ФИЛОСОФИЯ ПРИРОДЫ. Трактаты о небе, причинности и душе

CAP. 2 О природе небесноготела: каким образом оно просто и не составлено, не тяжело и не легко; и омногих его акциденциях

Итак, следует исследовать природу небесного тела и то, что они [философы] имеют в виду, когда говорят, что оно просто и не составлено, и что оно ни тяжёлое, ни лёгкое. Скажем же, каким образом это тело не составляется из материи и формы, как составляются рождаемые и уничтожимые [тела]. Ибо в нём вообще нет никакой потенции: всё, в чём есть потенция, есть потенция не иначе как к двум противоречащим [вещам], а именно — потенция, которая в субстанции. И очевидно также, что форма тела отлична от природы души.

Форма, которой оно движется, не принадлежит к роду форм четырёх элементов: ибо если бы она была каким-либо родом из них, она была бы тяжёлой или лёгкой и двигалась бы сама по себе по совпадению, как установлено в восьмой книге «Физики». Остаётся, следовательно, что её природа — природа души. Но когда мы рассмотрим животных, которые здесь [у нас], мы обнаружим два начала двух движений, из которых одно — начало прямого движения, а именно — движения вниз или вверх, а второе — начало местного поступательного движения. И мы обнаруживаем, что это движение противоположно движению существенного отклонения, которое в нём. И поэтому случается с ним «сидение» (покой) и принуждается к покою. Отсюда необходимо, чтобы начало движения небесного тела было рода души только: и чтобы движение, которым оно обладает круговым образом, было движением, собственным душе, поскольку она — душа. И если это так, следует, что та природа есть душа и делает его телом ни лёгким, ни тяжёлым, и движущимся круговым образом.

А с животным, которое здесь [у нас], случается не двигаться круговым образом не иначе как потому, что его душа конституируется через тело, которое движется прямым движением, и таким образом здесь возникает отклонение. Но поскольку душа, которая в небесном теле, не способна от природы двигаться круговым образом от того, что от природы способно двигаться круговым образом, — потому что она, не есть душа в нём, как в теле тяжёлом или лёгком, так как оно движется само собой от души, — то она имеет душу только и не имеет другого начала. И поскольку оно движется круговым образом, мы знаем, что свойственное той душе, поскольку она — душа, — двигать круговым образом. Итак, природа этого тела — не что иное, как природа души, движущей в пространстве.

Но поскольку природа есть составное, без сомнения, из движущего и движимого, и необходимо, чтобы движущее и движимое были различны, — необходимо рассмотреть природу того тела. И поскольку установлено, что это тело не рождаемо и не уничтожимо, — очевидно, что необходимо, чтобы оно было телом простым, не составленным из материи и формы. И поскольку оно есть единичное, указанное [демонстративно], и сущее, указанное в действительности, и имеющее одну фигуру в действительности, и всё это есть в теле ради материи и есть в материи ради формы, — необходимо, чтобы это небесное тело было материей небесных животных, которые движутся круговым образом сами собой, и чтобы оно было совершеннее прочих видов материи. И это потому, что в нём нет потенции, кроме потенции в пространстве, и из местных движений — благороднейшее из всех, а именно круговое, как оно имеет благороднейшую и совершеннейшую фигуру, а именно сферическую.

И поскольку установлено о небесных формах, что они не имеют своего состава через небесные тела: ибо если бы имели, тогда они двигались бы сами собой по совпадению и нуждались бы в движимом самим собой первично существенным образом: установлено ведь в восьмой книге «Физики», что движимые сами собой, которые здесь [у нас], — одна сущность по виду, — необходимо сводятся к движению существенным образом, и к движущему, и что [там] есть составное из одного движущего и одного первично движимого, и что то движущее не есть потенция в теле вообще: представляется, что формы небесных тел, и особенно форма последней объемлющей [сферы], есть некоторым образом душа, а именно — ради стремления, существующего в нём, и ради движения оно есть некоторым образом [душа].

Таким образом, [это] intellectus и есть форма просто, через которую небесное животное составляется из одного движущего и одного движимого. Напротив, в животных, которые здесь [у нас], очевидно, что движущее составляется из двух движущих: из души, а именно, и из вещи, желаемой извне, движущей душу, — и поэтому движение в них оказывается составным, не простым. Небесное же тело есть как бы материя той абстрактной формы, которая есть материя, существующая в действительности. И поэтому оно не уподобляется материи, кроме как в том, что есть материя, закреплённая для восприятия формы. И поэтому оно достойнее называется подлежащим (субъектом), чем материей. Ибо материя здесь [у нас] называется материей, потому что она в потенции к форме, в ней закреплённой, и называется подлежащим, потому что она закреплена для формы и становится составным из материи и формы.

И верно, что бытие небесного тела не требует его формы, как это имеет место в телах животных, которые здесь [у нас]. Ибо в животных, которые здесь [у нас], их души, как представляется, необходимо предсуществуют их телам, потому что животные не сохранялись бы, если бы не через чувственную и воображающую душу: небесное же тело, поскольку оно просто и не изменяемо ничем извне, не нуждается в своём бытии в чувственной или воображающей душе, но нуждается в душе, движущей его в пространстве всегда, и в силе, которая не есть тело и не в теле, чтобы даровать ему вечную постоянство и вечное движение, которое не имеет ни начала, ни конца.

И ты должен знать, что это небесное тело нуждается не в силе, движущей всегда и только в пространстве, но в силе, дарующей ему в себе и в своей субстанции вечное постоянство. Ибо хотя оно и просто и не имеет в себе потенции к уничтожению, однако оно необходимо имеет конечное действие, потому что оно имеет конечные измерения и ограниченную поверхность, объемлющую его. И всё такое, когда разум полагает его существующим само по себе, без того чтобы другое дарувало ему постоянство и вечность, — необходимо, чтобы дело обстояло так же с конечностью его постоянства, как и с конечностью его действия: и поэтому необходимо, чтобы в разуме была сила, дарующая ему вечное постоянство, как она дарует ему его собственное вечное движение. И не только это, но необходимо, чтобы здесь была сила, дарующая ему его собственное движение, или действие, которое вечно среди прочих движений, а именно — местное круговое движение, и фигуру, свойственную этому движению, а именно сферическую, и меру, свойственную каждому из тех тел, и соответствие между ними взаимно в порядке и количестве, так что из всего совершенствуется один акт, а именно — весь мир. Ибо нет иного смысла в нужде силы для действия в теле, и во всяком теле, или в одном теле, составленном из подобных простых тел, — безразлично, будет ли то тело рождённым или нерождённым. Отсюда мы видим, что небо имеет одну силу, но не движущую всё, а действующую и сохраняющую, как это имеет место в теле человека и в теле, созданном ради своего собственного конца. Ибо конец обозначает действующее с необходимостью, как движение обозначает движущее. Но в роде действующих, которое есть первый по времени акт, и всё, что происходит в сфере этого мира, есть [дело] этого действующего и этого акта, которое первое по природе, как это имеет место со временем при орбе и с действующим при орбе, а именно — делающим его в необходимых расположениях при нахождении конца, ради которого оно было. И когда некоторые не знали, что это — из мнения Аристотеля, они сказали, что он не называет причину, действующую на вселенную, но только движущую причину, и это было весьма нелепо. И нет сомнения в том, что действующее само есть движущее само. Ибо каким образом оно движет его своим собственным движением, — [это] то, что дарует ему первые расположения, через которые оно приобретает собственное движение. И это та сила, которую восхвалял Аристотель во многих местах своей книги «О небе» и указывает, что она благороднее и выше неба. Также любовь к разъяснению этого побудила нас сделать отступление от главного, а именно — от изложения небесного тела, которое есть [учение] о небе как о теле — об одушевлённом.

Вернёмся же к тому, в чём мы были, и скажем, что небесное тело сообщается с рождаемыми и уничтожимыми телами в том, что оно состоит из трёх измерений и есть субстанция, воспринимающая измерения, и что ни та, ни другая субстанция не существует без измерений. Но мы обнаруживаем субстанцию, отличающуюся от измерений, и измерения в теле рождаемом и уничтожимом, или в телах рождаемых и уничтожимых, — тождественные по числу в потенции, но не тождественные в действительности, а именно: все измерения, общие всем рождаемым телам, — одним и тем же образом в потенции: ибо мы обнаруживаем, что одно и то же тело переходит из формы в форму и из измерений в другие измерения в действительности, например, тело, которое есть воздух, превращается в тело, которое есть огонь. Если бы, следовательно, это тело, которое составлено из формы воздуха и огня, было тождественным по числу в действительности, тогда форма была бы акциденцией, и, если бы были два в действительности и одно превращалось бы в другое, — необходимо было бы, чтобы телесность разрушалась от уничтоженного тела к не-телу, и телесность рождённая рождалась бы из не-тела: что невозможно. Отсюда необходимо, чтобы они имели общую себе телесную природу.

Итак, следует исследовать, одна ли она или многие. И если одна, то одна ли в потенции или в действительности: и если многие, — подобным же образом. Мы принуждены, следовательно, полагать одну в потенции и многие в потенции. Отсюда будет установлено, что тела, которые здесь [у нас] рождаемы и уничтожимы, сами составляются из субстанции, которая в потенции, и из измерений, существующих в ней, которые в потенции, и что-то тело есть одно в потенции и многое в потенции, и что, когда оно переходит в действительность, будет материя в действительности.

Отсюда Аристотель говорит, что материя не имеет бытия в действительности иначе как поскольку она в потенции к форме, подобно тому как форма не имеет бытия в действительности иначе как поскольку она мыслится. Небесное же тело, поскольку оно не изменяется по подлежащему, необходимо составляется из субстанции в действительности и из измерений в действительности. И поэтому оно не рождаемо и не уничтожимо. И если это так, небесное тело есть материя, воспринимающая форму неба тем способом, который установлен для этой материи, а именно — в отношении её сходства с материей, рождаемой и уничтожимой в чём-то и её отличия от неё в чём-то. Ибо в обоих также есть материя, поскольку видится, и подобным же образом также, поскольку в них обнаруживается потенция к местному движению, хотя в небесном теле нет потенции к изменению. И субстанции, существующие в субстанциях, существующих в небесном теле, не суть потенции к изменению, как субстанции, существующие в субстанциях, существующих в теле рождаемом и уничтожимом.

И подобным же образом есть в небесном теле: установлено ведь о них, что они сходны с формами, рождаемыми и уничтожимыми в чём-то и в чём-то отличны от них. И таким образом то, что соединяется здесь из души и тела, называется животным, при том что то, что соединяется там из тела и души, не двусмысленно называется животным, но по «прежде и после»: и поэтому необходимо в таких природах, чтобы прежде было причиной последующего, как сказано об этой природе в другом месте, например, о том, что называется тёплым, но различается по «большему и меньшему». Итак, поскольку небо составляется из материи и формы, как это имеет место в животных, которые здесь [у нас], — установлено. Далее, в чём сходна форма этих с формами тех, и в чём они различаются, и в чём различается последний двигатель этих от последнего двигателя тех. Остаётся, следовательно, установить, в чём различаются эти два рода в отношении акциденций, и в чём сходятся небесные тела и те, что здесь [у нас]. Они различаются в претерпеваниях, которые называются изменениями, и сходятся в акциденциях, согласно которым не изменяется субстанция. Ибо это изменение, согласно которому изменяется субстанция, есть изменение, чтобы быть собственным для тел, субстанции которых примешивают потенцию и которые суть тела, рождаемые и уничтожимые. Акциденции же, которые не изменяют субстанцию, — общие для того и другого тела. И первое из них — местное движение, и прозрачности, и качества, которые за ними следуют, а именно — разреженность и плотность. Ибо представляется, что разреженность и плотность суть причины почти что прозрачности и непрозрачности. Но однако и то и другое сказывается в обоих телах по «прежде и после», как и о телесности. И подобным же образом они сходятся в освещении и затемнении, но это, как представляется, сказывается двусмысленно, а именно — по «прежде и после».

Ибо свет, как представляется, возникает в этом огненном прозрачном простом теле, которое находится в вогнутости орба Луны, которое действует в плотном теле и смешивается с ним. И причина освещения частей небесного тела, а именно — звёзд, как представляется, есть плотность той части прозрачного в действительности из орба. И это очевидно в звёздах, которые затмеваются взаимно, и это хорошо видно в Луне. И если это так, субстанция звёзд и неба — одна и та же природа, согласно тому, что все древние говорят и как рассказал Аристотель в книге «О небе»: и небесное тело согласно этому есть прозрачное само по себе в действительности, в противоположность прозрачным телам, которые здесь [у нас], которые прозрачны в действительности при присутствии света. И части в этом различаются в прозрачности и непрозрачности, так что в них есть нечто подобное цвету, как в галактике. И Луна представляется плотной и тёмной и воспринимающей свет от другого, а именно от Солнца. И в книге «О животных» сказал Аристотель, что её природа — одного рода с природой земли более, чем прочих звёзд.

И, возможно, небесные тела различаются в разреженности и плотности, которые суть причины освещения и затемнения, хотя это не обнаруживается нигде, кроме Луны. Согласно этому, следовательно, должно понимать, как мне представляется, расположение и освещение небесных тел. И из акциденций, свойственных небесному телу и рождаемым, и уничтожимым [телам], есть согревание. И Аристотель говорит, что небесные тела не согревают, поскольку они тёплые, но — согласно скорости движения. И он рассуждает об этом из того, что случается с прямой стрелой, и она расплавляет свинец, который в ней. И он говорит в «Метафизике», что не следует, чтобы акциденция возникала от подобного себе, ни в роде, ни в виде, как это следует в качествах, которые суть субстанции. И комментаторы дают вторую причину, а именно — освещение. Они говорят ведь, что свет, поскольку он свет, как представляется, согревает, когда отражается, и говорят, что это не из собственных акциденций огня, но из акциденций, общих огню и небесному телу. И, возможно, следует сказать на это, что недалеко [от истины], чтобы тепло сказывалось в них двусмысленно по этому признаку, а именно — потому что их действие различается. Ибо тепло огня разрушает и уничтожает сущие, и особенно огня освещающего: тепло же небесных тел дарует жизнь растительную, чувственную и животную. И согласно этому тепло будет двояким образом: тепло, которое из претерпевающих качеств, изменяющих субстанцию, в которой они, и тепло, которое не из претерпевающих качеств, как это имеет место в прозрачности и непрозрачности, а именно: одно следует за претерпевающим качеством, а другое — нет.

Рассматривающие же действие звёзд в древнее время истинно говорят, что одни даруют теплоту и сухость, другие — теплоту и влажность, третьи — холод и сухость, четвёртые — холод и влажность. И таким образом четыре качества, общие небесным телам и четырём элементам, сказываются двусмысленно, или по «прежде и после». И, возможно, небесные тела даруют тепло, хотя сами не тёплые: ибо не следует, чтобы всё, что производит какую-либо акциденцию, само располагалось бы через неё. Отсюда: не всё, что движет, должно двигаться, и не всё, что чернит, должно быть чёрным. И это очевидно также из того, что если бы изменённое было из изменённого и тёплое из тёплого, тогда мы ушли бы в бесконечность и не нашли бы первого изменяющего, как это следует в движении. Необходимо, следовательно, дойти до изменяющего неизменного, как до движущего недвижимого. Но они различаются, потому что движущее в пространстве не доходит до чего-либо движущего себя целиком, но до другого движущего: в изменениях же можно дойти до изменяющего через некоторое расположение, которое не имеет причины, — и это небесные тела. Но то расположение, которое в них, возможно, из рода того, что действует на другое, а возможно, и нет. Например, потому что согревание, которое действует в низших [вещах], — от природы ни тёплой, ни холодной, как и движение его — от природы ни тяжёлой, ни лёгкой. И это более очевидно, поскольку эти качества взаимно действующие и претерпевающие, — необходимо дойти до качеств действующих, которые не претерпевающие. И очевидно, необходимо и достойнее, чтобы эти, которые здесь [у нас], не сводились к качествам, которые суть своего рода: а если и полагаются, то должны сказываться по «прежде и после»: ибо следовало бы, чтобы из рода претерпевающих качеств было нечто непретерпевающее, что нелепо. Очевидно, следовательно, из этого, что огонь не есть первое согревающее, потому что он претерпевающий, но необходимо, чтобы первое согревающее согревало через непретерпевающее качество, как первое движущее движет через недвижимое расположение. Это и есть то, что имеет хождение в этом вопросе в ходе доказательств, написанных в этих вещах согласно основаниям, которые мы установили и завершили в этих рассуждениях, — что там было решено, что это движущее было Аристотель, сын Никомаха, и мы уже дошли до говорения согласно мере, до которой дошло наше естественнонаучное знание в божественных вещах, удалённых от нашего «стола». Завершим же это рассуждение и возрадуемся о знании, которое досталось нам об этих наилучших вещах, более, чем мы радовались бы о знании о вещах, нам близких и в нас самих обнаруживаемых. Ибо хотя наше знание о них первее знания об этих близких нам вещах, однако о вещи благородной и желанной для нас оно благороднее многого другого. И знание его велико. Возможно, однако, то немногое, что там есть, гораздо более достойно выбора, чем то, что здесь. Да приведёт же нас Бог к человеческому счастью и к последнему иному совершенству, которое в нас естественно обнаруживается: о котором, если человек исследует, представляется, что оно благороднее всего: и да не поместит нас Бог в те [вещи], препятствия которых для нас — вещи внешние и внутренние.