ФИЛОСОФИЯ ПРИРОДЫ. Трактаты о небе, причинности и душе

Итак, начало исследования — в том, что мы восприняли об этих вещах от Аристотеля, ибо его мнение таково, что никакое более истинное мнение не дошло до нас от людей, бывших прежде него, и оно не меньшей [требует] проверки и большей достоверности. Итак, его мнение [касается] человеческой природы, которая есть последнее среди того, что объемлет человек, или intellectus, в том, что есть человек, и, как говорит Александр, есть то, на что мы опираемся в науках.

Итак, я начну излагать его мнение о природе тел, которые здесь [у нас], и что он полагает о том, что они составлены из материи и формы, и что он сказал о природе материи и формы, которые в них: затем я вернусь от них к строению природы, подобной этим, в небесных телах — в чём они сходятся и в чём различаются.

И я говорю, что Аристотель, когда обнаружил, что единичные [вещи], существующие сами по себе, которые называются субстанциями, переходят из одного состояния в другое, — обнаружил это изменение двумя способами: либо изменение во внешних состояниях, [идущих] от «чтойностей» субстанций, существующих сами по себе, которые не делают эти единичные [вещи] отличающимися, [так что] эти состояния изменяются ни по имени, ни по определению, — каковы состояния, называемые количествами и качествами и прочие категории, которые называются «привходящими» (акциденциями); либо изменения в состояниях, которые делают единичные [вещи] отличающимися, [так что] сами они изменяются по имени и определению, — каковое изменение называется рождением и уничтожением.

Итак, когда он рассмотрел эти два способа изменения, он обнаружил в них общее и собственное. Общих [черт] — пять, которые присущи изменению субстанциальному и акцидентальному. Ибо общее для этих двух — иметь одно подлежащее (субъект), воспринимающее изменение. Далее, необходимо, чтобы небытие предшествовало бытию вещи, рождаемой и уничтожимой, и [чтобы] вообще [небытие] было присуще тому, что возникает: ибо возникает только то, чего нет. Подобным же образом обнаруживается, что [небытие] может предшествовать бытию в необходимом подлежащем — в обоих способах возникновения: ибо то, что невозможно, не возникает. Далее, обнаруживается, что необходимо существует то, из чего происходит возникновение вещи, и то, к чему [оно направлено], что они — противоположности и принадлежат одному роду. И что эта противоположность сводится к первой противоположности, а именно — к небытию и форме.

Различаются же они в том, что [Аристотель] обнаружил: изменение единичных [вещей] в их субстанциях заставляет подлежащее не быть сущим в действительности и не иметь формы, которой оно субстанциируется. Ибо если бы оно имело форму, оно не приняло бы никакой другой, кроме как по разрушении той: одному подлежащему иметь более одной формы невозможно. И если бы оно было субстанцией, просто существующей в действительности, тогда оно было бы невозможно и невосприимчиво. Ибо то, что в действительности, не воспринимает нечто, что есть в действительности, поскольку оно в действительности.

Отсюда природа этого подлежащего, воспринимающего субстанциальные формы, а именно — первой материи, — необходимо должна быть природой потенции, то есть чтобы потенция была его субстанциальным отличием. И поэтому она не имеет ни собственной формы, ни природы, существующей в действительности: но её субстанция — в возможности (in posse): и отсюда материя воспринимает все формы. Но «мочь», которым субстанциируется это подлежащее, отличается также от природы подлежащего, которое субстанциируется через это «мочь», в том, что «мочь» сказывается по отношению к форме: это же подлежащее есть одно из сущих, существующих сами по себе, и [есть] один вечный элемент из существующих сами по себе, субстанция которых — в потенции. И поэтому трудно понять или вообразить это, если не в сравнении с другим, как говорит Аристотель.

И когда он обнаружил субстанциальные формы, он сказал, что обнаруживается, что бытие единичного может предшествовать согласно делению этого подлежащего; деление же не присуще этому подлежащему, кроме как поскольку оно имеет количество. Он узнал, что первое из того, что существует в этом, — три измерения, которые суть тело. И когда он обнаружил, что в этих измерениях сообщаются все формы, каждая из которых имеет свою определённую количество, — он узнал, что определённые измерения в последней действительности не могут быть, кроме как после того, как субстанциальная форма уже в нём, как это имеет место с прочими акциденциями.

Он обнаружил также, что подлежащие всех акциденций — это единичные субстанции, которые в действительности: о них было установлено им, что они составлены из форм и подлежащего, которое в потенции. И он принял также знак из того, что это подлежащее воспринимает акциденции, случайные в нём, — [из того,] что оно не просто. Ибо если бы оно было просто в действительности, оно не могло бы воспринимать акциденции: ибо претерпевание противоположно самому действию.

И поскольку он обнаружил, что все формы сообщаются в неопределённых измерениях, — он узнал, что первая материя никогда не лишается неопределённых измерений. Ибо если бы она лишалась, тогда тело было бы из не-тела, и измерение — из не-измерения: и тогда телесные формы были бы противоположны и сменяли бы друг друга в этом подлежащем, как это имеет место с субстанциальными формами. И всё это соответствует чувству. Например, когда форма теплоты действует на воду, вода увеличивается и растёт в измерениях и приближается к измерениям воздуха: когда же она достигает наибольшего количества воды, тогда её подлежащее лишается формы воды и количества собственных измерений воды: и воспринимает форму воздуха и количество собственных измерений формы воздуха. И подобным же образом противоположное делает форма холода в воздухе, а именно: измерения воздуха не перестают уменьшаться, пока он не лишится своей формы и не воспримет форму воды.

Итак, простые измерения, которые называются «простое тело», не лишаются первой материи, как и прочие акциденции, общие всем противоположным телам, или двум из них, или многим, — например, прозрачность, в которой сообщаются огонь и вода. И поскольку та форма, а именно — неопределённого измерения, — существует в первой материи первично и сменяется в ней, — так как невозможно, чтобы это подлежащее восприняло две такие [формы] в одной и той же части как определённые по количеству, — то невозможно подлежащему лишить форму, или подлежащему лишиться формы, кроме как через разрушение формы: и невозможно, чтобы она возникла в подлежащем, кроме как через действующее, извлекающее её из потенции в действительность. Отсюда необходимо, чтобы эти формы были противоположны, настолько, что одна разрушает свою противоположную, а подлежащее воспринимает подобную форму; отсюда формы элементов противоположны. И поэтому «претерпевающие» [качества] называются некоторым образом противоположными и некоторым образом подобными. Отсюда, если есть какие-то простые тела, форма которых лишена противоположностей, — случается, что эти формы не рождаемы, не уничтожимы и не имеют общего подлежащего.

Итак, установлено, что причина уничтожения сущих и их возникновения — противоположность, существующая в их формах, и общее подлежащее, которое не имеет собственной формы: но есть потенция, воспринимающая число согласно формам, различным по виду, и число согласно формам, различным по числу, и которая [действует] по «большему и меньшему». И причина всего этого — то, что это подлежащее первично воспринимает неопределённые измерения, и потому что оно многое в потенции. Ибо если бы оно не имело измерения, оно не воспринимало бы одновременно различные по числу формы, и не было бы в одно и то же время различных по виду форм: не обнаруживалась бы только одна форма. И при том что его материя — одна по числу, если бы она не была многим в потенции, она не лишалась бы той одной формы, которую воспринимала бы, и [та] форма была бы в субстанции этого подлежащего, и это подлежащее было бы неспособно совершенно лишиться своей формы, или та форма уничтожилась бы и возникла бы другая форма. И поскольку это подлежащее не воспринимает многие формы одновременно или последовательно, кроме как через то, что оно первично воспринимает три измерения, — очевидно, что если есть какое-то подлежащее, которое воспринимает только одну форму всегда, [так что оно] — одно по числу просто, и никакое множество не присуще ему вовсе — ни в потенции, ни в действительности, — то оно не делится по форме, и форма — не по его делению. И причина в этом — то, что оно не воспринимает количество первым, до восприятия форм: ибо если бы оно воспринимало, оно было бы делимо по форме, и форма была бы делима по его измерениям, а именно — через деление подлежащего, и акты были бы конечны по конечности того количества, и было бы возможно в нём воспринять форму по «большему и меньшему», часть и целое.

Если, следовательно, есть какая-то форма, которая не воспринимает «большее и меньшее» и не делится через деление своего подлежащего, и подлежащее не делится через деление формы, а именно — через её различие, — очевидно, что в подлежащем этой формы не существуют измерения первично, но после того, как форма существует. И я понимаю «после» по бытию, а не «после» по времени, как это имеет место в первой материи, а именно: они не обнаруживаются в ней иначе, как поскольку она имеет существующую форму. Отсюда Авиценна полагал, что расположение трёх измерений, существующих в материи просто, а именно — неопределённых, есть расположение определённых измерений в ней: поэтому он сказал, что необходимо, чтобы первая форма существовала в первой материи прежде, чем в ней будут существовать измерения. Отсюда следуют для него многие невозможности. Одна — что форма не делится через деление материи: поэтому она не воспримет деления: и что она вечна и не делима через деление своего подлежащего, и что она не имеет противоположного, сменяющего её в том же подлежащем. А если бы это было так, тогда материя не воспринимала бы никакой формы, кроме этой, ей собственной.

Итак, когда Аристотелем было установлено то, что свойственно рождаемым и уничтожимым вещам со стороны подлежащего и со стороны формы, — из чего происходит для этих чувственных сущих рождение и уничтожение, а именно — для единичных, существующих сами по себе, — и когда было установлено о небесных телах, что они не рождаемы и не уничтожимы, — он отрицал, что они имеют подлежащее, воспринимающее число и деление через существование простых измерений в нём первично, до существования формы, и что они — во многом в потенции и одно по числу. И он отрицал, что формы небесных тел делятся через деление своего подлежащего и что они имеют конечные действия по причине конечности их тел: ибо потенция целого в формах, делимых через деление своего подлежащего, — больше потенции части. Когда же он обнаружил, что их действия бесконечны, он заключил, что их формы не находятся в подлежащем через посредство измерений, но что они не суть потенции в телах. И когда он утвердился в этих положениях и обнаружил, что их потенции производят бесконечное действие, — он заключил через посредство измерений, что эти силы не находятся в теле вообще, и не имеют материи, воспринимающей их через посредство измерений, и не имеют материи, многой в потенции, и не воспринимают «большое и малое», и не имеют противоположного. И всё это следует из того, что их формы производят бесконечное действие. И это доказано в «Физике».

И когда он исследовал также природу этих тел в первой книге «О небе» и установил, что они просты, — из того, что их движения просты, и что их природа не тяжела и не легка, то есть природа не способна располагаться по лёгкости или тяжести: и было установлено, что тяжёлые и лёгкие тела противоположны, ибо их движения противоположны: далее, что движения небесных тел не имеют противоположностей, — он заключил, что эти тела не рождаемы и не уничтожимы, и что они не имеют подлежащего, воспринимающего измерения первичным восприятием, так что их формы делились бы через деление их подлежащего. И это он имеет в виду, когда сказал в первой книге «О небе», что формы этих тел лишены противоположного и подлежащего, — как он заключил то же самое из того, что их движения от начал, которые в них, — бесконечны.

И поскольку очевидно для чувства, что небесные тела воспринимают определённые измерения согласно своим формам и не могут воспринимать формы через посредство неопределённых измерений, как это имеет место с формами, рождаемыми и уничтожимыми, — необходимо, чтобы они воспринимали определённые измерения, если только — поскольку не подобает формам быть рождаемыми и уничтожимыми: а это как раз не подобает формам рождаемым и уничтожимым. И если это так, необходимо, чтобы форма, которой [тело] движется, была той, к которой оно движется: ибо в формах, конституируемых через свои подлежащие, они различаются, а именно: форма, которой движутся, не есть та, к которой движутся, и поэтому его форма таково́го [рода], а именно — которая движет к себе самой, чтобы усовершиться через другую форму, — необходимо, чтобы её движение было конечным, поскольку она не движет, кроме как насколько движет. И это одно из того, что побудило Аристотеля к мнению, что формы небесных тел не конституируются через свои подлежащие, ибо тогда их движения были бы конечными. И не следует говорить, что формы, которыми движутся небесные тела, — иные, нежели те, к которым они движутся, и что те, которые называются не существующими в материи вообще и отделёнными от материи, суть формы, к которым они движутся, а те, которыми движутся, — формы в материях и делимы через их деление. Ибо если бы это было так, тогда те формы существовали бы в подлежащих и двигались бы через движение подлежащих, и таким образом делились бы по делению подлежащих. Ибо движение, если движущее — существенным образом, будет делимо существенным образом: а если по совпадению, — то по совпадению. Следовательно, ничто в небесных телах не отличает форму, которая есть движение, от той, к которой [направлено] движение: напротив, это одни и те же формы, и они не различаются, кроме как по расположению. И если бы это было так, тогда конечное движение было бы конечным. Ибо то, что движет, невозможно, чтобы оно было началом вечного движения.

И Аристотель говорит, что intellectus и intellectum — одно и то же в небесных телах. И всё это сказано в других местах. И не говорится, что небо имеет душу, кроме как ради стремления, существующего в нём, и местного движения. Стремление же, которое в этом теле, есть не что иное, как потому, что оно — небесное тело, живое само по себе, стремящееся само по себе, не через потенцию, существующую в нём, делимую через его деление. Ибо [иначе] оно было бы рождаемым и уничтожимым. И оно движимо через отдельное начало, которое в нём, — не через начало, которое есть часть в нём. И таким образом оно живо и мысляще. А если бы оно было мыслящим через часть в нём, оно не было бы мыслящим само по себе: и было бы подобно человеку в том, что человек мыслящ через часть в нём самом, и [что] человек есть живущий, стремящийся и движущийся в пространстве.

И далее, поскольку установлено, что действие этого тела вечно, — будет установлено, что его форма не существует через своё подлежащее, и что его подлежащее просто, не составлено из материи и формы: ибо если бы было так, оно было бы рождаемым и уничтожимым. И то, что говорят начинающие философствовать, — что души этих небесных тел суть формы в материях, которые приобретают вечность от нематериальных форм, — ничто. Ибо подобает, чтобы то, что не имеет природы быть вечным, приобретало вечность от другого. И всё это невозможно. Ибо природа рождаемая и уничтожимая не воспринимает вечности от другого. И это очевидно тому, кто рассматривает основания Аристотеля.

Итак, из этого рассуждения установлено, какова субстанция неба и субстанция «чтойности» его формы и материи. Однако не всё, что мы сказали, мы находим установленным в книгах, которые дошли до нас из слов Аристотеля, но некоторые из них мы находим в них установленными им, а некоторые следуют из его слов. Ясно из слов Аристотеля, что он установил всё это в книгах, которые до нас не дошли. Итак, пусть этот трактат называется «Слово о субстанции орба (небесной сферы)». Он достойнее этого имени, чем книги. Пусть он будет озаглавлен этим заглавием. И здесь рассуждение окончено.

CAP.1 De substantia Caeli,eiusque forma, ac materia

In hoc tractatu intendimus perscrutari de rebus, ex quibus componitur corpus caeleste: de substantia, videlicet utrum haec materia et forma, quae sunt hic, sint eaedem cum illis, aut diversae secundum magis et minus. Sed si sint diversae specie, tunc aequivoce dicitur de eis corporeitas, aut secundum prius et posterius. Quod autem hae duae naturae existentes in his generabilibus et corruptibilibus corporibus non sint convenientes specie, manifestum est, posito corpore caelesti ingenito et incorruptibili, et corporibus quae sunt apud nos genitis et corruptibilibus. Causas enim corporis generabilis et corruptibilis, et aeterni esse easdem impossibile est. Remanet igitur perscrutari de eis, quibus hae duae naturae quae sunt in corpore caelesti differunt ab eis quae sunt in corpore generabili et corruptibili.

Principium quidem igitur perscrutationis est in hoc, quod accepimus de istis rebus ab Aristotele, quia opinio eius est opinio, qua nulla verior pervenit ad nos de hominibus prioribus eo, neque minoris dubitationis, et maioris certitudinis. Est igitur opinio sua in humana natura, quae est ultima inter ea, quae comprehendit homo sive intellectus in eo, quod est homo, et, sicut Alexander dicit, est ille, super quo nitimur in scientiis.

Incipiam ergo commemorare opinionem eius de natura corporum, quae sunt hic, et quid ponit de eo, quod sunt composita ex materia et forma, et quod dixit de natura materiae et formae, quae sunt in eis: postea revertar de eis ad compositionem naturae similis istis, in corporibus caelestibus, in quo conveniunt, et in quo diversificantur.

Et dico quod Aristoteles, cum invenit individua existentia per se, quae vocantur substantiae, transferri de una dispositione in aliam, invenit hanc transmutationem duobus modis: aut transmutationem in dispositionibus extrinsecis a quiditatibus substantiarum existentium per se, quae non faciunt illa individua differentia illas dispositiones transmutari in nomine, neque in definitione, sicut dispositiones, quae dicuntur quantitates, et qualitates, et alia praedicamenta, quae appellantur accidentia: aut transmutationes in dispositionibus, quae faciunt individua differentia ipsas transmutari nomine, et definitione: quae transmutatio dicitur generatio, et corruptio.

Cum igitur consideravit hos duos modos transmutationis, invenit in eis communia, et propria. Communia quidem sunt quinque, quae insunt transmutationi substantiali, et accidentali. Est enim commune his duabus habere unum subiectum recipiens transmutationem. Amplius necessarium est non esse praecedere esse rei genitae et corruptibilis, et omnino inhaerere eius, quod fit: non enim fit, nisi illud, quod non est. Similiter autem inveniuntur posse praecedere esse in subiecto necessario, in utroque modo factionis: quod enim est impossibile, non fit. Amplius invenitur necessario esse illud, ex quo est factio rei, et ad quod est, esse contraria, et habere idem genus. Et quod illa contrarietas reducitur ad primam contrarietatem, scilicet non esse, et formam.

Differunt autem in hoc, quoniam invenit transmutationem individuorum in suis substantiis cogere subiectum non esse ens in actu, et non habere formam, qua substantiatur. Si enim haberet formam, nullam aliam reciperet, nisi illa destructa: unum enim subiectum habere plusquam unam formam est impossibile. Et si esset substantia simpliciter existens in actu, tunc esset impossibile, et non receptivum. Quod enim est in actu non recipit aliquid, quod sit in actu, secundum quod fit in actu.

Unde natura huius subiecti recipientis substantiales formas, videlicet primae materiae, necesse est ut sit natura potentiae, scilicet quod potentia sit eius differentia substantialis. Et ideo nullam habet formam propriam, et naturam existentem in actu: sed eius substantia est in posse: et ex hoc materia recipit omnes formas. Sed posse, quo substantiatur hoc subiectum, differt etiam a natura subiecti, quod substantiatur per hoc posse, in hoc, quod posse dicitur respectu formae: hoc autem subiectum est unum entium existentium per se, et elementum unum aeternum existentium per se, quorum substantia est in potentia. Et ideo est difficile intelligere, vel imaginari illud, nisi in comparatione ad alterum, sicut dicit Aristoteles.

Et quando invenit substantiales formas, dixit autem inveniuntur posse praecedere esse individui secundum divisionem huius subiecti, divisio autem non est huic subiecto nisi inquantum habet quantitatem. Scivit quod primum eorum, quae existunt in hoc, sunt tres dimensiones, quae sunt corpus. Et cum invenit in eis dimensionibus communicari formas omnes, quarum quelibet habet quantitatem terminatam propriam, scivit dimensiones terminatas ultimo actu non posse esse, nisi postquam forma substantialis est in eo, sicut est dispositio de aliis accidentibus.

Invenit etiam quod subiecta omnium accidentium sunt individua substantiae, quae sunt in actu: de quibus declaratum fuit ab eo esse composita ex formis, et subiecto, quod est in potentia. Et accepit etiam signum ex hoc, quod hoc subiectum recipit accidentia contingentia in eo, quod non est simplex. Quoniam, si esset simplex actu, non posset recipere accidentia: pati enim contrarium est ipsi actui.

Et quia invenit omnes formas communicari in dimensionibus non terminatis, scivit quod prima materia nunquam denudatur a dimensionibus non terminatis. Quia, si denudaretur, tunc corpus esset ex non corpore, et dimensio ex non dimensione: et tunc formae corporales essent contrariae, et sibi invicem succedentes in hoc subiecto, sicut est dispositio de formis substantialibus. Et hoc totum convenit sensui. Verbi gratia, forma caliditatis agente in aquam, aqua augetur, et crescit in dimensionibus, et vicinatur in dimensionibus aeris: cum igitur pervenit ad maximam quantitatem aquae, tunc subiectum eius denudatur a forma aquae, et quantitate dimensionum aquae propriarum: et recipit formam aeris, et quantitatem dimensionum propriarum formae aeris. Et similiter facit contrarium forma frigiditatis in aere, scilicet quod dimensiones aeris non cessant diminui, donec spolietur a sua forma, et recipiat formam aquae.

Dimensiones igitur simplices, quae appellantur corpus simplex, non denudantur a prima materia, sicut neque alia accidentia communia omnibus corporibus contrariis, aut duobus eorum, aut pluribus, verbi gratia diaphaneitas, in qua communicant ignis, et aqua. Et quia illa forma, scilicet dimensionis non terminatae, existit in prima materia primitus, et succedit sibi in ea, cum impossibile sit hoc subiectum recipere duas eas in eadem parte existentes terminatae quantitatis, id impossibile est a subiecto denudare formam, vel subiectum denudari a forma, nisi per formae destructionem: neque est possibile ipsam fieri in subiecto, nisi per agens extrahens illam de potentia ad actum. Unde necesse est has formas esse contrarias, adeo quod altera corrumpat suam contrariam, et subiectum recipiat formam similem, unde formae elementorum sunt contrariae. Et ideo passiva dicuntur quodammodo esse contraria, et quodammodo esse similia. Unde, si aliqua corpora simplicia sunt, quorum forma caret contrariis, contingit quod illae formae sint nec generabiles, nec corruptibiles, nec habentes subiectum commune.

Declaratum est igitur quod causa corruptionis entium, et factionis eorum est contrarietas existens in suis formis, et commune subiectum, quod nullam habet propriam formam: sed est potentia recipiens numerum secundum formas diversas in specie, et numerum secundum formas diversas in numero, et quae sit secundum maius, et minus. Et causa huius totius est, quod hoc subiectum recipit primitus dimensiones interminatas, et quia est multum in potentia. Quoniam, si non haberet dimensionem, non reciperet simul formas diversas numero, neque formas diversas specie in eodem tempore: non inveniretur nisi una forma. Et cum hoc quod eius materia est una numero, si non esset multa potentia, non denudaretur ab illa una forma, quam reciperet, et esset forma in substantia illius subiecti, et istud subiectum esset impossibile ut denudaretur a sua forma omnino, aut corrumperetur illa forma, et alia forma generaretur. Et quia istud subiectum non recipit multas formas in simul, vel successive, nisi ex hoc quod recipit tres dimensiones primitus, manifestum est quod si subiectum aliquod sit, quod non recipit, nisi unam formam semper, quod sit unum numero simpliciter, et quod nulla multitudo est in eo omnino, neque potentia, neque actu, et quod non dividitur per formam, neque forma per eius divisionem. Et causa in hoc est, quia non recipit quantitatem primo, ante receptionem formarum: quia, si reciperet, esset divisibile secundum formam, et forma divisibilis secundum eius dimensiones, scilicet per subiecti divisionem, et finiti essent actus secundum finitatem illius quantitatis, et esset possibile in ea formam recipere maius et minus, partem et totum.