Бездна символизма совести, которая молчит

Джон считал, что только трудом можно постичь этот современный мир и обогатить свой опыт, как собственноручный. Чтобы дать себе щепотку такой соли и любви, что будет искриться в глазах или щипать душу. В неё я конечно не верил, но ждал, что ангелы слетятся ко мне и будут прямо на подушке рассуждать о любовной теореме моего будущего. Чтобы разнять злой дух и покорность — быть современным разгильдяем. Мои брови чуть тронулись на этот раз и я увидел Джона. Он шёл напротив по улице и курил сигарету. Он так улыбался, что стало странно, ведь мы почти уже закончили школу и должны были поступать в университет. Джон даже не прятался от других, но не поддавался сомнению, что привяжет свой путь артиста туда, где не будет никакого ханжества. На этот счёт я не стал выцветать и также принял позу благородного мужчины, а потом резко поздоровался с ним. Мы мило побеседовали и решили, что пойдём этим вечером на вечеринку рядом с домом. Мы жили почти в самом центре Рима и там было много заведений для пьяных завсегдатаев. Они плодились с каждым новым годом и заполняли своей плотной атмосферой то чудное чувство предвосхищения пятницы. В такую из пятниц я и отправился туда, где познакомился с Евой.

Её глазам невозможно было угодить. Она никогда не наклонялась вперёд, а только вытягивала свою длинную шею и делала очень удивлённое лицо. Оно мне было странно знакомо, как будто я видел её в старом и далёком прошлом, но не сумел провести черты, чтобы вспомнить детали. События стали нагнетаться всё ярче и ярче, а потом мы с Евой решили подумать о совместной жизни. Вроде бы всё нормально и символически не отторгает судьбу — быть обычным римским джентльменом. Но также потакать своим ментальным слабостям, которые делают из тебя очень опытного молодого мужчину. Я не думал пронять её своим гражданским долгом, но в лице последнего рыцаря снял ещё одну маску своей мысленной самозащиты. А там оказался неприспособленный ребёнок, который хочет постоянно учить других говорить красиво. Я конечно не был преподавателем по русскому языку, а просто играл в компьютерные игрушки постоянно. Стрелять для меня было также легко, как забивать шары в боулинг или тащить улики из собственной памяти из головы.

Мне виделось ровное и прекрасное будущее с Евой. Эта темноволосая мадам была так обольстительна, что шептала мне на ухо самые сокровенные слова. Может они были о прошлом или о её особенностях переживания чувственной любви, но мне и это нравилось. Так было бы до бесконечности красиво и ощутимо — искать ещё выдох на себе и говорить родителям, что всё кончено с моей пацанской жизнью. Потому что всё прошло, а Рим мне стал, как образ непроявленной лжи, из которой я хочу постоянно убежать. И я бежал от этой идейности внутреннего ощущения жажды быть человеком. Сначала я работал в компьютерной мастерской, потом на бирже труда и каждый раз, разговаривая с какими-нибудь людьми — я превращался в элегантное нечто. Которое будет трудно забыть или пройти мимо, если другого ничего ты сам и не заметишь. Меня замечали многие, а ещё больше замечали мою родинку на подбородке. Я так ей гордился, что считал её отличительной чертой своего рода. Мои надежды не выходили из ужасной бездны той надобности летать, а просто сидели у окна и мучили тайно по вечерам.

Ева или её тень постоянно сидели на диете и мне это порядком надоело. Я стал её учить, что женская природа должна быть естественной и мудрой, а она должна быть символом нашей любви. В такой обстановке мне хотелось уйти постоянно в себя самого и прочесть там немного детективов о страстной и нелепой любви главных героев. Чтобы потом перенести этот образ на следующий сигнал из моих личных переживаний и успокоиться внутри такого чувства первозданной этики. В чёрных сомнениях ведь нет чувства зрелости и я также понимал всю снисходительность жизни к любви. А Ева стала постоянно учиться на продажах и несла свой тип мышления мне прямо в лицо. От такой пустоты можно просто завестись или задохнуться, но я выжил и пошёл дальше. Я просто решил посоветоваться с Джоном на этот счёт. Он всегда открывал мне тайны мировоззрения своим циничным подходом. Где в руке любой возможности стояла только его мнительность или детективный надзор за оказуаленным действием извне.

Когда мне минуло двадцать лет, то я почувствовал себя каким-то старым и очень отчуждённым. Может над своей собственной головой, а может за Джоном, который постоянно игрался с женщинами в прятки, и потом, когда находил нужную — то отчётливой костлявой рукой забирал всю её прелесть души. Не то, чтобы он был вампиром. Он просто был моим одногодкой, которой бы Кэмерон мог сегодня посоветовать не есть много сладкого на ужин. А после — не приглядываться на красивых и стройных женщин на улице только потому, что ему нечем заняться сегодня и он просто хочет позабавить свой мозг. В такой забаве пребывал бы и я, но тяготы жизни стали копиться больше и больше. Мы учились на машинистов и хотели обзавестись личной железной дорогой. Чтобы потом выпустить свой римский хвост наружу и уехать навсегда из этой проклятой жизни. Назвать её очень очаровательной было никак нельзя.

Там, на самом дне изобилующей жадности я устроился на подработку и снял себе жильё для жизни с Евой. Она конечно мучилась предрассудками самостоятельной жизни, но немного окрепнув стала сама рассуждать уже, как взрослая. Может мой внутренний взрослеющий демон научил её так думать. А может наши поездки в Венецию и на Бари стали для неё такими незабываемыми, что она навсегда бы опешила. От такой страсти итальянской культуры или внутри себя, что она немного англичанка и сможет вести свой стройный разговор также надменно и чопорно, как они. Там же, на самом страшном дне её мелких предрассудков Ева была довольно недурна собой. Она была выше меня и считала, что такой подход к отношениям всегда был для неё приемлемым. Крутя пальцем возле висков она как бы говорила мне, что немного ещё ребёнок, но сможет быть труднодоступной леди, если пожелает и станет равняться на других людей. Её родители были совсем спокойными и рассудительными, что очень импонировало мне тогда в ту пору взросления.

Я начал так издалека, чтобы опустить много моментов связанных с теми вещами, где нет места рассуждать о Всевышнем или катить бочку на других нелицеприятных людей. Они жили постоянно рядом и очень раздражали меня. Выдавая желаемое за действительное. Так как Рим привлекал нас своей латинской необычностью и родословной, то мы решили там и осесть. Хотя родовая колея Евы была также из Англии. Может там у неё кто-то ещё живёт и ладит с внутренним гением своей чистоплотной души. Чтобы хоронить не только мораль своего взросления, но и то, к чему ты постоянно стремишься, но не можешь достигнуть и бежишь обратно. Так и я стал бежать от коммерческой работы. Я сам раздражался от того — сколько мне приходится работать с людьми. Они были повсюду и тратили моё время попусту. Ведь я простой рабочий или готовый машинист электропоезда. В котором смогу увезти много богатых людей на ту сторону света, где они смогут найти ту же мораль, что и я.

С такими мыслями мы игрались с Джоном в Подкидного и в простого Дурака. Я конечно не был таким, но карточные игры уводили мой мир на ту сторону первобытного хаоса, когда ты сам не можешь больше говорить о любви, а держишь только классический палец наверх. Я конечно мог бы быть и юристом, но понимал, что держать палец наверх будет для меня не так самодостаточно, как хотелось бы, а впрочем, это содействие в мужестве могло бы меня опорочить и выдать теперь, как негодника. Я был «хорошистом» внутри себя и в такой призрачной погоне за новоявленной помощью Свыше. А Кларисса и Ричард всегда отгоняли меня от скоропостижных решений, в которые нельзя было бы вложить свою сумасшедшую душу. Они были так трогательны и старели, как по мановению волшебной палочки, чтобы пригодиться своему ребёнку как можно дольше.

В таком старании я жил довольно много лет. Пока мне не стукнуло тридцать. В те мгновения зеркало возмездия на свою личную жизнь заставило Еву усомниться в своей красоте и она стала делать постоянные эксперименты с внешностью. Она то страдала, как немощная, то юлила между подружек и ходила на модельные представления. Но всегда втайне хотела разразиться необычным смехом, чтобы потом прикоснуться ко мне ещё глубже. Благодаря такой бдительности Кэмерон стал отцом после тридцати лет и немного волновался по этому поводу. Когда тебе трудно после университета расстаться с иллюзиями жизни, а потом, как по воле большого волнореза пройти ещё несколько морских миль. То только опускающийся ветер в лицо мог по-настоящему успокоить меня и дать надежду, что в будущем никто мне не перейдёт дорогу. Там же внутри символической мачты здравомыслия я начал метаться на своей новой работе.

Я устроился на старую железнодорожную станцию и видел в ней полёт собственной фантазии, чтобы приблизить как можно больше людей к себе. Нет, не согнать их в поезд, а просто личностью приблизить в душе, чтобы они стали похожими на меня. Как будто бы я был политиком или мечтал стать таковым на нервном пережитке не сбывающегося идеала. В нём были мечты и много рутинного символизма. Когда бездна заполняет твой миф и ты не можешь как следует распознать трогательный её облик. Может она была просто римской женщиной? Из древности, в которой уже давно позабыты мои фантазии, но архетип прочно укоренился в моей нынешней голове. Как-то Ричард, он же мой отец, снабдил меня такой призрачной погоней за моим юным тщеславием и предложил мне одно личное удовольствие. Ходить с ним на футбол или метать теннисной ракеткой по выходным сложные нити мировоззренческого тока о свою любовь. Я немного сомневался, что смогу так же быть полезным для Евы и совмещать свой образ жизни, выезжая куда-то ещё на выходных. Поэтому сам решил отказаться и символ упал в моё прожитое детство.

Там было много игрушек, а бездна заполняла тот же ток древности, что и римский Колизей. Хотя дочку мы назвали Ирма, но всё же я искал своё отражение в ней и думал, что смерть там меня не настигнет никогда. В такой суматохе лет и ожидания и провёл очень много времени. Конечно на футбол я сходил пару раз с отцом. Поигрался в теннис с ним, но мои преднамеренные и возбуждённые желания не давали спать моей рыжей голове. На таких сносях можно провести много времени, а моя работа доставляла мне много удовольствия и я проезжал мимо нашего дома постоянно в таком ощущении, что поезд может врезаться туда и как бы прошибить все невзгоды жизни и наши тайны. А потом повернуть быстро в другую сторону, чтобы самостоятельно искривить эту реальность наверх. Туда я не стремился, но принимал свою бренную жизнь за нечто несуразное. Я стоял постоянно на перроне вечером, чтобы подать сигнальный знак моей помощнице и закончить наконец трудную работу, чтобы потом достроить своё «внутреннее железо» до той кромки самоличной глубины, где нет масок отражения личности. Не то, чтобы я боялся сам себя, но отвечал всегда прикрыто и как-то неуверенно. В университете меня за это заклеймили «Кэмероном пустой ботинок». Потому что много желаний было внутри такого ботинка, в который никогда не влезала нога, но амбиции выпирали наружу очень быстро и я, как бы смущался сам себя. Время от времени перебивая своих оппонентов по общению.

В моей семье также был кодекс чести, который направлял мои мысли куда-то вверх. Там, где стоял Рим, как отражение бегущего человека, которому нужно постичь истину в не облекаемой тонкости будущей полноты. Может полноценность так обескуражила мой мозг, что я полностью заполнил все седины и стал чувствовать себя неимоверно старым. Хотя сорока лет мне ещё не было. Я был готов переплыть ту странную реку внутри своей многомерной души, но так, чтобы там не задеть Еву. Чтобы она не стала брать с меня пример уже давно запущенного поезда, который никто не сможет никогда выключить от электрического тока времени. В таком времени росла моя дочь Ирма. Я гулял с ней по утрам и думал, что меня вокруг никто не видит. Будто я стал серой пеленой тени или оброс в такой же сумрачной причине своего мужского одиночества. Я жил в семье, но считал себя внутри поражённым воином или обидчивым вороном. В котором сам и запряг на длинную дистанцию всю свою свободную жизнь. Течение такой же кривой длилось не вечно.

В Риме стали происходить случаи насилия. Внутри которых некие особи мужского пола очень нагло преследовали женщин и пытались навредить им, а потом угрожали вплоть до смерти. Не знаю каким нужно быть грязным ухажёром, чтобы предвидеть такую ситуацию на улице, но я был в те времена крайне осторожным. Когда например курил на перроне или читал свежий выпуск газеты «Римский постовой». В такой беседе самим с собой мой рыжий цвет волос вынуждал меня светиться на солнце, чтобы ещё больше привлекать к себе внимание женщин. В таком труде я был неимоверно счастлив, что приношу людям выгоду и пользу. А они катаются туда-сюда и видят при этом свои розовые сны внутри железной коробки поезда. Он стал моим вторым домом, чтобы приобщить к такому образу жизни или понять кто на самом деле приносит людям счастье. Я работал и работал и слонялся только по вечерам с Джоном, как проклятый на важные вечеринки, чтобы снять дневную усталость.

В одной такой пятничной вечеринке мне предстояло выйти на ринг с неким бугаём. Он был меня на две головы выше и очень раздирался, чтобы прославиться видно перед другими пацанами. Я сжал всю свою маститую харизму и вдарил ему между глаз, хотя сам был неполного телосложения и среднего роста. Там же, на краю бесконечности моего длинного кулака разжалобилась любовная схватка вместе с Евой. Я думал только о ней и о том, чтобы спасти своё мужское достоинство. В таких драках всегда принимаешь чужую позицию, но тут все были очень невменяемыми. Они таращили на меня глаза и словно опешили, когда Тайлер получил сдачи. Он выбил себе один зуб. Точнее я постарался ему помочь и чтобы выйти из этой неудобной для себя ситуации — я просто отвернулся и пошёл прочь от этой странной компании. Меня догнал Джон весь в красных пятнах от стыда и спросил, что ему делать сегодня? Он точно не знал чем кончится данный спорт и как потом жить в такой нервной ситуации.

Вокруг на улице были клубы дыма. Это всего лишь туман поднимался в осенний вечер, когда сентябрь трогает тебя за пятки и шевелит тот же пласт воспоминаний, что и сам ты хочешь в душе преподнести на сей счёт. Когда я пришёл домой, то сказал Еве, чтобы она была аккуратна на улице и выходила всегда дотемна, как будто может выходить только днём. В личных воспоминаниях вечера стали проявляться странные причины моей усталости от жизни. Я не смог договориться с тем человеком на улице, а просто ему вдарил по самое «не хочу». Непросто себе признаться в том, что ты как местный болван — ждёшь постоянно чего-то и не знаешь чего. Внутри символизма стала проявляться моя нынешняя бездна. Я сам стал как комедийный актёр всё той же сгущающейся драмы, в которую не могу до конца поверить. Просто смеюсь сам над собой, когда смеяться уже совсем грустно и темно. Мои колени как бы поджаты, а я направляю свой космос личности туда же, что никак не смогу перенять всю дробь реальности, а только выстрелить ей на ощупь и опять сказать Еве, что всё хорошо.

Только в моей работе было не так всё и гладко. Я поссорился со своим начальником и мечтал перейти работать в другое депо. Чтобы там уже наслаждаться ночью, когда видишь славные заходящие звёзды на небе, а они отвечают тебе той же благодарностью и немеют, как внутри человеческих глаз. В той же оконечности рельсовой полосы, когда твой транспорт стал уже очень управляемым. Прямо как и моя жизнь, но слезть с полосы ты не можешь, а жуёшь такую тонкую жвачку, чтобы прожить ещё немного детства и передать свой ум кому-то другому. Я передал его Ирме, чтобы она не боялась мрачного одиночества. Чтобы не подводила свою мораль насчёт женских проблем в личности, но и не шла на поводу у других людей. Там конечно же было много вагонов, как в каком-нибудь мрачном поезде вечности. А оставить такую гущу событий становилось всё сложнее и сложнее, чтобы уйти из неё насовсем. Мне мерещился символ бездны и я падал в него, чтобы ощутить все свои профессиональные склонности и найти там одиночество. Чтобы тайна, которую я вижу захватила мой род и отнесла бы его в ту сторону направленной вечности, где ещё нет никого на свете. Стою только я один и курю на перроне, когда не отвлекаешься от злободневных новостей и не любишь никого в своей голове.

Но любил я конечно Еву. Её тёмный шёлк волос становился всё опрятнее, когда я подходил сам сзади и рассыпался на множество прядей, когда я видел её изнутри или целовал в губы. Там же, меняя окраску на множество гротескных величин, которые сможет увидеть мужчина в своей зрелой голове. Мне не было её жалко, просто я сам хотел отдать свою жизнь на что-то лучшее, чего постоянно ждал и осознавал. Меняя маску за маской, чтобы каждый день здороваться по громкоговорителю с гражданами и видеть в их лицах сквозящий тон ментального спокойствия или тревожное ожидание чего-то тайного на перроне. Потом подъезжал поезд и моя тайна становилась тем стержнем самодостаточной воли к желанию быть полезным и не иметь врагов вовсе. Чтобы пренебрегать только плохим настроением и ждать, что оно не отпустит тонкий кабель вечности в мозгу, а стихнет само по себе. В желании нравиться другим людям я даже стал напоминать актёра из сериала. Из стопроцентной схожести с Джоном, который постоянно кривлялся на улице перед женщинами.

Джон не был женат в свои сорок пять лет, но отпускал такие шуточки, что мозг говорил вечное «прощай». Может для меня, а может для того одного идейного стержня влияния, чтобы потом поднять ещё немного мыслей в своей каменной голове. Мигрень была повсюду и отражалась в маленьком зеркале, в котором можно было увидеть глаза машиниста или поймать бабочку на заднем сидении, когда едешь на поезде. Она так влекла меня назад, что только тормоз мог сделать ощущение радости, чтобы преподнести машинисту настоящее счастье. В таком моменте знакомой рутины проявился мой друг Джон и решил закатить вечеринку. Он думал будто ему она пойдёт на пользу и немного снимет напряжение от длительных продаж. Быть инвестором так же трудно, как и продавцом, а экономика даётся тебе с трудом даже тогда, когда ты на неё совсем не смотришь. Она притворяется маленькой девочкой и ищет выход из трудности ребёнка, но выйти сама из тупика не может.

Тут на помощь прихожу я. Такой бравый и властительный машинист, когда бы сам себя уважал и зрел внутри своего мужского возраста. Я не был тупым добивателем своих злополучных врагов. Только трогал свой рыжий пример мнительного эго, чтобы потом задёрнуть штору таких же тупых шуток, где и сам не могу говорить внутри своей целой любви. Я любил не то что себя самого, а некую бездну ожиданий, чтобы потом пройти по её пути и достроить ту область сознательной выдумки, к которой так стремятся люди. Может не все на Земле, но большинство, чтобы выглядеть как напыщенные идеалисты или грести куда-то вдаль, не зная куда их приведёт судьба. Меня же она привела сегодня на работу. Был четверг, а в пятницу должна была начаться та самая вечеринка, о которой всё думал Джон. Он выхватил у меня её из под рубашки, чтобы забыться внутренним сном и превозмочь ту трогательную догадку, как трагедию личности. Сомнения ради я не видел в себе зеркального отражения Джона, но всё разговаривал сам с собой, чтобы потом наполниться своей бездной и увидеть там своё отражение игры.

Играть нужно было на руле, а потом машинисту пришлось ещё очень долго успокаивать свою помощницу, которая увидела вдалеке какую-то тень на рельсах и подумала, что это человек. Но он быстро исчез и стало как в дымке — так тайно и темно, что и спросить некого о будущей дерзости внутри любви. Игра продолжалась весь день и Эмме мерещились разные тайные знаки на дороге. А после, во второй половине дня она просто стала сходить с ума. Я позволил быть себе немного грубым и предложил Эмме сходить к врачу, чтобы обследовать нервы. Моим подозрением стало также, что и сам я увидел на дороге какую-то тень, которая через мгновение исчезла в парящей глубине ясности римских красот города. Та дорога шла в обход города и понимающим жестом я всё время указывал Эмме на часы, чем очень её раздражал. В тот день на обеде были слышны выстрелы и внутри меня что-то тёмное и тяжёлое стало вздёргиваться и дышать, как по сварливой струне, которую ты ещё не настроил. В той тоске я спросил у своего напарника: «Что происходит?». Но тот помотал головой и вздёрнул нос кверху, словно так не бывает и всё это выдумки.

Я стал вглядываться в злополучный перрон и увидел там мелькнувшую тень, а потом снова услышал выстрелы. «Может это ловят какого-нибудь местного преступника?» — подумал я и заел это всё гамбургером с чаем. В моей голове пронеслись такие хаотические мысли, что можно было бы разложить их на мириады столпившихся учителей, которые готовы рассказать тебе всю истину о мире. О том, в котором ты ещё не жил, но должен попробовать, отражаясь прожить свою космическую верность — быть настоящим мужчиной. В своей шкуре я чувствовал некий сигнал к бездне и шёл к ней. Немного не касаясь самого перрона, но чутко трогая свой руль. На жизни у меня почти не было отпечатка гордости. Ирма уже выросла и сама поучала меня всяческими торжественными волеизъявлениями, смотрящими в какое-то серое отражение времени любви в Риме. Может я не чувствовал её как отец или не видел в ней кратковременный ужас маститой волновой обязанности — быть ей поучающим монстром и желать только добра. В моей ли голове, но так я обдумывал уже следующий день и латал дыры от настоящего. Когда ехал Кэмерон уже не по линейной полосе, а по своей жизненной трезвости, в такую безоблачную даль, где нет гневного космоса вокруг любви, а только райские кущи.

На такой бы нише я и остановился, но наступил следующий день. А точнее день, когда мы с Джоном должны были метать кольца тщеславия и поучать дам на многолюдной вечеринке, приспособившись между паутины и стометровой точки своеобразного космоса личности. Меня нельзя было назвать удачливым человеком, но я старался выглядеть именно таким. И с самого моего детства читал много полезных книг. В таком же образе я сам пребывал сегодня, как маленький пёс, который разрывает свою римскую часть души на две половины и точит лясы вокруг одной из них. На другой же половине лежит прелестная Ева и гладит там своё обожаемое эго, чтобы проникнуть в твёрдость муки — быть дамой уже зрелого возраста. Он дался мне довольно легко. Мы с Евой были почти одногодками и перекликались во взглядах, но проводили много минут за чередой обстоятельных бесед. Она всё время клялась и складывала свои руки на женской груди. Тогда я вспоминал Клариссу и думал, что нам лучше обвенчаться в церкви.

В такой же голове как и моя бились множество гротескных героев, чтобы научить меня жизни и профессиональному сдвигу в космосе желаний. Когда приходишь и уходишь с работы, но оставляешь за собой шлейф невообразимой мужской гордости и выживания быть нравственным человеком. С такой точки зрения ходить на вечеринки было бы глубочайшей тупостью, но я держался и думал, что превыше всего быть дружелюбным. Моя гордость не позволяли мне ненавидеть других и я не стеснялся этого тонкого чувства следить за собой. Я мнил только одну женщину — и это была Ева. Когда я пришёл в один заброшенный местный клуб, который был переоборудован под зал — то удивился. Всё здесь было, словно бы для корпоратива. Так бережно и лично сделано, чтобы потом отщепить свою свойскую душу и принять ментальную ненадёжность, чтобы танцевать. А делать это я любил очень и в клубах постоянно веселился. Мои интересы внутри музыкальной философии простирались от восточной музыки до прогрессивного Метала Европы и также я славился очень гротескным воображением. Когда чёрное за белое ты не принимаешь, но идёшь напролом, чтобы изничтожить даже мелкую причину, которая давит тебе сегодня на сознание в целом.

Такой мнительной причиной был сегодня друг Джона — Себастьян. Он так сильно прихорашивался перед дамами, что очень рассмешил меня поначалу, а потом стал нервно раздражать, где-то в самом углу моего трепетного сознания. Чтобы перевести стрелки на дам я начал травить анекдоты и искать повода к выходу той степени родства мысли с уже непереводимой логикой своего ренессанса. Я расцветал на глазах и стал почти романтиком. В таком уязвимом состоянии мне было тревожно и мягко наблюдать за танцующими дамами, чтобы через пару дней опять сесть в свой поезд и отъехать на другую станцию в любезности этой жизни. На такой же станции сидело много людей, кто добивался социального благополучия, но теней там было меньше и меньше. Меня не смущали припадки Эммы. Её страхи стали плодиться и она меня постоянно изводила. В тёмном чулане своего мозга я не видел выхода, но чуял, что кто-то сможет мне помочь. К такой же бездне старости можно было бы придвинуть стакан с виски или ромом, а потом апробировать новые анекдоты для дам. На этот вечер я также пригласил Эмму и мы вместе долго кружились в танце, чтобы запомнить минутный шквал аплодисментов от гостей.