Девять жизней Вероники. В объятиях пламени.

Глава 4.

Мы с Амалией проговорили всю ночь. Свечи догорели до самого основания, их пламя трепетало в лужицах воска, отбрасывая последние, умирающие тени на стены. Мы сидели на моей кровати, укутавшись в одно одеяло на двоих, и говорили, говорили, говорили…

Я слушала её голос — молодой, звонкий, без той хрипотцы, что появилась у неё в старости, — и чувствовала, как внутри разливается тепло.

А под утро, когда за окном начал заниматься серый, предрассветный свет, я услышала, как её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула, уронив голову мне на плечо, и я не стала её будить. Я просто сидела, смотрела, как первые лучи солнца золотят её волосы, как её ресницы дрожат во сне, и чувствовала себя… счастливой.

Но в это счастье, словно яд, стали просачиваться странные мысли.

А вдруг я всё ещё внутри амулета? Вдруг Бенедикт не отпустил меня, и весь этот замок, Амалия, Дамиан — лишь иллюзия, которую он создал, чтобы мучить меня? Вдруг я тону в той чёрной пустоте, а этот свет, это тепло, этот покой — только насмешка, только новая, ещё более изощрённая пытка?

Я зажмурилась, прогоняя эти мысли. Нет. Я не хочу. Даже если это иллюзия — а ведь все эти Вселенные, как сказал Дамиан, в любом случае были иллюзиями, — я хочу жить этим моментом. Я хочу дышать этим воздухом, чувствовать тяжесть Амалии на своём плече, видеть этот рассвет. Даже если всё это ненастоящее, мои чувства — настоящие. И я имею право на это маленькое, хрупкое счастье.

Я осторожно переложила Амалию на подушку, укрыла её одеялом и подошла к окну.

Этот мир выглядел странно. За пределами замка не было ничего. Ни деревень, ни дорог, ни лесов — только бескрайнее, серебристое море, уходящее к горизонту, и скалы, об которые оно билось. Замок стоял на краю земли, и казалось, что дальше — только пустота. Я вспомнила слова Дамиана: «Эта Вселенная ещё не создана до конца». И поверила в них окончательно.

Но почему-то эта пустота не пугала меня. Она была… честной. Без лжи, без масок, без тех бесконечных интриг, которые плелись в других мирах. Здесь было только то, что есть. И я решила — я не буду искать подвох. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.

---

Следующий день был прекрасен.

Солнце поднялось высоко, залив замок золотым светом. Мы с Амалией гуляли по территории, и каждый уголок этого места завораживал. Сад, спускающийся к морю, был полон цветов, которых я никогда не видела — алых, лиловых, золотых, они клонились под тяжестью собственной красоты. Фонтаны пели свои прохладные песни, и в их брызгах танцевали крошечные радуги. Каменные террасы, увитые плющом, вели к небольшим беседкам, откуда открывался вид на бескрайнюю водную гладь.

Амалия смеялась, срывала цветы, вплетала их в мои волосы, и я не сопротивлялась. Я чувствовала себя девчонкой — лёгкой, беззаботной, свободной.

Дамиана я не видела весь день. И, к собственному удивлению, не переживала об этом. Конечно, нам предстояло многое обсудить — его слова о «настоящих» врагах, о войне между мирами, о том, кто мы друг другу на самом деле. Но сейчас я не хотела думать об этом. Сейчас я хотела просто наслаждаться моментом. Моментом спокойствия. Моментом радости. Моментом, когда я могла просто дышать, не оглядываясь.

---

Вечером ужин накрыли в большом зале. Огромный стол из тёмного дуба, за которым могли бы разместиться десятки гостей, был сервирован на троих. Серебряные подсвечники с высокими свечами отбрасывали на стены причудливые тени, и эти тени словно плясали под звуки невидимого оркестра.

Дамиан сидел напротив.

Так далеко, что я едва различала выражение его лица. Но в то же время я чувствовала его присутствие всем своим существом — каждой клеточкой, каждым нервом, каждым вздохом. Он был там, на другом конце стола, и его молчание было плотным, почти осязаемым.

Он не смотрел в мою сторону. Весь ужин — от первого глотка вина до последнего куска десерта — его взгляд был устремлён куда-то в сторону, в окно, в темноту, в себя. Он витал где-то далеко, в своих мыслях, и это отчуждение было таким резким контрастом с его вчерашней… нет, не страстью, а той странной, почти отчаянной близостью, что возникла между нами в гостиной.

Амалия не сводила с него глаз.

Она смотрела на Дамиана влюблёнными глазами — так, как смотрят на героя из романа, на прекрасного принца, на воплощение всех своих девичьих грёз. Меня это одновременно раздражало и смешило. Раздражало, потому что он не заслуживал этого обожания. Смешило, потому что она была такой наивной, такой юной, такой живой.

Я пинала её ногой под столом, когда она, сдерживая смех, изображала руками наш вчерашний поцелуй. Она строила рожицы, закатывала глаза, и мы обе едва сдерживались, чтобы не расхохотаться в голос. Мы вели себя как две маленькие девчонки — и это было так легко, так радостно, так… по-настоящему.

Внезапно Дамиан встал.

Свечи вздрогнули, их пламя заметалось, и тени на стенах затанцевали безумный танец. Все замерли. Слуги застыли с подносами в руках. Амалия перестала жевать, её вилка замерла на полпути ко рту. Я смотрела на Дамиана, и внутри меня всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— Благодарю за ужин, — произнёс он, и его голос — низкий, ровный, без единой эмоции — разнёсся под высокими сводами зала. — И за компанию.

Он поклонился — не нам, а пространству, невидимому собеседнику, и вышел. Его шаги — чёткие, размеренные — затихали в коридоре, пока не растворились в тишине.

Амалия выдохнула, будто задерживала дыхание весь ужин.

— Вероника, — её голос был встревоженным, — вы поругались?

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Всё нормально.

— Но он такой… холодный, — она понизила голос, оглядываясь на слуг, которые бесшумно собирали посуду. — А вчера… вчера он целовал тебя так, что у меня сердце замерло. А сегодня даже не смотрит в твою сторону. Что случилось?

— Ничего не случилось, Амалия, — я взяла бокал с вином, сделала глоток, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло. — Муж и жена совсем не обязаны постоянно целоваться и быть вместе. У каждого могут быть свои дела. Свои мысли.

Амалия покачала головой, и в её глазах появилась та самая наивная, трогательная уверенность, которая была у неё всегда.

— Наши родители были не такими. Они всегда были вместе, всегда рядом. Я помню, как отец смотрел на мать — так, будто она была солнцем, вокруг которого вращался весь его мир. И она смотрела на него так же. Они не отпускали друг друга ни на секунду. И были счастливы.

Я вздохнула, чувствуя, как в груди разливается горькая, щемящая тоска. Я вспомнила своих родителей. Из той давно забытой обычной жизни. Я вспомнила их — смутно, обрывками, как картинки из старого, выцветшего альбома. Их руки, сплетённые на столе. Их взгляды, полные такой любви, что она, казалось, освещала всё вокруг. Они были именно такими — всегда вместе, всегда рядом, всегда влюблённые друг в друга.

— Наши родители — скорее исключение из правил, — сказала я вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не у всех так бывает.

Я замолчала, глядя в окно на тёмное, бескрайнее море. Внутри стало немного грустно. Той тихой, щемящей грустью, которая не требует слов.

— Давай снова поиграем в карты, — предложила я, стараясь вернуть лёгкость в наш разговор. — И проболтаем до утра.

Амалия отрицательно покачала головой.

— Нет, Вероника. Это уже слишком. Ты не можешь оставлять мужа одного вторую ночь подряд.

— Амалия…

— Нет, — она была непреклонна. — Я понимаю, что вы не обязаны быть вместе каждую минуту. Но он вернулся после долгого отсутствия, он твой муж, и ты должна хотя бы показать, что рада его видеть.

Я хотела спорить, но поняла — это бесполезно. В её словах была своя правда, и, кроме того, спорить с Амалией, когда она входила в этот режим, было всё равно что сражаться с ветряными мельницами.

— Хорошо, — сдалась я. — Что ты предлагаешь?

— Одеться понаряднее, — она взяла меня за руку и потащила в мою комнату. — И зайти к нему. Просто чтобы показать, что ты не забыла о его существовании.

---

Мы стояли перед открытым шкафом, и Амалия перебирала платья, одно за другим вытаскивая их на свет.

— Это слишком просто, — отбрасывала она одно.

— Это слишком ярко, — откладывала другое.

— А это… — она замерла, держа в руках лавандовое платье. — Это прекрасно.

Я посмотрела на него и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. То самое платье, которое привлекло моё внимание ещё в первый вечер. Нежно-лавандовое, почти прозрачное в свете свечей, с тонкой серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Ткань струилась, как вода, и казалось, что оно было сшито специально для меня.

— Давай, — Амалия протянула мне платье. — Ты его ни разу не носила!

Я надела его, и ткань скользнула по телу, как ласковый ветер. Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела незнакомка — бледная, с русыми волосами, рассыпавшимися по плечам, в этом нежном, почти призрачном платье. Это была я, но в то же время уже не я. Что-то во мне изменилось. Изменилось навсегда. И я знала, что это только начало.

— Ты прекрасна, — прошептала Амалия, вставая за моей спиной. — Иди. Он будет счастлив тебя видеть.

Я кивнула, не оборачиваясь. Амалия поцеловала меня в щёку и вышла, оставив меня одну перед зеркалом.

Я смотрела на своё отражение и думала о том, что сейчас сделаю. Пойду к Дамиану. Стучусь. Скажу что-нибудь — не знаю что. Или просто посмотрю на него. Этого будет достаточно.

Но вместо этого я вышла в коридор и пошла не к его комнате, а принялась блуждать по замку.

Я не хотела. Не сейчас. Не сегодня. Я хотела побыть одна. Хотела побродить по коридорам, полюбоваться на луну в окне, найти библиотеку и зарыться в старые фолианты. Амалия скоро уснёт, она всегда засыпала быстро после долгих разговоров, и я смогу вернуться в свою комнату, сделать вид, что всё прошло, как она хотела.

Я шла по коридору максимально тихо, стараясь, чтобы шаги тонули в толстом ковре. Платье шелестело, как сухие листья, но этот звук был тихим, почти незаметным.

Я даже не доходила до двери в комнату Дамиана. Она была в конце коридора, и я свернула раньше, туда, где, как мне помнилось, была библиотека. Мне совсем не нужно было, чтобы он меня услышал. Я просто хотела побродить в одиночестве.

И вдруг — его голос.

— Вероника?

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

— Я тебя слышу.

Он говорил тихо, но в этой тишине каждое слово звучало как удар колокола.

Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и чувствовала, как время замедляется, как мир сужается до этого голоса, до этого момента, до этого выбора, который я должна была сделать.

Бежать? Или идти?

Я не знала. Но ноги сами понесли меня вперёд, туда, где в конце коридора горел свет.

Я шла на звук его голоса, как мотылёк летит на пламя. Зная, что это может обжечь. Зная, что это может убить. Но не в силах остановиться.

Арт 4.

Глава 5.

Я сделала несколько шагов по коридору, и каждый из них давался мне с трудом. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна-единственная мысль: зачем я иду? Амалия уже наверняка уснула. Я могла бы повернуть обратно, вернуться в свою комнату, лечь в кровать и сделать вид, что ничего не случилось. Но вместо этого я продолжала идти — туда, где в конце коридора горел свет, где ждал он.

Дверь в комнату Дамиана была приоткрыта. Я толкнула её, и она бесшумно отворилась, впуская меня в просторную, залитую мягким светом свечей спальню. Воздух здесь был другим — тяжёлым, наполненным запахом старой бумаги, чернил и чего-то ещё, неуловимого, что принадлежало только ему.

Дамиан сидел за массивным письменным столом спиной ко мне. На нём была простая белая рубашка с расстёгнутым воротом, и я видела, как играют мышцы на его спине при каждом движении. Он что-то писал — быстро, сосредоточенно, не оборачиваясь. Свечи на столе отбрасывали на его фигуру мягкие, золотистые блики, и в этом свете он выглядел почти… уязвимым. Почти интимным.

Я замерла на пороге, не решаясь войти. Это был не тот Дамиан, которого я привыкла видеть — холодный, насмешливый, всегда держащий дистанцию. Это был другой. Домашний. Живой.

— Заходи, — сказал он, не оборачиваясь. — Я чувствую твоё присутствие.

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один. Платье тихо шелестело по каменному полу, и этот звук казался мне оглушительным в тишине его комнаты.

— Как тебе замок? — спросил он, продолжая писать. — Как ты провела день?

Голос его был ровным, спокойным, без той привычной насмешливой интонации. Он говорил так, будто мы были старыми знакомыми, которые давно не виделись и теперь просто обмениваются любезностями.

— Мне здесь хорошо, — ответила я, подходя ближе. — Но расслабиться по-настоящему я никогда не смогу. Слишком много… всего было.

Он кивнул, не оборачиваясь.

— Понимаю.

Я смотрела на его спину, на темные волосы, падающие на воротник рубашки, на то, как его пальцы сжимают перо. Он казался таким спокойным, таким невозмутимым, что я почти засомневалась — а тот ли это человек, который вчера целовал меня так, что у меня подкашивались колени?

— Почему ты не спрашиваешь, зачем я гуляю так поздно в твоём крыле замка? — спросила я, нарушая тишину.

Дамиан отложил перо, откинулся на спинку кресла и наконец повернулся в мою сторону. Но он смотрел не на меня — куда-то в сторону, на пламя свечей, на тени, пляшущие по стенам.

— Это наверняка Амалия отправила тебя, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая усмешка. — А ты решила подыграть. Не хочешь её расстраивать.

— Ты не подглядываешь за мной? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— Сейчас нет такой необходимости, — ответил он спокойно. — Ты не в опасности. А всё остальное — не важно.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент он обернулся — резко, быстро, и его взгляд упал на меня. На моё платье.

Всё в нём изменилось.

Его лицо, только что спокойное и почти безмятежное, вдруг напряглось. Глаза сузились, став тёмными, как ночное небо. Плечи окаменели, пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

— Где ты взяла это платье? — его голос был низким, почти шёпотом, но в этом шёпоте звучала такая угроза, что у меня перехватило дыхание.

— В шкафу, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает испуг. — Оно висело там. В моей комнате.

— Почему ты надела именно это? — он поднялся, и его фигура, только что казавшаяся почти домашней, теперь нависала надо мной, как скала.

— Я… я не знаю, — я сделала шаг назад, но он не двинулся с места. — Оно просто… манило меня. Я сама не понимаю почему. Оно показалось мне знакомым.

Он злился. Я видела это по его глазам, по тому, как вздулась жилка на виске, как тяжело вздымалась его грудь. Но я не понимала — почему? Что такого в этом платье? Обычная ткань, обычная вышивка, обычный цвет. Лавандовый. Нежный. Почти прозрачный.

— Уходи, — его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар грома. — Уходи и выброси это платье. Никогда больше не надевай его. Слышишь? Никогда.

— Не тебе решать, что мне носить, а что нет! — вспыхнула я, чувствуя, как страх сменяется злостью. — Это моё платье. Оно было в моём шкафу. И я буду носить его когда захочу.

Я смотрела на него, и в его глазах — тёмных, глубоких, полных такой боли, которую я не могла понять — вдруг мелькнуло что-то, чего я никогда не видела у Дамиана.

Боль. Настоящая, живая, человеческая боль.

Он медленно опустился в кресло, и его плечи поникли. Вся его угрожающая, хищная энергия куда-то исчезла, оставив только усталость и отчаяние.

— Пожалуйста, — произнёс он, и его голос был тихим, почти умоляющим. — Не надевай его никогда. Прошу тебя.

Я смотрела на него и не верила своим глазам. Дамиан просил? Дамиан умолял? Тот самый Дамиан, который всегда был холоден и непроницаем. Тот самый, кто заточил меня в дереве на сто лет. Тот самый, кто никогда не показывал слабости.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного, болезненного сочувствия. — Я не буду его носить.

Он кивнул, не поднимая головы.

Я хотела спросить — почему? Почему это платье так важно? Почему оно вызвало такую реакцию? Но не спросила. Сейчас было не время. Сейчас нужно было уйти, оставить его одного, дать ему время прийти в себя.