Бездна символизма совести, которая молчит

Я жил в таком шаре в графстве Беркшир и не хотел думать об ином своём потреблении алкоголя. Я просто исходил от тревожности, что выносить всю эту суету потребительского счастья стало неимоверно трудно. Настолько, что сам я не могу пережить такое лёгкое обязательство — подсматривать за чужими окнами или манить к себе много дам. Чтобы потом они сложили своё многомерное зрение прямо мне в спину и подумали о том, что я великолепный бабник. Может у них на личном счету. А может так же в жизни между словами и мнениями, чтобы в будущем выделить своим глазам как можно больше вдохновения и стать джентльменом номер один. Я стал таким для Софи. Мы странно беседовали, перекликаясь от точки вопроса до ответа, в котором потом соприкасались наши алые губы. Так мы могли говорить ночами и больше не нужно было ничего в искромётном сумраке слепой болезни длительной любви.

Софи осталась у меня до утра и немного прихорошившись с утра — стала нервно расспрашивать о моей личной жизни. Она так нежно поглядывала на то же окно, где я не так давно видел убийство Альберта. И ещё у неё быстро взъерошились волосы, когда она узнала, что всё не так гладко в моей настоящей и прошлой жизни. Я конечно не стал плакаться и отправил мадам на работу, на ту, где она могла бы гордиться сама собой. А может потом и мной, когда я смогу купить ей кучу дорогих мягких игрушек, чтобы согреть своим мужским чувством юмора. Так мы ни до чего не договорились, но весело провели вечер. Когда наутро мне стало одиноко и холодно. Я стал вспоминать Джейка и хотел посмеяться над ним, что Луиза уехала и больше он её никогда не увидит. Ни в Перу, ни на какой другой орбитальной станции, где можно будет купаться в объятьях маленьких бегемотов или трогать руками крокодилов прямо за их весёлую задницу.

С этой нотой внимания я позвонил Джейку, но услышал очень странные новости. К моему сожалению Джейк уехал в командировку в какое-то неизвестное место, а может и город. И когда он вернётся — тоже никто не знал на том конце трубки. Когда же я получил такие новости, в моём сердце что-то булькнуло и упёрлось опять на это злополучное окно. Где можно видеть не таких английских крокодилов, а тонны другого маразма, идущего по жизни с твоей рукой. Там, на самом конце ментального ужаса я думал, что справлюсь со своим средним возрастом и перепечалюсь, а может и перепечатаюсь в такой бы стенографии. Если совершу какой-нибудь добрый поступок или начну, например, необычный бизнес со своим закадычным другом. Но ведь он уехал куда-то далеко? И теперь я даже не знаю, кто будет на его месте? Может Дональд, но он был невыносимым занудой, когда напивался и ждал дам в свою опочивальню в ближайшем отеле. Или хотел пригласить к себе на ужин кого-нибудь необычного и опять отшучивался старомодными шутками о несбывшихся мечтах двадцатого века.

Но Дональд и Джейк были моими ровесниками, а мне хотелось чего-то большего, чего ты не можешь потрогать в жизни, но что не сможет тебя напугать. Создать дикий оскал смерти или собрать пучки каменного желания уйти под воду и больше не обращаться к людям на этой бренной Земле. Так я выпил ещё немного виски и мне пришла благородная идея пообщаться с мёртвыми. Собрать остатки ментальной энергии и провести некий эксперимент, чтобы потом отдохнуть своей сакраментальной личностью ещё больше и глубже. Я решил сходить опять на кладбище и сделать там ритуальный жест для дамы, которая мне понравилась. А была она баронессой Алестой. Я же был просто тщедушным дураком Эдуардом и менял постоянно свои желания на тряпки и фасон в новомодных магазинах неподалёку от своего же места торговли. Так я взвалил на плечи себе ещё одну небольшую символическую идею и позвал знакомого ворона.

Когда же эта птица посетила меня, то я увидел небольшие изменения в его окраске и понял, что меня в жизни тоже ждут небольшие изменения. Ворон сидел как-то криво на моей руке. Он всё время смотрел на меня и хотел мне что-то сказать. Такое сокровенное и близкое, что я даже опечалился. Ведь это было ментальное отражение моего детского сознания. Когда ты сам играешь в кружки или квадратики и не можешь посчитать до двух, а на помощь себе приводишь различные образы и мысли. Так моя мысль стала довольно трепетной и ровной, а я остался там на середине своего благородного тлена морали и любви. Я бы мог любить не только женщин, но и всех людей вообще, но сконцентрировался на своих проблемах. Которые изучал постоянно каждый Божий день, когда считал птиц во дворе поутру. Они были мне всегда такими приветливыми и ласковыми, что отражали весь сон моей лондонской души, но мнили о том, что и эта жизнь подойдёт к концу. К какому именно я не знал точно, но вывернул навстречу ещё одному пределу своих желаний. И там — ворон стал смотреть на меня ещё более пристально и благородно, чем раньше.

«Может это призрак не совершившегося будущего? Или тайна, о которой я должен узнать, но не могу и страдаю до сих пор, ходя по кругу своих мнительных желаний?» — так я подумал и смекнул, что неплохо было бы позавтракать и надеяться, что новый день принесёт мне ещё больше удачи и любви. Нет тайны, за которой можно так благородно спрятаться, как за своим ручным чёрным вороном. В нём есть какая-то печаль и благородная маска внутри тревожного образа тоски и самосожаления. Она гложила меня постоянно и я ждал, что следующий день станет для меня роковым. Может эта тень желаемого будущего и был я сам? Я не стал унывать по этому поводу, ведь ранние Эдуарды не унывают вовсе, а идут по дороге мудрости куда-то вдаль. Так и я стал собираться в дорогу, по которой мои ответы были мне приятнее, чем я сам с вороном в своей могучей руке.

Дорога через город заняла около часа и я стал немного опаздывать сам для себя. Ведь хотел подойти ближе ко времени, когда ещё не станет темно. Всюду за мной тащился смурной туман и тени нахлобучивали всё больше и больше, как будто тучи могут разразиться другой реальностью, но не знают, где находится окончание этой стихийной тоски. Я вынул сигарету и закурил, а мой смартфон показал мне шесть часов вечера. Так я купил красных роз. Целый букет, чтобы понравиться даме из призрачного прошлого. Она завораживала меня своей красотой и манила всё больше и больше. Не так как Софи, а немного мистически, чтобы приобнять за душу и показать всю сложность этой манерной жизни. Когда проживать ты её как бы не хочешь, но будешь постоянно думать о прошлом и верить, что готический дух реальности поглотит твои проблемы или умрёт сам по себе. Но я не хотел умирать ни для себя, ни для кого-то другого. Только вид необычной смерти на улице смущал меня и останавливал на каждом перекрёстке, чтобы молчать и думать о этой несовершенной жизни.

Я подошёл к воротам кладбища. В графстве Беркшир стояла хорошая погода. Был сентябрь или казался таким же бесчестным и маленьким домом местного хозяина, где много тепла, но оно куда-то утекает из-за непредвиденных обстоятельств самой погоды. Мне захотелось выпить и я немного осушил виски. Потом вдохнул этот резкий аромат кладбищенского воздуха и понял, что пришёл сегодня по адресу. Розы пахли многомерной жалостью к моей личной жизни, но сделать я так ничего не мог. Ведь на двух стульях не усидишь и, быть может, это Луиза уже нашла там себе местного ухажёра и ласкается с ним на тропической жаре. Пока я сражаюсь с призраками прошлого или жду, что они поглотят мой разум навсегда и не оставят даже мимолётного ворона, чтобы поговорить с ним наедине. Мой голос суховато прорезался и я отпрянул от туманного вида кладбища. Видно в ту пору много людей туда приходили и стояло какое-то цветочное омовение напротив маски благодушия и времени — куда смотреть совсем нельзя. Но ты смотришь и смотришь всё время, не оборачиваясь, чтобы потом сделать шаг в эту длинную мостовую и принять наконец таблетку из должного благополучия и любви.

Я и сам принял такую, когда подошёл к своей знакомой могиле, чтобы перечеркнуть прошлое и будущее навсегда. Там была Алеста и смотрела на меня своими зелёными глазами, как будто говорила, что нет в жизни счастья. Но чтобы я сам не отчаивался и не ждал своей кончины наедине с расторопной нежностью второй половины в любви. Деревья уже обросли новой пеленой тумана и жёлтые листья падали прямо мне за шею. Может они тоже хотели что-то узнать, наподобие космического разума, но постоянно думали о лучшем символе для человека как венца природы. Там на самом краю благополучия я вырос в Нью-Йорке и был настоящим джентльменом, о котором можно было бы слагать легенды и речения. Но я не зазнавался, а тонко спрашивал свой мозг о перемене, которая случилась со мной после отъезда Луизы. Она была довольно притягательна и любвеобильна. Чем может помогала мне выжить в такой пустыне слов между людьми, бизнесом и магазином игрушек. Тогда бы я слонялся вокруг такой матрицы более галантно и не переживал о прошлом, но всё уже произошло.

Через десять минут я сжал цветы в своей небольшой руке и положил Алесте на край надгробия, чтобы показать, что очень признателен столь великовозрастной даме и могу быть ей чем-то полезен в будущем. Она как будто подмигнула мне и немного посмеялась, а потом украдкой немного отдалилась по ту сторону своей могильной пропасти тщеславия и боли быть просто человеком. Так рассуждать было бы очень обманчиво и строго, но я думал, что смогу пережить расстояние большего ужаса, если брошу Софи. Ведь Джек постоянно говорил мне, что не в дамах настоящее счастье, а только в закадычных друзьях, которые приходят тебе на пользу каждый раз, когда ты не можешь выдержать этот странный и очень хлопотный мир. Там же я думал удалить все фотографии Луизы из социальных сетей и больше не вспоминать о ней, как о принцессе из моей небольшой молодости. Которая уже закончилась или, быть может, продолжается, но будет идти кривой полосой наверх.

Этой полосой я пришёл сюда, очень кривой, где немного опёршись на свою благородную душу — выманил тонны юмора, чтобы прожить ещё немного лет со своей головой наедине. Там внутри сакраментальных мыслей прячется постоянно одна и та же благородная дама, имени которой я не знаю, но очень хочу познакомиться с ней наяву. Тут, я увидел, как золотыми лучами надо мной разошлись осенние облака и луч коснулся моей тревожной души, чтобы осветить этот серый камень. Когда ты не можешь притвориться и ждать своих сомнений, но веришь, что даже готический ворон вернёт тебе случай пройти свой путь символизма наедине и не будет тебя трогать до последней минуты вздоха. Я помнил всё, что делала для меня Луиза, но так огорчиться я не мог. Просто был один и метался, что есть силы на последней тени своего благоразумия ждать даму сердца и кричать в воздух невпопад.

В этот день не было ничего странного, но внутри надгробия было так тихо и пусто, что тени не могли даже колыхнуться от меня наедине. Они просто оказались у меня внутри и стали спадать, как маленькие слёзы прямо на фотографию баронессы, чтобы я мог мечтать о ней часами и грезил в тонко выщербленной полосе своего мимолётного ужаса смерти. Она не касалась меня своими пальцами, но пыталась отжать минуту за минутой, чтобы увидеть, как проявятся звёзды на небе и станет неимоверно темно. Когда внутри космической преграды нет ни одного человека, но есть только дух старой Вселенной и он огибает твой сокрушительный разум человека. В ту пору мне было занятно искать в себе образы ментального противоречия, а потом сравнивать их с другими людьми. Когда они сами не знают чего хотят, но преследуют меня и обожают моё чувство юмора, где-то на затылке вдетое в краплёное пятно ментальной схватки с безумной нитью аллегорий жизни человека.

В такой пирамиде я видел зачатки самой настоящей любви и принимал там прямое участие, чтобы по образу жизни выключать своих ментальных врагов и включать только смелое бахвальство. Которое сможет меня в дальнейшем привести на новый уровень самоосознанной мысли быть джентльменом. Я расхаживал туда-сюда и думал о Софи, потом думал о своей работе, но всё никак не мог там успокоиться. Как будто кто-то схватил меня за шкирку и требует большего от жизни, того, что дать я сейчас не смогу ни при каких обстоятельствах. Так я понял, что нахожусь под гипнозом. Он был вызван не мной, а тем теплом, которое шло от кладбища и охраняло мой социальный покой внутри. Я не был набожным, но ощутил присутствие некоей силы вокруг себя самого. Там же я считал нормальным закурить и выпить, чтобы отчётливый ворон на моей руке так же пригорюнился над странной баронессой, которая меня сегодня успокаивала. Она наверно не знала, что есть на Земле старый мир призраков и ведьм, ведь была воспитана явно в хорошей семье. Но думала пройти эту жизнь достойно и внутри держала тот же свиток морали, что и я сегодня держу в руках, как букет алых роз. Он источал такой сильный запах, что мне стало дурно от сладковатой прозы этих лет. От того, что я не могу ничего сделать и боюсь просто своей тени, когда нагибаюсь и вижу птиц рядом со своим телом.

Может они также стали пирамидой моего сознания и не верят больше в чудеса этой старой жизни и ощущения, что больше прошлое не вернуть никогда. Там внутри чёрного парадокса стынет много вековых утопий и к слаженному входу можно подойти только через этот могильный свет. Когда ты сам, как человек не знаешь кто его создаёт, но видишь как плавно гипнотическое облако завораживает твой взор — этой вековой установкой на лжи. Я конечно врал себе каждый Божий день, но сознавался не очень часто. Может люди в магазине также требовали моего исполнения обязанностей быстро и слаженно. В такой частоте поворотов и линий, что не хочется больше выходить из своей скорлупы на улицу на следующий день. А там, быть может, и Софи также приготовилась помогать мне, искать мою начинку из бургеров или ждать горячий кофе в местном кафе. Я нисколько не сомневался, что подобные похождения на кладбище станут для меня презрительной улыбкой и обойдут мою спесь внутри говорящего эго мужчины.

Этот мужчина хотел решить все свои проблемы как можно быстрее. Как будто бы стремительный юрист бежит и не спотыкается на каждом своём повороте, но думает, что нежность внутри опережает дух благородного воина, чтобы молчать. Я молчал для себя самого и не думал, что смогу олицетворить сегодня природу мужества внутри готического кладбища. Которое заполнено потусторонним верхом цинизма не прожитой жизни и строит такую форму аллегорий, что в каждой такой сказке можно увидеть много английского чутья и стать себе довольно благодарным человеком. Где и сам ты не множишь свои проблемы после себя, а впереди стоит твой верный чёрный ворон и подсказывает — что тебе сделать в будущем. Солнце начало садиться и обнажило мой мозг полностью. Я немного подался назад, чтобы отойти от запаха цветов и увидел краем глаза тень поодаль слева от себя.

Она проскользнула так стремительно и ярко, что запретные силы стали мелькать с ещё большим чувством харизмы, чтобы понравиться этим вечером настоящему джентльмену. Потом ободрить его степень бахвальства и приструнить тёмных тараканов в голове, которые хотят приобнять тебя побольше, чем сам бы ты мог это сделать в личной душе. На улице пахло свежестью и мнительный мир казался мне блуждающей букашкой, которую нужно непременно наказать. А потом продавить на своих мыслях, чтобы больше она не проявлялась никогда и не учила мой мир своей нелепой важности. Вокруг надгробия стало как-то темно и жутко. Я снял рюкзак и поел немного бургеров, но в горле застыл нелепый комок. «Может это моё будущее — уже не входит в горло и не требует большей добавки извне?» — подумал я лихо и очутится внутри своей чёрной тени. Я быстро провалился в неё, как в другое измерение и спрятался там, на самой оконцовке мнительности быть другим Эдуардом, но иметь много соображений на свою тихую и счастливую жизнь. Там было всё: и работа, и друзья, и встречи, но не было только Луизы. Вдруг, мне стало мерещиться, что я нахожусь в другом измерении или сплю таким чутким сном, что нельзя в него сразу провалиться. А можно только дотронуться своими костлявыми руками, чтобы приободрить матушку смерть. Которая смотрит за тобой каждый день и молчит, пока ты не отдашь ей часть своей неземной прелести в образе человека.

Я был обескуражен такой тёмной формой сознания и думал уже, как смогу выбраться наружу. Туда, где буду в безопасности смотреть на свои тощие ноги и идти обратно домой. Тут, до меня донёсся некий голос. Он был женский и сказал мне, что дальше меня ждут по жизни приключения, и что я никогда не буду жить один. Так я простоял много часов и не понял такого случая маразма. В нём можно и не жить вовсе, но соблюдать точную харизму внутри своего мужского характера. Я видел всё как изнутри, своим светом тела, которого наяву не вижу и не ощущаю. Он обволакивал меня и проносил мой вечерний пейзаж, задолго до того, что могли бы сделать другие люди на кладбище. Когда бы тени все растворились, и не думали, что за каждой такой каменной стеной много свёртков с мертвецами. И что они хотят узнать тебя поближе и приобщиться в твоей ментальной разнице быть человеком живым и быть человеком мёртвым.

Там же, на этой глубине морали и я стал сегодня вынужденным мертвецом. Может потому, что лондонский холод сковал моё жалкое тело и оно стало бледно белёсым и тонким, как слой ватных трубочек мороженого за гроши. Я одёрнул свою руку и увидел опять чёрного ворона. Тогда я понял, что вернулся в свою реальность, где ментальный образ помогает мне искать предшественника болезни в своей голове. Может быть он не думал о моём нелепом положении, но я уже хотел уйти домой. Как, вдруг, услышал опять этот приятный женский голос. Он сообщил мне, что Джейк теперь любит Луизу и что они будут до смерти вместе: говорить и жить на одном языке, также правильно, как их учили в молодости их родители. «А я и не думал, что у Джейка есть корни из Латинской Америки», — подумал и обрезал сам себя, чтобы притронулся к маразму такой повседневности в жизни. Она окружала меня везде, будто ждала, что со мной что-то случится. Я не думал о плохом и не надеялся звать на помощь, когда она точно ко мне не придёт.

Я вздрогнул и понял, что пора идти домой. Попрощавшись с баронессой и сделав поклон — я выманил немного времени у себя самого, чтобы ещё немного подумать о ней. Всё таки такой холодный и пронзительный воздух окутывал меня сегодня намного глубже и обдавал приятным гипнозом, чтобы обвивать потом свой лондонский смог и говорить уже о существующих вещах в голове. Так мысли ходят из стороны в сторону и мелькают по соседству, как дети, которые хотят понять своих родителей. Даже когда они постарели и не могут выполнять сложную работу изнутри. В таком положении мог бы и я оказаться, но думал о милой баронессе и о её зелёных глазах внутри сегодняшнего прекрасного вечера. Я ушёл также быстро, как и вернулся, но голос в голове продолжал играть всё с той же силой. Тогда я поверить не мог, что Джейк уехал с Луизой в Перу, но подозревал что-то такое и в глубине души уже сомневался, как мальчик.

Уже находясь поздно ночью в своей квартире, я думал, что смогу понять такое мистическое озарение и пойти на поводу у милой дамы Алесты, чтобы поверить ей ещё больше. Она напоминала мне одну девчонку из детства, в которую я был безумно влюблён. Но тогда считал себя слабее её по духу и ментально разочаровался в таком мире благородства отношений. В ту пору у меня было всё, но не было лондонского холода и смога. Не было той атмосферы старых замков и камней, которые своей странной древностью могут затмить даже страшные опасения в жизни. Когда они приходят к тебе наедине или мелькают, как призрак, чтобы устрашить этим всё больше и дальше. На этой ли Земле я жил — даже не знаю, но наутро мне захотелось позвонить Луизе и спросить, что всё таки происходит на самом деле? Я оделся и принял душ. На небе не было ни облачка, а моя тень так ярко отражалась в местном зеркале, что послала мне мнительное подозрение, что со мной что-то не так.

Случилось или случается постоянно, в том, чего я не жду. А может это просто Том меня обесценил своим дедуктивным рассудком и не понял всю скорбь такого маразма прохождения жизни. Когда может живёшь только от убийства к убийству и не манишь своими сверхъестественными способностями этот ветер из преисподней, а только молчишь. Луиза также молчала в трубку и корёжилось что-то в тени такого милого благородства. Я решил пойти на работу и не стал больше праздновать её отъезд, а когда вернулся то увидел небольшое сообщение. Оно было на автоответчике, так прискорбно создано и опрометчиво призвано меня будоражить и дальше. Ровно до той минуты, пока я его не прочитаю вовсе. В нём говорилось, что у Луизы непредвиденные обстоятельства, и так она решает свою жизненную проблему — быть человеком не на своём месте, позабыв даже о тех кто рядом. Сейчас я не был с ней рядом, но хотел узнать более подробный сюжет такого поворота судеб.

Луиза была непростой и очень меня удивила своим нахальством. Помня, что мне пришло от Алесты — я стал рассуждать, как настоящий спиритуалист или маг, от которого мертвецы отходят на полторы комнаты и ждут, что вечность никогда не наступит. Она наступила для меня, когда мне позвонила Софи. Мы мило разговорились и стали думать о том, что можно бы уже жить вместе. Или сладить внутри прелестной основы мира надежд — обнажать сердца не друг другу, но своим ментальным врагам. Я не стал записывать во враги Луизу, но лондонский смог подсказывал мне, что это придётся сделать уже в будущем. Там же, где на самом краю не остывшего ужаса ты сможешь увидеть свой склепный идеал смерти или понять его чарующую форму многозначности быть живым человеком. День задавался нескладно и было — то жарко, то холодно. Где нельзя поднять глаза выше своей непроходимости жизни, но ждать, что лучше ты сам сможешь сделать только через силу.

И такая сила появилась у меня. Я сам призвал её себе на голову или хотел призвать тайно и она стала моей спутницей жизни. Где-то в глубине души и мог бы запятнать там и Луизу, но не хотел. Ведь выдержать этот бардак было совсем сложно, как подходящее сорокалетие. В нём я не видел оценки быть мирным гражданином, но искал точный намёк на свою свободу от бизнеса в магазине. Чтобы потом стать ещё более счастливым и богатым самому для себя или не выжить больше никогда. Так я мог часами смеяться над своей жизненной харизмой, то опуская её на дно колодца, то поднимая изнутри такого же счастья быть джентльменом. Я сложно обвивался такой грациозностью, чтобы сделать прыжок в будущее и стать себе более полезным человеком. Внутри которого будет всё и не будет невротического чувства превосходства, а только мораль весенней юности, как постылый манер быть лучше идеалов в самом себе.

Остановившись на такой милой ноте я не думал даже идти дальше, но предложил моей подруге жить вместе. Мы стали собираться и приготавливаться к такому волшебному событию. Ведь возвращаться в Нью-Йорк я никак не хотел. Там был заброшенный сквер и пустырь около моего семейного дома, который напоминал мне о старых болезнях гордости и тщеславия, а потом нагонял просто тоску. Может по своей современности, которую я так хочу нанизать на себя и стать модником. А может потому, что я ещё не совсем оставил позади свои детские переживания молодости. Они рылись в моей голове и хотели выпрыгнуть наружу, где могли бы увидеть милую Алесту или Софи. Мы решили всё также быстро, как это смогут решить соперники в битве за власть. В таком расстоянии и лежать было бы неудобно, но я предпочитал просто молчать и не вызывать долгого подозрения внутри своих внутренних желаний. Там же роились новые тёмные мысли о замысле Луизы и дёргали меня за плечи. Каждый раз, когда мне было тяжело даже думать о таком соперничестве в своей голове.

Прошло пару лет и Софи обрела такую молодость с рождением ребёнка, что ей стали завидовать все вокруг. Она конечно не хвасталась, но сияла, как ветреный апельсин, который может менять свою окраску внутри категоричности не сложившейся жизни. Там же я ждал постоянно, что ворон нашепчет мне другую тайну о Луизе, но этого не происходило. Мы проводили свой досуг также как и раньше, а я любил курить дорогие сигары и млеть от своей ненадобности, как мужчина по жизни. Так я мог бы самоутвердиться, если смеялся или серчал, но Софи улыбалась и в её глазах быстро отражались те же блики ментального сходства — быть мне угодной матерью и последней надеждой на хорошую жизнь. В такой политической картине, может даже самый старый вид консерватизма казался мне не таким уж больным и хилым, а дамы вокруг мелькали, чтобы только развращать моё тонкое и слепое самолюбие.

В тот вечер я лежал на диване и смотрел по телевидению какую-то программу под необычные виды спортивных игр. Под то как можно разнообразить свой досуг и не делать из этого опасности вокруг себя самого. На такой ноте во мне собралось много воздуха и я, как лучший спортсмен начал признаваться себе в любви. Так я прижимался к дивану и ощущал тонкий трепет своего существования, но всё не мог понять, что именно тревожит меня больше. От Луизы не было никаких новостей и я уже почти что забыл о её существовании. А Том также пропал, и не слышно было — выяснилось или нет кто убил тогда Альберта у моего окна? Прошло много лет, но этот завиток воспоминания тревожит мою душу, как чёрная капель. Где в каждой капле ты не можешь забыть собственные ощущения, а просто лежишь на диване и думаешь о новой встрече с судьбой. Какой именно я ещё не знал, но подозревал, что мне придётся помучиться, чтобы найти этот открытый ребус и разрешить его материальную структуру в свою личную пользу. Как это делают многие люди подсознательно, но не верят в свою силу духа, а только пленяют моральный свет позади неоконченной пьесы — быть дураком для кого-то другого в жизни. На этой стороне мне было всё понятно, но от той стороны никто ещё не отдалялся также трепетно и по-детски. Я прислушался к себе самому и нашёл быстрый выход из случайности внутреннего космоса. Который жужжит или мычит, когда ты ему достойно в своей жизни никак не помогаешь, а просто живёшь по представлениям своих родственников или друзей.