу, — говорю я прежде, чем успеваю подумать.

Зачем я это сказал? Сам не знаю. Может, хочу увидеть её реакцию. Может, просто бесят эти двое, которые устроили тут сцену из мелодрамы.

Она смотрит на меня. Молчит. В её взгляде — ледяная выдержка. Будто для неё я — пустое место. И это бесит ещё больше.

Матвей сжимает челюсть, явно сдерживая себя. Смотрит волком.

— Рус, ты оплатишь счёт? Я сам провожу Лиду.

Давлю желание возразить. Киваю.

— Хорошо.

Она уходит с Матвеем к стоянке такси. Я не хочу на это смотреть. Разворачиваюсь и иду в паб — оплатить счёт.

Когда возвращаюсь, Матвей уже стоит у входа один. Смотрит тяжело.

— Ты чего так на неё взъелся?

— Ничего я не взъелся, — отвечаю я спокойно. — Она просто… интересная.

Матвей усмехается, но невесело.

— Рус, ты в Ростове по делу. Не забывай. И имей в виду — Лида очень хорошая. Не надо делать ей больно своими командировочными романами. Ты её совсем не знаешь. Она не из тех, кто готов спать с кем попало.

Я не отвечаю.

— Ладно, — он отворачивается. — Езжай в гостиницу. Завтра встретимся на объекте. А я ещё выпью. Один.

Он разворачивается и уходит в паб, дёрнув плечом.

А я остаюсь на улице один. Смотрю на пустую дорогу, где недавно стояло такси, и всё ещё чувствую запах её волос.

Матвей, может, и прав. Но это ничего не меняет.

В гостинице тихо. Слишком тихо. Я захожу в номер, швыряю ключ на тумбочку и падаю в кресло, даже не снимая пальто. Голова тяжёлая от виски. Перед глазами — её лицо. Лидия. Лидия Ветрова.

Я прокручиваю в голове каждую минуту сегодняшнего вечера. Её голос, который дрогнул, когда я сказал про лестницу. Её руки, которые она спрятала под стол. Её взгляд, когда она сказала «у меня дочка». И запах — её сладкий запах, который не идёт из головы.

Почему это так задевает? Я видел сотни женщин. Красивых, умных, интересных. Но ни одна не заставляла меня чувствовать себя так.

В ней есть что-то смутно знакомое. Что-то, что вертится на языке, но никак не вспомнить. Когда она смотрит на меня, я ловлю себя на мысли, что уже видел этот взгляд. Где? Когда? Не помню. Но от него становится не по себе.

Я почти уверен, что у неё линзы. Значит, она что-то скрывает. Но что может скрывать архитектор из Ростова?

Внезапно я вспоминаю её реакцию на мои слова: «Лестница — сердце дома». Она вздрогнула. Только на секунду, но я заметил. И почувствовал. Она знает эту фразу. Откуда?

Я встаю с кресла, подхожу к окну. Номер на седьмом этаже, и внизу — вечерний Ростов. Огни машин расплываются в сырой дымке, мокрый асфальт блестит, как чёрное стекло. Люди спешат по своим делам, не зная, что где-то здесь живёт женщина, которая не даёт мне покоя.

Я ненавижу это чувство. Ненавижу, когда не могу разгадать человека.

Достаю телефон. На экране номер секретарши. Уже поздно, но мне плевать.

— Елена Сергеевна, — говорю я, и она отвечает сразу.

— Руслан Андреевич? Слушаю.

— Найдите мне всё на архитектора из Ростова. Лидию Петровну Ветрову. Где училась, где работала раньше, есть ли семья, откуда родом. Чем быстрее, тем лучше.

Слышу её молчание, но она никогда не задаёт лишних вопросов.

До завтра.

Я ложусь на кровать, смотрю в потолок. В ушах всё ещё звучит её голос: «По-моему, вы выпили лишнего». Сухо. Холодно. Будто отгораживается. Будто ставит барьер, который я не могу преодолеть.

Интересно, что она делает сейчас? Вернулась домой. К дочке. Целует её в макушку, читает сказку, засыпает.

И не знает, что я лежу здесь и думаю о ней. Что я, взрослый мужчина, который всегда получал всё, что хотел, не могу уснуть, потому что в голове застряла женщина, которую я видел всего один раз.

Смешно. Если бы кто-то сказал мне об этом месяц назад, я бы посмеялся в лицо.

Но скоро я узнаю о ней больше.

Я закрываю глаза. В темноте передо мной снова возникает её лицо. Я знаю его. Я знаю его очень давно.

Засыпаю с этой мыслью. И мне снится она. И её глаза — не зелёные, а карие. Почему-то карие.

Глава 10

Дома тихо, Мира уже спит. Слышу, как гудит холодильник, как тикают часы в коридоре.

— Лидка, ты?

Голос Вероники слышу из глубины квартиры, с кухни. Она выходит в коридор, вытирая руки о полотенце. В кофте оверсайз и джинсах, которые кажутся размеров на пять больше, чем она. Я такое не люблю, всё-таки предпочитаю женственные приталенные вещи. Волосы Ники собраны в пучок на затылке, торчат в разные стороны, как солома.

Я смотрю на неё и вспоминаю, как мы познакомились. Почти пять лет назад. В роддоме. Она была моей медсестрой. Молодая, дерзкая, с вечно торчащими из-под шапочки кудрями и огромными серьгами, которые главврач запрещал, но она всё равно носила.

Я лежала в палате одна, ревела в подушку и ненавидела весь мир. Вероника заходила по ночам «проверить давление» и приносила мне чай и плитку тёмного шоколада. «Тебе надо держаться, ради малышки», — говорила она. И я держалась.

Потом я уехала из роддома с Мирой, но мы не расстались. Она стала не просто медсестрой — подругой, сестрой, спасательным кругом. Единственным человеком, кто знал всю правду про меня.

У неё нет своих детей. И я никогда не спрашивала почему. Просто знаю, что если я ей позвоню с сумасшедшей просьбой даже в три часа ночи, она никогда не откажет.

— Я, — грустно выдыхаю, и она сразу всё понимает. Не спрашивает «как прошло», не лезет с расспросами. Просто кивает, забирает у меня промокшее пальто и вешает его на плечики сушиться.

— Проходи на кухню, глинтвейн горячий, только приготовила. И пряники купила твои любимые, с корицей.

— Хорошо. Только к дочке зайду.

Прохожу в комнату Миры на цыпочках, как вор, боясь разбудить. Здесь темно, светит только маленький ночник — проектор, который рисует на потолке звёзды. Они медленно плывут, как живые, и я на секунду залипаю на них, вспоминая, как мы выбирали этот ночник вместе. Мира тогда сказала: «Хочу, чтобы в комнате было как в космосе». Теперь звёзды светят ей каждую ночь.

Она спит, раскинувшись звёздочкой. Руки в стороны, ноги поверх одеяла, подушка валяется на полу. Волосы разметались по наволочке. Тонкие, светлые.

Сажусь на край кровати. Мира морщится во сне, но не просыпается.

Смотрю на неё. Серые глаза сейчас закрыты, но я знаю — они точь-в-точь его. И чем дольше я сижу, тем больше замечаю. Уголки губ, поворот головы, даже то, как она морщит нос во сне. Всё от него. Каждый день я вижу его в ней. И каждый день делаю вид, что не замечаю.

Поправляю одеяло. Она вздыхает во сне и переворачивается на бок, поджимая колени к животу. Маленький тёплый комок, который я когда-то впервые прижала к груди в родильной палате.

На кухне пахнет корицей и апельсинами. Вероника разливает глинтвейн по кружкам — красная жидкость парит, конденсируется на стёклах, оставляет влажные разводы на столешнице, которые она тут же вытирает рукавом. На блюдце пряники, посыпанные сахарной пудрой.

— Ну? — спрашивает Вероника, пододвигая мне кружку. Подальше от края, чтобы я не задела локтем. Она всегда так делает, потому что знает мою неуклюжесть. — Что там было?

Я падаю на стул, вздыхаю так, будто несла мешок цемента на девятый этаж без лифта. Грудную клетку давит от слов, которые нужно выговорить.

— Он не узнал.

Вероника выгибает бровь.

— Совсем?

— Совсем. Смотрел как на пустое место. Ни взгляд, ни голос, ни запах — ничего. Ни одна чёртова деталь не напомнила ему обо мне.

Рассказываю ей всё. Вероника слушает молча. Только крутит кружку. Крутит и крутит, глинтвейн расплёскивается, оставляет тёмные пятна на скатерти, которые расползаются, как кляксы.

— А если узнает? — говорит она наконец.

— Не узнает, — говорю я в кружку.

— А если?

— Тогда всё рухнет, — смотрю в потолок, где медленно кружат тени от люстры. — Всё, что я строила пять лет.

Вероника молчит. Потом протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей.

— Лида, ты не одна, — говорит она. — Ты теперь никогда не будешь одна.

Вероника допивает глинтвейн залпом, морщится, горячее обжигает губы, она трёт их тыльной стороной ладони.

— Мне пора.

Встаёт, поправляет кофту, сдёргивает с плеча невидимую нитку. На пороге обнимает меня.

— Ты справишься, — шепчет она в макушку. — Справлялась до него. Справишься и после.

Киваю, прижимаюсь щекой к её плечу. На кофте остаётся мокрый след от моих глаз.

Дверь закрывается с тихим щелчком.

Возвращаюсь в комнату Миры. Она всё так же спит комочком. Поднимаю подушку, кладу обратно. Щёки у Миры розовые, губы приоткрыты, и я слышу её тихое мерное посапывание.

Сажусь на край кровати, глажу её по голове. Волосы скользят между пальцев.

И меня накрывает, как волной на пустынном пляже.

Я вспоминаю роды.

Больничная палата. Две пустые койки, заправленные серым казённым бельём. Я на третьей. Одна. На тумбочке стоит только бутылка воды без газа. Над головой — капельница, раствор стекает по трубочке капля за каплей.

Схватка. Живот каменеет. Впиваюсь ногтями в холодный металлический поручень, дышу — не помогает. Слышу, как за окном дворник скребёт асфальт — вр-р-р, вр-р-р. Я ненавижу этот звук. Я ненавижу всё.

Схватка отпускает. Вытираю пот со лба. Смотрю на живот и шепчу: «Ну давай, малыш. Давай уже».

И когда она рождается — этот пронзительный крик — мир перестаёт существовать. Есть только она. Медсестра кладёт её, мокрую, мне на грудь. И я чувствую запах. Её запах. Сладкий, молочный. Тот самый, который сейчас, когда она спит рядом.

Живот сводит от этого воспоминания, будто я снова там. Будто снова кричу в подушку. Будто они не закончились — эти проклятые схватки.

Я плачу. Впервые за этот год. Впервые за этот ад.

«Я не пожалела, что не сказала ему», — думаю я.

И это правда.

Он не заслужил знать. Не заслужил держать меня за руку. Не заслужил смотреть на это чудо. Он вышвырнул меня. Не поверил. Не захотел слушать. Он выбрал свою правду, а не меня.

Я не жалела. Пять лет не жалела. Я повторяла это как мантру. Как заклинание. Как клятву.

Но сейчас — жалею.

Потому что сегодня я смотрела в его глаза. Потому что он был близко, так близко, что я слышала его дыхание. Так же, как тогда, когда мы лежали в обнимку.

Потому что я хочу, чтобы он знал. Хочу, чтобы он посмотрел на неё и понял. И пожалел. И разбился вдребезги.

Пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони. Мне больно, но это ничего, это помогает не разреветься снова.

Телефон мигает на тумбочке. Беру.

Сообщение от Матвея.

«Завтра в 10 на объекте. Встреть Руслана. У меня с утра дела, буду позже. Держись»

Кладу телефон на тумбочку экраном вниз. Не хочу видеть его имя. Не хочу думать, что завтра снова придётся притворяться.

Ложусь на кровать рядом с Мирой. Обнимаю её. Отодвигаю мокрую прядку со лба.

Я хочу, чтобы он никогда не узнал.

И в ту же секунду понимаю — хочу, чтобы узнал. Чтобы посмотрел в её глаза. Свои глаза. И понял. И пожалел. И сдох от этой боли, как я сдыхала в пустой палате.

Я выдержу.

Завтра я надену маску. Улыбнусь. Буду профессиональной и холодной. Не подпущу его близко.

А сегодня…

Закрываю глаза. Мира шевелится во сне, прижимается лбом к моему плечу, и я чувствую, как её сердечко ровно бьётся.

Сегодня я просто мама. Могу не притворяться. Могу плакать в подушку, пока никто не видит.

Глава 11

Я приезжаю на объект на полчаса раньше. Люблю осматривать здание в одиночестве, без лишних голосов и взглядов. Сижу в машине, смотрю на особняк через лобовое стекло. Тяжёлый массивный силуэт, высокие арочные окна, облупившаяся краска на фасаде. Здание выглядит уставшим, но всё ещё держится. Как я. Как моя жизнь после него.

Потом вылезаю и иду к чёрному входу. Старые половицы скрипят под ногами, и мне кажется, что дом вздыхает, когда я наступаю.

Внутри тихо и сыро. Сводчатые потолки, лепнина, которая помнит прежних хозяев: когда-то она была белоснежной, а теперь пожелтела и местами осыпалась. По стенам идут трещины, глубокие, как шрамы. Я провожу по ним пальцем.

Достаю планшет, делаю пометки: фотографирую углы, сверяю проёмы с чертежами, отмечаю каждую трещину. Записываю размеры, рисую схемы, считаю нагрузки. Работа — моя броня. Она никогда меня не предавала. В отличие от него.

Слышу шаги раньше, чем голос.

— Лидия Петровна, вы уже здесь? Я думал, я первый.

Руслан. Он заходит через главный вход, стряхивая капли дождя с плеч. На нём тёмно-синий костюм, без галстука, верхняя пуговица расстёгнута, виден край ключицы. Свет падает на его лицо, подчёркивая морщины у глаз, которых я не помню, и седые пряди на висках.

— Я люблю приезжать заранее, — говорю я ровно, насколько могу. — Осмотреться, сверить чертежи с реальностью.

Останавливается в метре от меня. Достаточно далеко, чтобы было безопасно. Но недостаточно, чтобы я могла дышать спокойно.

— Хорошее вложение, — говорит он, оглядываясь. — Здание впечатляет. Жаль, что его почти не ремонтировали.

— Поэтому я здесь, — отвечаю я, возвращаясь к планшету.

Я разворачиваю план на широком подоконнике. Показываю зону перекрытий, вожу карандашом по линиям, объясняю, где нужно усилить балки. Говорю быстро, чётко, без единого лишнего слова. Рублю фразы, как топором, лишь бы не давать себе паузы. Потому что если я замолчу, он что-нибудь скажет. А я не уверена, что могу ответить на все его вопросы.

Он слушает, иногда всставляет умные, точные замечания. Волков разбирается в этом, чёрт возьми. Всегда разбирался.

Потом он наклоняется, чтобы рассмотреть детали, и я чувствует его запах. Внутри всё переворачивается. Кровь приливает к лицу. Сердце колотится так, что, кажется, выпрыгнет. И я ненавижу себя за эту реакцию — за то, что организм не слушается приказов, за то, что он всё ещё может на меня так действовать.

Я делаю шаг назад. Натыкаюсь на стену. Обои холодные, шершавые, но они не охлаждают этот пожар внутри.

— Вот здесь, — тычу пальцем в лист. — Если убрать эту перегородку, можно выиграть три метра. Но тогда придётся усиливать балки перекрытия.

— Вам нездоровится? — спрашивает Руслан тихо, и его голос звучит обеспокоенно. — Вы бледная. Губы белые.

— Всё в порядке. Просто душно.

Врёшь, Лидия. Здесь не душно. Здесь пыльно и холодно. А душно тебе от того, что он стоит в двух шагах и смотрит так, будто читает меня как открытую книгу.

Волков смотрит на меня в упор, не отводя глаз. Я чувствую, как его взгляд проходит по моему лицу, задерживается на губах, опускается к шее. И каждый миллиметр моей кожи горит под этим взглядом, хотя он даже не прикасается.

— Вы сегодня какая-то… другая, — говорит он.

— Возможно, — отвечаю я, возвращаясь к чертежу. — Давайте сосредоточимся на проекте.

Он усмехается. Уголок его рта дёргается — так знакомо, так больно.

И сейчас я стою здесь и чувствую, как тает стержень, который я вколачивала в себя всё это время — кирпич за кирпичом, тренировками, бессонными ночами. Как я снова превращаюсь в ту Лилю, которая ловила каждое его слово, замирала от его улыбки, ждала, когда он обратит внимание, и готова была простить всё.

Нет. Только не это. Я не для этого сбрасывала тридцать килограммов. Не для этого меняла имя, город, жизнь. Не для того, чтобы снова рассыпаться от одного его взгляда.

Я делаю глубокий вдох и выпрямляюсь, расправляя плечи. Пусть видит. Пусть смотрит. Я не та, кем была.

Он протягивает руку к чертежу. Наши пальцы встречаются. Искра. Настоящая, почти осязаемая. И в этот момент я чувствую, как внутри просыпается надежда. Глупость. Идиотская, детская надежда, что он пожалел, что тогда так поступил.

Я медленно, очень медленно убираю свою руку. Кладу карандаш на планшет. Поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. Не отвожу взгляд, не прячусь.

— Лестница, — говорю я, и мой голос становится стальным. — Самое сложное в этом объекте. Я подготовлю расчёт к концу недели.

— Я восхищён вашим подходом, — говорит он, не отводя взгляда. В его глазах мелькает уважение.

— Просто я люблю свою работу, — отрезаю я.

Он смотрит на меня. В его глазах напряжение, интерес.

Я возвращаюсь к чертежу, делаю вид, что изучаю узлы. Вожу карандашом по линиям, помечаю размеры, переворачиваю страницу. Лишь бы не смотреть на него, лишь бы не дать себе ни секунды слабости.

— Лидия Петровна, — слышу его голос совсем близко.

Поднимаю голову. Он не отошёл. Он всё так же рядом, но теперь наклоняется, и его лицо оказывается в сантиметре от моего. Я чувствую его дыхание на своей щеке.

Я замираю. Не дышу. Боюсь, что если пошевелюсь, наши губы встретятся.

Его рука ложится поверх моей, пальцы сжимают запястье. Я чувствует жар его ладони, он проходит сквозь кожу, разбегается по венам, и кровь стучит в висках так сильно, что мир начинает плыть.

— Руслан Андреевич, — выдыхаю я, пытаясь отступить, но мне некуда: за мной стена.

— Лидия… — начинает он, и в его голосе появляются интимные ноты.

Глава 12

Входная дверь с грохотом распахивается.

— Ребята, вы здесь? Лидка, я принёс забытый лазерный уровень! Простите, что я долго, — голос Матвея гремит под сводами, как раскат грома. — Чёрт, забыл его дома, пришлось возвращаться.

Руслан резко отпускает мою руку и делает шаг назад. Плечи напряжены, челюсть сжата. Не нравится ему, что нас застали.

Матвей влетает в комнату, гремя инструментами, и замирает на пороге. Переводит взгляд с меня на Руслана и обратно.

— Я не вовремя? — спрашивает он раздражённо.

— Нет, — говорю я, поправляя воротник. Стараюсь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Мы как раз закончили осматривать крепления.

Руслан молчит. Прячет руки в карманы и смотрит в окно на серый, мокрый Ростов за стеклом. Но желваки всё ещё напряжены. Я замечаю это и думаю: ему не нравится, что Матвей приехал. Ну и пусть.

— Нужно сверить замеры, — беру себя в руки. — Я займусь этим завтра утром.

Матвей кивает, но не двигается. Стоит на пороге, загораживая выход.

— Тогда поехали. Кстати, ты, Руслан Андреевич, ещё не подписал акт приёмки, — говорит Мотя.

Во взгляде Руслана читается напряжение и какая-то обречённость. Он понимает, что сейчас не его выход.

— Езжайте, я ещё здесь осмотрюсь. До завтра.

Киваю и выхожу, не оглядываясь. Чувствую его взгляд спиной. Наверное, стоит у окна и смотрит, как я иду к машине.

На улице апрельский вечер, прохладно, но без дождя. Воздух пахнет пылью и первой зеленью, на деревьях уже набухают почки. Я делаю глубокий вдох. Хорошо. Свежо. Это лучше, чем стоять рядом с ним и дышать его одеколоном.

Иду спокойно, сжимая планшет. Я держу себя в руках.

— Лидка, — тихо говорит Матвей, догоняя. — Что там было?

— Ничего. Работали.

— Не похоже.

Он останавливает меня, касаясь плеча. Разворачивает к себе.

— Ты белая, как стена. Он что-то сделал?