- -
- 100%
- +
Староста стоял посреди двора, и лицо его медленно наливалось кровью. Он открыл рот, закрыл его, потом снова открыл, но так ничего и не сказал. Резко развернулся и пошёл к калитке, стуча посохом по земле. Один из его мужиков двинулся следом, а второй задержался, бросив тоскливый взгляд на ближайшую тыкву.
— Кузьма! – рявкнул староста, не оборачиваясь.
Кузьма вздохнул, потоптался на месте и вдруг решительно махнул рукой.
— Да ну его, – сказал он, ни к кому не обращаясь, и сел на край скамьи. – Хозяйка, а мне положишь?
Двор взорвался хохотом. Смеялись все, даже старик с клюкой, даже угрюмый Митька, и я смеялась вместе со всеми, накладывая Кузьме полную миску. Староста так и ушёл один, громко хлопнув калиткой.
Пир получился шумным и долгим. Дети, наевшись, носились по двору и визжали, а когда я вынесла им шкварки, рассыпанные по тряпице, налетели на них всей гурьбой. Мужики, распробовав мясо, без конца ходили к тыквам за добавкой, и Дариан, к моему удивлению, сам взялся раскладывать, и делал это с таким суровым видом, что никто не смел попросить больше, чем он клал. Аграфель разливала квас из бочонка, а Стёпка где-то раздобыл жалейку и заиграл на ней что-то протяжное и весёлое одновременно.
Когда стемнело, Дариан разжёг по краям двора несколько небольших костров, а у столов поставил в рогатины смолистые сосновые сучья, и они горели ярко и долго, разбрасывая вокруг себя искры. В этом неровном свете лица людей казались мягче и добрее, и я ходила между столами, подливала квас, подкладывала мясо и слушала разговоры.
А разговоры текли сами собой. Старик с клюкой, которого все звали дедом Ермолой, рассказывал, как в молодости ходил с обозом до самого моря. Две женщины от колодца наперебой расспрашивали меня, как запекать тыкву с мясом, и я объясняла им про глину, про лопухи, про топлёное сало и про можжевельник, а они слушали, кивали и повторяли друг другу, чтобы не забыть. Тётка Рафель, раскрасневшаяся от кваса, призналась, что с тех пор, как муж её ушёл в солдаты, ни разу не сидела вот так, за общим столом, ни о чём не тревожась.
Я и сама не заметила, как оказалась рядом с высоким сутулым мужиком в припорошенной мукой рубахе. Он сидел на краю дальнего стола один, перед полной нетронутой миской, и смотрел на огонь.
— Вы не голодны? – спросила я, присаживаясь рядом.
Он поднял на меня глаза, и я узнала в них ту же пустоту, что видела накануне у мельничихи.
— Прохор я, мельник, – представился он. – Хозяйка моя соль тебе снесла. Видал я, как она ночью к твоей калитке ходила.
— Я знаю, – тихо ответила я. – Передайте ей, что эта соль спасла мне весь пир. Без неё ничего бы не вышло.
Прохор помолчал, вертя в пальцах ложку.
— Она с лета ни с кем словом не перемолвилась, – сказал он наконец. – С той ночи, как Яся забрали. А вчера тебя увидала у запруды и вот… пошла. Сама. Я и не знал, что она ещё может.
Я ждала, не перебивая. Мне вдруг стало ясно, что он хочет рассказать, но не может начать, и я просто сидела рядом и молчала, глядя на огонь, как и он. И тогда он заговорил сам.
— Ясь у нас с малолетства во сне разговаривал, – глухо проговорил Прохор. – Мать его всё смеялась, что он с ангелами беседует. А в начале лета постучался к нам путник. Хорошо одетый, с конём. Попросился на ночь, мы и пустили, не звери же. Он у нас три дня жил, Ясю помогал мешки ворочать, всё про жизнь нашу расспрашивал. А потом уехал. И через неделю ночью приехали Тёмные плащи. Сказали, что донос на Яся пришёл. Будто он во сне со степными шаманами говорит и что они через него в деревню глаз запустили. Схватили его прямо с постели, в одной рубахе, и увезли.
— И куда же его увезли? – вырвалось у меня.
— В Баргейн, в острог, – Прохор опустил голову. – А куда опосля – кто ж нам скажет. Я дважды туда ходил, у ворот стоял, спрашивал. Говорят, нету такого, не значится. А мать его с тех пор молчит.
Я не знала, что сказать. Любые слова сейчас были бы пустыми, и я просто накрыла ладонью его большую, загрубевшую руку. Он вздрогнул, но руки не отнял.
— Вы потому и боитесь чужаков, – тихо сказала я.
— Потому, – кивнул он. – Ты уж не серчай, что гнали тебя. Мы не со зла, мы со страху.
Я почувствовала чей-то взгляд и обернулась. Дариан стоял в двух шагах от нас, у костра, и слушал. Лицо у него было каменным, а пальцы так стискивали деревянную ложку, которой он раскладывал мясо, что побелели костяшки.
— Тот путник, – сказал он, обращаясь к Прохору. – Как он выглядел?
Прохор нахмурился, припоминая.
— Молодой. Светлый. Говорил по-городскому, чисто. На руке перстень серебряный, с тёмным камнем. Я ещё подивился, чего такой с перстнем в наши края забрёл.
Дариан ничего не ответил. Он ещё какое-то время стоял неподвижно, глядя на огонь, а потом молча развернулся и ушёл к яме, где догорали угли. Я смотрела ему вслед и не понимала, что так задело его в этом рассказе, но чувствовала, что он узнал больше, чем сказал Прохор.
Расходиться начали за полночь. Женщины складывали в свои миски остатки мяса и тыквы, чтобы унести домой, и я сама подкладывала им побольше, а они благодарили меня, и в их голосах больше не было ни страха, ни подозрения. Аграфель на прощание обняла меня, крепко прижав к своей необъятной груди, и громко объявила на весь двор:
— Завтра сход соберём, бабы! Неча Ведмиру одному решать, кому в Ольдином доме жить!
— Соберём! – отозвались несколько голосов.
Последней уходила тётка Рафель. Она уже стояла у калитки со спящей Устей на руках, когда вдруг обернулась и сказала мне, глядя куда-то в сторону:
— Ольда-то тоже пришлая была. Лет двадцать назад пришла, никто не знал откуда. Тоже её гнали поначалу, а потом всей деревней к ней лечиться бегали.
И ушла, не дожидаясь ответа.
Сход собрался наутро у колодца. Я пришла туда вместе с Дарианом, и хотя он шёл рядом молча, его присутствие придавало мне уверенности. Народу собралось почти вдвое больше, чем было на пиру: пришли и те, кто вчера не решился переступить порог моего двора, и теперь они стояли поодаль, переминаясь с ноги на ногу.
Староста стоял на колодезном срубе, возвышаясь над толпой, и говорил долго и громко. Говорил о том, что дом Ольды общинный, что чужакам в деревне не место, что нынче такие времена, когда за каждого пришлого Тёмные плащи с целой деревни спросят. Говорил о том, что я неведомо кто, неведомо откуда, и что медь у меня неведомо чья. Люди слушали, хмурились, но молчали.
А потом, когда он закончил, вперёд вышла Аграфель.
— Всё сказал, Ведмир? – спросила она. – Тогда я скажу. Дом Ольдин, твоя правда, общинный. Только общество – это не ты один. Девка эта второй день в деревне, а уже полдеревни накормила да детей наших к делу приставила. Ты за всё лето ни одного голодного не накормил. Пущай живёт. До весны, а там поглядим.
— А платить кто будет? – выкрикнул староста. – Дом-то общинный, за постой платить положено!
— А и заплачу, – сказала я, выступая вперёд. – Назовите цену.
Староста прищурился, и я увидела, как в его маленьких глазках мелькнул расчёт.
— Пять медных эстолов за цикл, – выпалил он.
По толпе прокатился возмущённый ропот. Я понятия не имела, много это или мало, но по лицам людей поняла, что цена непомерная.
— Два, – твёрдо сказал мельник Прохор, выходя из-за спин. – Два эстола за цикл, и ни медяком больше. Ольда за свой дом и одного не платила.
— Два! – подхватила Аграфель. – И чтоб тыквы свои на праздник урожая всей деревне пекла!
Толпа одобрительно загудела, и я едва сдержала улыбку.
— Договорились, – сказала я. – Два эстола за цикл и тыквы на праздник урожая.
— А молчун? – не сдавался староста, ткнув посохом в сторону Дариана. – Его тоже оставите? Он-то кто таков?
Все обернулись к Дариану. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на старосту спокойно и холодно, и под этим взглядом староста невольно подался назад.
— Мужик рукастый, – подал голос Стёпка, сын Аграфели. – Кабана в одиночку завалил, да ещё и раненый. Таких в деревне не гонят.
— Пущай остаётся! – поддержала его тётка Рафель. – До весны. А там видно будет.
Староста оглядел толпу, понял, что проиграл, и спустился с колодезного сруба. Проходя мимо меня, он чуть замедлил шаг и тихо, так, чтобы слышала только я, процедил сквозь зубы:
— Радуйся покуда. Только я ещё погляжу, откуда у тебя медь водится. Да и что вы в Ольдином доме сыщете. У ней, сказывают, кой-чего припрятано было.
Он ушёл, а я осталась стоять у колодца, и холодок пробежал у меня по спине, несмотря на то, что вокруг меня смеялись, хлопали по плечу и звали заглядывать в гости.
Домой мы с Дарианом возвращались молча. Во дворе ещё стояли столы из дверей, в яме догорали последние угли, а на земле повсюду валялись осколки обожжённой глины. Я остановилась посреди этого разгрома и вдруг поняла, что улыбаюсь.
— Ну вот, – сказала я. – Теперь мне придётся остаться до весны.
— Тебе придётся, – уточнил Дариан, глядя на дом.
— А тебе? – я повернулась к нему. – Сход разрешил и тебе остаться.
Он долго молчал. Над лесом кружила стая галок, и их крики разносились далеко по округе.
— Дороги просохнут через неделю, – наконец сказал он.
— И ты уйдёшь?
Дариан перевёл взгляд на меня, и в его тёмных глазах промелькнуло что-то, чего я не смогла прочесть.
— Там посмотрим, – ответил он и пошёл снимать двери с чурбаков.
Глава 6
За неделю, что прошла после схода, деревня изменилась до неузнаваемости. Вернее, деревня осталась прежней, изменилось то, как она смотрела на меня.
Уже на следующий день после пира у моей калитки появилась тётка Рафель с лукошком яиц и, не здороваясь, сунула его мне в руки, сказав, что куры у неё нынче несутся сверх меры, и девать яйца некуда. Я знала, что это неправда, потому что Тимка накануне жаловался, что тёткины куры с лета не несутся вовсе, но спорить не стала. Взамен я отдала ей две тыквы и подробно, с ложкой в руке, показала, как запечь половинки в печи с салом и луком. Через день пришла соседка тётки Рафель, потом жена кузнеца, потом молоденькая вдова с другого конца улицы, и каждая приносила что-то своё: кто горшочек муки, кто пучок моркови, кто кусок старого холста на тряпки, а уносила тыкву и рецепт. Скоро у меня завелась мука, соль и даже десяток яиц, а по деревне потянуло печёной тыквой из каждой второй трубы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.