Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

Глава 5

Я проснулась затемно от того, что Дариан возился у двери. В сером предрассветном свете было видно, как он, стиснув зубы, натягивает сапоги, придерживая левой рукой повязку на боку.

— Куда ты собрался? – я села на кровати, кутаясь в одеяло. – Тебе нужно лежать хотя бы до обеда.

— Яму надо разжечь сейчас, если хочешь, чтобы к полудню камни прогрелись, – ответил он, не оборачиваясь. – А тушу разделать, пока не рассвело и мухи не налетели.

Спорить с ним было бесполезно, это я уже успела понять, поэтому просто выбралась из-под одеяла и пошла следом. Утро выдалось студёным, трава под ногами хрустела от инея, и изо рта при каждом выдохе вырывались облачка пара. Я поёжилась, плотнее запахнула Ольдину шаль, которую нашла в сундуке, и вдруг остановилась у калитки.

На столбе, на том месте, где у хороших хозяев висит кринка для молока, болтался небольшой холщовый мешочек, перевязанный суровой ниткой. Я сняла его и развязала. Внутри была соль, крупная и сероватая, не меньше двух горстей, а сверху лежал сухой пучок лаврового листа.

— Кто это принёс? – спросила я, оглядывая пустую улицу, но там никого не было.

Дариан подошёл и заглянул мне через плечо.

— Мельничиха, – уверенно сказал он. – Вчера, когда мы тащили кабана, я видел у неё в окне свет до самой полуночи.

Я сжала мешочек в руках, и у меня защипало в глазах. Женщина, которая не разговаривала ни с кем с того дня, как забрали её сына, пришла ночью к ведьминому дому и оставила на столбе соль. Не было ни записки, ни слова, но мне и не нужно было слов.

Дариан тем временем натаскал из-под навеса поленьев и сложил над камнями в яме высокий костёр. Растопку он делал из бересты и смолистых сосновых щепок, которые с вечера отколол от старого пня за сараем, и огонь занялся с первой же искры, с весёлым треском взбираясь по поленьям. Пламя быстро поднялось выше человеческого роста, и от ямы потянуло таким жаром, что пришлось отступить на несколько шагов.

— Поддерживать придётся до полудня, – сказал Дариан. – Камни должны раскалиться так, чтобы плевок шипел.

— Где ты этому научился?

— В походах, – коротко ответил он и направился к сараю.

Разделывать кабана мне раньше не доводилось, но с дедушкиных охотничьих рассказов я помнила, что дело это долгое и грязное. Дариан работал быстро и уверенно, но двигался осторожно, оберегая левый бок, и я старалась забирать у него всё, что было тяжелее ножа. Мясо мы резали на куски размером с кулак, кости откладывали отдельно, а сало срезали пластами и складывали в большой котёл, который я ещё накануне вечером отыскала на кухне и отдраила песком.

— Сало зачем отдельно? – спросил Дариан, когда я поставила котёл на уличную печку.

— Перетоплю, – ответила я. – Зайчатина была постной, и кабанятина тоже не жирная. Если обмазать тыквы изнутри топлёным салом, мясо не пересохнет. А шкварки отдам детям, они их с солью за обе щеки уплетать будут.

— А остаток?

— Остаток солью в горшок и спрячу в погреб. Зимой без жира никуда, а покупать его не на что.

Дариан хмыкнул, но ничего не сказал, и я заметила, что он смотрит на меня с каким-то новым интересом.

Когда совсем рассвело, у калитки появился Тимка, а за ним вся вчерашняя ватага, да ещё двое незнакомых ребятишек, которые жались к забору и с опаской косились на огромный костёр.

— Мы раньше пришли, – сообщил Тимка, протискиваясь во двор. – Тётка сказала, чтоб к обеду не ждала, раз уж мы тут при деле.

— Тётка так и сказала? – удивилась я.

— Ну, она сказала, чтоб мы под ногами у неё не путались, – честно признался он. – А это одно и то же. Ещё она вот чего велела передать.

Он протянул мне корзинку, накрытую тряпицей. Под тряпицей обнаружилась репа, мелкая и корявая, но крепкая, штук двадцать, не меньше, а сверху лежали три луковицы и пучок сушёного укропа.

— Тётка сказала, раз уж ты всё одно задумала, так пущай хоть репа будет, а то тыква одна – пустота, – Тимка шмыгнул носом. – Только ты никому не сказывай, что это от неё. Она шибко боится, что староста прознает.

— Не скажу, – пообещала я, прижимая корзинку к груди. – Передай ей спасибо.

— Ага, – кивнул Тимка и тут же забыл про корзинку. – А это чё, кабан? Ух ты! Митька, гляди, кабанище какой! Это ж его твой мужик завалил?

— Он не мой мужик, – поспешно сказала я, и щёки у меня вспыхнули.

— Ну а чей тогда? – искренне удивился Тимка.

Дариан, который в это время срезал с кости очередной кусок, даже не поднял головы, но я увидела, как дрогнули уголки его губ.

Я быстро нашла детям работу. Митьку и Федьку отправила к Глиняному яру за свежей глиной, потому что вчерашняя за ночь подсохла и стала крошиться. Марыська с подружкой взялись чистить репу и лук, а Тимка вызвался следить за костром и подкладывать поленья, и делал это с таким важным видом, что никто не смел к нему подступиться. Двое новеньких, брат и сестра с одинаково соломенными вихрами, сначала стеснялись, но скоро пообвыклись и принялись помогать Марыське.

— А можжевельник у вас растёт где-нибудь поблизости? – спросила я, перебирая травы, которые принёс Дариан.

— Эвон, за выгоном, на опушке, – тут же отозвалась Марыська, не отрываясь от репы. – Его там прорва. Мамка ягоды в квашню кладёт, когда капусту рубит.

— Сбегаешь, принесёшь горсточку ягод?

Марыська вскочила так быстро, что чуть не опрокинула корзинку, и умчалась за калитку, только косички мелькнули.

Пока дети носились туда-сюда, а сало в котле потихоньку перетапливалось, я занялась мясом. Сложила куски в самую большую миску, посыпала солью из мельничихиного мешочка, добавила растёртый в ступке дикий чеснок, чабрец и лавровый лист, перемешала руками и накрыла холстиной. Ступку, к слову, я нашла не сразу: на кухне её не оказалось, и пришлось взять тяжёлый глиняный горшок с толстым дном, а вместо пестика приспособить гладкую скалку, которой Ольда, видимо, раскатывала тесто. Получилось ничуть не хуже.

Марыська вернулась с полным подолом можжевеловых веточек, густо усыпанных сизыми ягодами, и я раздавила горсть ягод тем же горшком и тоже добавила к мясу. Можжевельник бабушка клала в дичь всегда, говорила, что он отбивает лесной дух и придаёт мясу особенную лёгкую горчинку.

К полудню всё было готово. Сало перетопилось, шкварки я выловила шумовкой, которую смастерил Дариан из старой дырявой миски, насадив её на палку, и рассыпала по тряпице остывать. Топлёный жир слила в глиняный горшок, а остаток оставила в котле, чтобы смазывать тыквы. Мясо пропиталось травами и солью, репа и лук были очищены и порезаны, а Митька с Федькой притащили две бадьи свежей, мокрой глины.

Мы начинили тыквы прямо у стены дома. Сначала я обмазывала каждую изнутри топлёным салом, потом укладывала слоями мясо, репу, лук, морковь и кусочки тыквенной мякоти, которую мы выскребли накануне, пересыпала травами и сверху добавляла ещё ложку сала. Дети подавали мне всё, что нужно, и следили за каждым моим движением, затаив дыхание.

Когда начинка доходила до самого верха, я закрывала тыкву её же срезанной верхушкой. Верхушки держались плохо и норовили соскользнуть, и тут на помощь пришёл Дариан. Он настрогал из сухой лучины десятка три тонких колышков с острыми концами и показал мне, как вогнать их наискосок через край крышки в стенку тыквы, чтобы она сидела намертво. Первые колышки ломались у меня в руках, но потом я приноровилась, а дети и вовсе стали делать это лучше меня.

— Ловко, – признала я, разглядывая закреплённую верхушку.

— В походе котелок не всегда под рукой, – ответил Дариан. – Приходится выдумывать.

Потом мы оборачивали тыквы широкими листьями лопуха, и Устя, которую Марыська привела с собой, следила, чтобы ни один листочек не остался неприлаженным. А сверху обмазывали глиной в два пальца толщиной, тщательно заглаживая каждую трещинку мокрыми ладонями. Через час у стены дома выстроились двенадцать бурых глиняных шаров, и я стояла над ними, уперев руки в бока, с ног до головы в глине, и не могла сдержать улыбки.

— А это чего? – спросил Тимка, указывая на маленький глиняный комочек, приткнувшийся с краю.

— Это Устина тыковка, – ответила я. – Мы её вчера обмазали, а я сегодня утром начинила мясом и запекла в углях уличной печки. Если она получилась, значит, и большие получатся.

Все дети разом обступили маленький шар. Я взяла обух топора, легонько стукнула по глине, и она раскололась ровно надвое, обнажив почерневшие, скрученные от жара листья лопуха. Я развернула их, и из-под листьев показалась тыковка, румяная, с лопнувшей кожицей, из-под которой сочился прозрачный янтарный сок. Я подцепила ножом крышечку, и изнутри вырвалось облачко пара.

Мясо внутри получилось мягким и сочным, оно легко распадалось на волокна, пропитанное тыквенным соком и салом. Я разделила его на крошечные кусочки и раздала детям, оставив самый большой Усте. Малышка сунула кусочек в рот, зажмурилась и замерла, а потом открыла глаза и сказала с таким серьёзным видом, что все покатились со смеху:

— Ещё хочу. Вот столько.

И развела ручки в стороны так широко, как только могла.

Камни в яме раскалились к полудню, как и обещал Дариан. Он сгрёб жар в сторону длинной рогатиной, которую смастерил из молодой берёзки, расщепив её на конце и вставив в расщеп поперечную плашку, чтобы получилось что-то вроде грабель. Плюнул на камень, и тот зашипел.

— Теперь быстро, – скомандовал он. – Пока жар не ушёл.

Тыквы были тяжёлыми, а глина делала их ещё тяжелее, и я не представляла, как мы опустим их в яму, не обжёгшись. Но и тут Дариан всё продумал заранее. Он отыскал в сарае старые вожжи, ссохшиеся от времени, но ещё крепкие, разрезал их на два длинных ремня и связал петлёй. Мы подводили петлю под тыкву, брались вдвоём за концы и опускали её на раскалённые камни, а потом выдёргивали ремень. Дети подкатывали следующую тыкву по доске, перекинутой от стены дома почти до самой ямы.

Когда все двенадцать шаров улеглись в яме вплотную друг к другу, Дариан рогатиной нагрёб на них угли и горячую золу, а сверху снова сложил костёр.

— Теперь поддерживать огонь до вечера, – сказал он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Часов пять, не меньше.

Бабушка пекла такую тыкву в печи, на среднем жару, часа два с половиной, а под конец снимала крышку, чтобы мясо подрумянилось. Но в земле жар идёт медленнее и мягче, и я не спорила с Дарианом: лучше подождать лишний час, чем вытащить тыквы сырыми.

Я посмотрела на него и увидела, как он побледнел. Повязка на боку, кажется, не протекла, но он стоял, чуть ссутулившись, и дышал тяжелее, чем следовало бы.

— А теперь ты идёшь в дом и ложишься, – сказала я тоном, которым бабушка когда-то гоняла деда с огорода, если у него прихватывало спину. – За костром Тимка присмотрит.

— Я пригляжу, – тут же вскинулся Тимка. – Я умею, я завсегда у тётки печь топлю.

Дариан посмотрел на него, потом на меня, и я приготовилась к спору. Но он только кивнул и ушёл в дом, и это напугало меня сильнее, чем если бы он стал упираться.

Оставшееся время ушло на то, чтобы придумать, где и на чём кормить гостей. Столов в доме нашлось всего два, и оба маленькие, а скамьи у стен были такими узкими, что на них едва поместился бы десяток человек. Я стояла посреди двора и растерянно оглядывалась, пока Митька, угрюмый мельников племянник, не подошёл ко мне и не сказал, глядя куда-то в сторону:

— У нас на свадьбах двери с петель сымают и на чурбаки кладут. Вот тебе и стол.

Я уставилась на него, а потом расхохоталась от облегчения.

— Митька, ты гений.

— Чего? – он нахмурился, явно подозревая подвох.

— Говорю, голова у тебя светлая, – поправилась я. – Покажешь, как это делается?

Митька пожал плечами, но я видела, что он доволен. Мы сняли с петель дверь сарая и две двери из пустых комнат второго этажа, а потом, подумав, ещё и дверь в бывший курятник. Чурбаков после колки дров у Дариана набралось достаточно, и мы поставили их попарно, а сверху уложили двери. Вышло три длинных стола, кривоватых, но крепких. Вместо скамеек мы положили доски на перевёрнутые вёдра и бадьи, а для стариков вынесли из дома две лавки.

Скатертей в сундуках не нашлось, зато нашлись старые простыни, которые я расстелила поверх дверей, и столы сразу стали нарядными. Дети натаскали с опушки рябиновых веток с яркими гроздьями ягод и пучки пожелтевших берёзовых листьев, и я разложила их по столам. Посуды, конечно, на всю деревню не хватало, лакированных мисок было всего восемь.

— Не переживай, – сказал Тимка, когда я пожаловалась ему. – У нас на любое гулянье со своей ложкой ходят, а коли кто без миски придёт, так ему лопуха не жалко. Я всем сказал, чтоб миски несли.

— Всем? – переспросила я. – Это кому?

— Ну, всем, – он неопределённо махнул рукой в сторону деревни. – Кого видал, тому и сказал.

Солнце покатилось к закату. Костёр над ямой горел ровно и жарко, Тимка не отходил от него ни на шаг, а я каждые полчаса бегала в дом проверить, как там Дариан. Он спал, раскинувшись на кровати у камина, и во сне его лицо казалось моложе и мягче, без привычной жёсткой складки между бровей.

Я как раз вышла от него, когда поняла, что во дворе стало слишком тихо. Дети, которые весь день носились, галдели и спорили, сбились в кучку у забора и смотрели на улицу. Улица была пуста. Ни одного взрослого, ни одной матери, ни одного любопытного соседа, только ветер гонял по лужам опавшие листья.

Я подошла к калитке и остановилась рядом с Тимкой. Где-то вдалеке хлопнула ставня, залаяла собака, и снова стало тихо.

— Придут, – сказал Тимка, но в его голосе не было прежней уверенности. – Только попозжей. Взрослые завсегда попозжей приходят.

Я положила руку ему на плечо и ничего не сказала. До вечера оставалось совсем немного.

Первой пришла тётка Рафель. Она появилась из-за поворота, когда солнце уже касалось верхушек елей, и шла так решительно, что подол её юбки взлетал при каждом шаге. За ней гуськом тянулись трое старших ребятишек, которых я ещё не видела, а в руках она несла стопку глиняных мисок, перевязанных бечёвкой.

— Чего уставилась? – буркнула она, проходя мимо меня во двор. – Сказано было, со своей посудой приходить, вот я и принесла. Не на лопухах же моим есть.

— Спасибо вам за репу, – тихо сказала я.

— Какую ещё репу? – тётка Рафель метнула на Тимку такой взгляд, что тот втянул голову в плечи. – Никакой репы знать не знаю. Ну, показывай, где тут у тебя сесть можно, раз уж я пришла.

Я усадила её во главе среднего стола, на лавку, и она устроилась там, сложив руки на коленях и поджав губы, но я видела, как она украдкой разглядывает и рябиновые ветки на простынях, и двери вместо столов, и костёр над ямой.

Следом пришла Аграфель, румяная и громогласная, с рослым русоволосым парнем лет двадцати, в котором я сразу угадала её сына, вернувшегося с заработков. Парень нёс на плече бочонок, а сама Аграфель держала в руках узелок.

— Ну, здорово, ведьма, – пробасила она, остановившись у калитки и уперев руки в бока. – Пришла поглядеть, чем ты тут наших детей привадила. Рафель мне все уши прожужжала про твои семечки, а у меня внуков десятеро, им тоже интересно. И не зыркай так, помню я, что в грозу тебя со двора бесовкой погнала. Так ить ночь была да гроза, мало ли кто по дворам шастает, а нынче день. Стёпка, ставь бочонок вон туда. Это квас, – пояснила она мне, кивнув на бочонок. – Хлебный, на сухарях. А то у тебя, поди, и запить нечем.

— Спасибо, – растерянно проговорила я. – Я и правда не подумала про питьё.

— То-то и оно, что не подумала, – удовлетворённо кивнула Аграфель. – Молодая ишшо. Ну, где тут твой мужик, что кабана завалил? Охота мне на него поглядеть.

— Он отдыхает, – ответила я, чувствуя, как снова краснею. – И он не мой мужик.

— Ага, – протянула Аграфель с таким понимающим видом, что мне захотелось провалиться сквозь землю. – Не твой, как же. Ну, это дело ваше.

Она направилась к столам, а за ней потянулись её внуки, один за другим, и я сбилась со счёта на седьмом. Вслед за Аграфель во двор вошли ещё две женщины, которых я видела у колодца, потом старик с клюкой, которого вела под руку молоденькая внучка, потом семья с тремя малышами. Люди шли поодиночке и по двое, осторожно, оглядываясь на улицу, и каждый нёс в руках миску или горшок, а у мужчин за голенищами сапог торчали деревянные ложки.

К тому времени, когда солнце скрылось за лесом, во дворе собралось человек пятьдесят, не меньше. Это была не вся деревня, но и не горстка самых смелых, как я опасалась. Мужики толпились у забора, курили трубки и поглядывали на яму, бабы рассаживались за столами и шёпотом переговаривались, разглядывая всё вокруг, а дети носились между ними, и их звонкие голоса впервые за весь вечер разбили напряжённую тишину.

Дариан вышел из дома, когда я уже начала тревожиться, не пора ли его будить. Он переоделся в чистую рубаху, которую я нашла в Ольдином сундуке, и даже причесался, и шёл ровно, не придерживая бок. Только я одна знала, чего ему это стоило. Разговоры во дворе стихли, и десятки глаз уставились на него с опаской и любопытством.

— Это он, что ли, кабана добыл? – громко шепнул кто-то из мужиков.

— Он, – так же громко ответил Тимка. – Один на один, в низине за мельницей!

Дариан не обратил на это никакого внимания. Он подошёл к яме, отгрёб рогатиной прогоревшие угли и посмотрел на меня.

— Пора доставать, пока не остыли.

Я кивнула и подошла к нему. Сердце колотилось так, что я слышала его стук в ушах. Если тыквы не пропеклись или, наоборот, сгорели, если глина треснула и внутрь попала зола, если мясо пересохло или осталось сырым… Я не дала себе додумать и взялась за свой конец ремня.

Первую тыкву мы вытаскивали вдвоём с Дарианом, но она оказалась тяжелее, чем мы рассчитывали, и выскальзывала из петли. Тогда к яме шагнул сын Аграфели, Стёпка, отодвинул меня плечом и молча взялся за ремень вместо меня.

— Давай вместе, – коротко сказал он Дариану, и они вдвоём выволокли тыкву на край ямы.

Глиняный шар почернел и обуглился снаружи, по нему змеились трещины, а от самой глины шёл такой жар, что к ней невозможно было прикоснуться. Я взяла топор и ударила обухом по боку, и глина раскололась, осыпаясь кусками на землю. Под ней показались спёкшиеся лопушиные листья, а под ними тыква, золотисто-румяная, с лопнувшей в нескольких местах кожурой, сквозь которую сочился густой сок.

Двор затих. Я выдернула колышки, подцепила ножом верхушку и сняла её. Из тыквы поднялся столб пара, и на весь двор разнёсся запах мяса, томлённого с чабрецом и можжевельником. Мясо внутри потемнело и распадалось от одного прикосновения ложки, репа и лук пропитались соком и стали мягкими, а стенки тыквы изнутри разварились в нежную золотистую мякоть, которую можно было соскребать ложкой вместе с начинкой.

Я выдохнула: получилось.

Мы вытаскивали тыквы одну за другой, а мужики, которые до того стояли у забора, сами не заметили, как подошли ближе и стали помогать: кто держал ремень, кто подкатывал тыквы по доске к столам, кто откалывал глину. Скоро на каждом столе стояло по четыре дымящихся тыквы, и я пошла вдоль столов с большой деревянной ложкой, накладывая в протянутые миски мясо, овощи и золотистую мякоть.

Но никто не начинал есть. Люди держали миски в руках, смотрели на них, переглядывались и не решались поднести ложку ко рту. Я остановилась посреди двора с ложкой в руке и растерянно оглянулась на Дариана. Он стоял у ямы и смотрел не на столы, а на калитку.

У калитки стоял староста.

Он пришёл, как и обещал, не один: по бокам от него стояли двое здоровенных мужиков с дубинками за поясами. Сам староста опирался на свой резной посох и медленно обводил взглядом двор, задерживаясь на каждом, кто сидел за столом. И под этим взглядом люди опускали головы.

— Гляжу, весело у вас, – протянул он, входя во двор. – Проводы, значит. Ну-ну. Только я что-то не вижу, чтобы кто уходить собирался. Котомок не вижу, телеги не вижу.

— Завтра третий день, – ответила я, выходя ему навстречу. – Сегодня я прощаюсь с деревней.

— Прощаешься, – повторил он и усмехнулся. – А деревня, гляжу, и рада прощаться. Ну, ешьте, ешьте, мне не жалко. Только я каждого запомню, кто тут ложку в рот сунул. И зимой, когда зерно в амбаре кончится, пущай ко мне не приходят. Я своё слово держу.

Над двором повисла тяжёлая тишина. Кто-то из женщин тихонько отставил миску на стол. Старик с клюкой опустил ложку. Мужик у дальнего стола поднялся и стал пятиться к калитке, не глядя на меня. Я стояла посреди двора и чувствовала, как всё, что мы с детьми строили два дня, рушится у меня на глазах.

И тут раздался громкий, сочный звук, который невозможно было спутать ни с чем другим. Тётка Рафель, сидевшая во главе среднего стола, поднесла ложку ко рту и с аппетитом зачмокала. Все обернулись к ней. Она спокойно прожевала, проглотила, зачерпнула ещё и снова отправила в рот.

— Рафель, – угрожающе произнёс староста.

— Ась? – она подняла на него невинный взгляд. – Ты чего, Ведмир, ты ешь, не стесняйся. Мясо мягкое, аж тает. Я такого со свадьбы своей не пробовала.

— Ты слыхала, что я сказал?

— Слыхала, как не слыхать, – она зачерпнула ещё. – Зерна, значит, в долг не дашь. Так ты мне его и прошлой зимой не дал, когда Устя хворала. Сказал, что нету. А сам осенью три телеги в Баргейн свёз, я своими глазами видала. Чего мне теперь бояться-то?

Староста побагровел, но не успел ничего ответить, потому что с другого конца стола раздался громоподобный хохот Аграфели.

— Верно говоришь, Рафель! – она хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули миски. – А я тебе, Ведмир, ишшо и вот что скажу. Мой Стёпка с заработков вернулся, деньгу привёз, нам твоё зерно без надобности. А ежели кто из моих соседей зимой оголодает, так я сама поделюсь, а к тебе на поклон не пойду. Ешьте, бабы! Чего уставились? Остынет – невкусно будет!

Она первая подала пример, и следом за ней, сначала робко, а потом всё смелее, застучали ложки. Старик с клюкой снова взялся за свою миску, мужик, пятившийся к калитке, вернулся на своё место и сделал вид, что никуда и не уходил. Женщины переглядывались, прятали улыбки и ели, а дети уплетали за обе щёки, уже ни на кого не оглядываясь.