Девять жизней Вероники. В объятиях пламени.

Глава 9.

Ночь опустилась на замок тяжёлым, бархатным покрывалом. Свечи в моей комнате догорели, и только луна, холодная и равнодушная, заглядывала в окно, серебря пол и стены. Я лежала в кровати, уставившись в потолок, и думала об Амалии. О её странном голосе, о том, как она заперлась в своей комнате, о её словах: «Ты же знаешь, как иногда бывает».

Я не знала. Но что-то внутри меня подсказывало — это важно. Это ключ к чему-то, что я должна знать.

Веки тяжелели. Я проваливалась в сон — медленно, нехотя, как в тёплую, вязкую воду. И видение пришло.

---

Я стояла в саду.

Это был не тот сад, что возле замка, где мы гуляли с Амалией вчера. Этот был другим — старше, уютнее, с яблонями, склонявшими ветви к земле под тяжестью плодов, и с клумбами, где цвели такие яркие, такие живые цветы, что у меня перехватывало дыхание. Солнце светило ласково, золотило траву, и в воздухе пахло мёдом и чем-то ещё — детством, беззаботностью, счастьем.

Я была маленькой. Лет десяти или одиннадцати. Мои руки и колени были в зелёной траве, платье — в пятнах от ягод, а волосы растрепались, выбившись из косы. Рядом со мной, запыхавшись от смеха, бегала Амалия. Ей было лет восемь или девять — младше меня , с бледным, но счастливым лицом, с темными косичками, которые смешно подпрыгивали при каждом её шаге.

— Догони меня! — кричала она, и её голос звенел, как колокольчик.

— Догоню! — смеялась я, бросаясь за ней.

Мы носились по саду, как две белки, перепрыгивали через кусты, прятались за яблонями, падали в траву и снова вставали, чтобы бежать дальше. Наши мать и отец сидели на веранде — отец читал, а мать пила чай — и иногда они поднимали глаза, смотрели на нас и улыбались.

Я видела их впервые. Отца — высокого, статного, с сединой на висках и добрыми, усталыми глазами. Мать — хрупкую, светловолосую, с тонкими пальцами и той самой улыбкой, которую я так часто замечала у Амалии. В моей памяти они всегда были размытыми тенями, почти призраками. Но здесь, в этом видении, они были живыми.

Вдруг Амалия остановилась.

— Вероника, — позвала она, и её голос был странным — не весёлым, а каким-то… испуганным.

Я подбежала к ней. Её лицо побелело, губы посинели, а глаза закатились. Она пошатнулась и упала прямо в траву.

— Амалия! — закричала я, бросаясь к ней, пытаясь поднять, удержать. — Амалия, что с тобой?

Она не отвечала. Её тело было вялым, тяжёлым, и я чувствовала, как внутри меня всё сжимается от ужаса.

— Мама! Папа! — закричала я, оглядываясь на веранду. — Амалии плохо!

Родители бежали к нам. Наверное, я никогда прежде не видела их такими — испуганными, растерянными, с лицами, на которых не было ни капли обычного спокойствия. Отец подхватил Амалию на руки, мать взяла меня за плечи и отстранила.

— Всё хорошо, Вероника, — сказала она, и её голос дрожал. — Всё будет хорошо.

— Что с ней? — я пыталась вырваться, хотела быть рядом с сестрой, но мать держала крепко. — Мама, что случилось?

— Иди в свою комнату, — сказал отец, и его голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Мы позаботимся о ней.

— Но я…

— Вероника, — мать посмотрела мне в глаза, и в её взгляде было столько боли, столько мольбы, что я замолчала. — Пожалуйста. Иди.

Я пошла. Медленно, нехотя, оглядываясь на каждый шаг. Отец нёс Амалию в дом, мать бежала рядом, и они скрылись за дверью, оставив меня одну в саду, среди цветов и солнечного света, который вдруг показался мне холодным и чужим.

---

Я не могла долго сидеть в неведении.

Моя комната была на втором этаже, окна выходили в сад, и я видела, как слуги снуют туда-сюда, как лекарь в чёрном плаще поднимается по лестнице, как мать плачет в коридоре, прижимая платок к лицу.

Я ждала час, потом другой. Мне сказали сидеть, но я не привыкла слушаться. Я выскользнула из комнаты, когда стемнело, и на цыпочках прокралась к комнате Амалии.

Дверь была приоткрыта. Я замерла за косяком, прислушиваясь.

— Боюсь, что это серьёзно, — говорил лекарь. Его голос был низким, глухим, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Болезнь прогрессирует. Мы можем только облегчать симптомы, но вылечить… вылечить её нельзя.

— Сколько? — спросил отец, и его голос дрожал.

— Никто не знает. Может быть, год. Может быть, десять лет. Это зависит от многих факторов. От её организма. От её желания бороться.

— Но ведь есть какие-то способы? — мать говорила сквозь слёзы. — Какие-то лекарства? Ритуалы? Что угодно?

— Я делаю всё, что в моих силах, — ответил лекарь. — Но есть вещи, которые даже магия не может исправить.

Я отпрянула от двери, прижимая руку ко рту, чтобы не закричать. Внутри меня всё оборвалось. Амалия была больна. Смертельно больна. И никто не знал, сколько ей осталось.

Я бежала по коридору, не разбирая дороги, влетела в свою комнату, захлопнула дверь и упала на кровать. Слёзы душили меня, рвались наружу, но я не могла позволить себе плакать — услышат, придут, начнут утешать, а я не хотела утешений. Я хотела, чтобы Амалия была здорова.

Я зарылась лицом в подушку и закричала — беззвучно, отчаянно, выплёскивая всю боль, весь ужас, всю беспомощность, что накопились внутри. Я била кулаками в стену — раз, другой, третий, пока костяшки не рассеклись и на стене не выступили кровавые пятна.

Я не чувствовала боли. Только ярость. Только страх. Только бессилие.

---

Ночью, когда все уснули, я прокралась в комнату Амалии.

Она лежала в кровати, бледная, как полотно, с синими кругами под глазами. Её дыхание было слабым, поверхностным, и я испугалась, что она умрёт прямо сейчас, в эту минуту, пока я смотрю.

— Амалия, — прошептала я, садясь на край кровати. — Ты слышишь меня?

Она открыла глаза — усталые, но живые, и в них ещё теплилась та самая искра, которая делала её Амалией.

— Вероника, — прошептала она, и её губы дрогнули в слабой улыбке. — Ты здесь.

— Как давно ты знаешь? — спросила я, и мой голос был твёрдым, почти стальным, хотя внутри всё дрожало. — О болезни?

Амалия отвела взгляд.

— Несколько месяцев назад был первый приступ. Но потом мне долго было хорошо. Я думала… я надеялась, что это прошло.

— И ты не сказала мне? — я сжала её руку, чувствуя, как тонкие пальцы лежат в моей ладони, как пух, как перо. — Ты ничего мне не сказала?

— Не хотела тебя пугать, — прошептала она. — Ты и так всегда за меня переживаешь. А тут…

— А тут ты умираешь, — закончила я, и слёзы потекли по щекам, но я не вытирала их. — Ты умираешь, Амалия, а я ничего не могу сделать.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, и в её голосе было столько надежды, столько веры, что у меня разрывалось сердце.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри закипает та самая холодная, стальная решимость, которая помогала мне выживать в самые тёмные времена. — Я не отпущу тебя. Ты слышишь? Я не дам тебе умереть. Никогда. Я найду способ. Я переверну все миры, все вселенные, все реальности, но я спасу тебя. Клянусь.

Амалия смотрела на меня, и её глаза наполнились слезами. Она подняла руку — медленно, с трудом — и провела ладонью по моей щеке, вытирая слёзы, которые я даже не заметила.

— Я никогда тебя не брошу, Вероника, — прошептала она, и её голос был твёрдым, как камень. — Клянусь. Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Где бы я ни была. Я всегда буду с тобой.

Я прижала её ладонь к своей щеке, закрыла глаза и почувствовала, как время останавливается. И мир замирает. И ничего больше не имеет значения. Только она. Только мы. Только эта минута, которая никогда не повторится.

---

Я проснулась в поту. Сердце колотилось где-то в горле, простыни промокли насквозь, и по щекам текли слёзы — горячие, солёные, неудержимые. Я сидела в кровати, обхватив колени руками, и смотрела в темноту, пытаясь отдышаться.

Видение было таким реальным. Слишком реальным. Я чувствовала запах яблок из сада, ощущала тяжесть Амалии на руках, слышала голос лекаря, который говорил, что её нельзя вылечить.

Моя сестра. Моя Амалия.

И я поклялась, что не дам ей умереть.

Никогда.

Арт Амалия.

Глава 10.

Я не помнила, как встала с кровати, как вышла в коридор, как оказалась перед дверью Дамиана. Ноги несли меня сами, словно знали дорогу лучше, чем моя голова. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки, а внутри всё горело — не ровным, алым пламенем, а холодным, белым огнём, который не греет, а сжигает дотла.

Я не стала стучать. Я толкнула дверь, и она распахнулась, ударившись о стену с глухим, тяжёлым звуком.

Дамиан сидел за столом, заваленным бумагами, чертежами, свитками. Свечи догорали, оплывая воском, и их пламя отбрасывало на его лицо глубокие, зловещие тени. Он не спал — я знала, что он не спит, я чувствовала это, когда шла по коридору. Он всегда не спал, когда я была рядом.

Он поднял голову, и в его глазах — тёмных, усталых, с красными прожилками — мелькнуло что-то, похожее на удивление. Но только на миг.

— Вероника? Что случилось?

— Ты знаешь что, — мой голос был чужим — низким, хриплым, почти незнакомым. — Амалия. Расскажи мне. Всё.

Он отложил перо, откинулся на спинку кресла. Его лицо оставалось спокойным, невозмутимым, но я видела, как напряглись его плечи, как побелели пальцы, сжимающие подлокотники.

— Что ты хочешь знать?

— Всё, — я шагнула к нему, чувствуя, как пол под ногами холодит босые ступни. — Я видела видение. Мы были детьми. Она упала в саду. Потом лекарь сказал, что она умирает. А потом… потом она умерла? Да?

Дамиан молчал. Смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я не могла понять. Жалость? Понимание? Боль?

— Да, — сказал он наконец. — Она умерла. Когда ей было шестнадцать.

Я замерла. Слова упали в тишину, как камни в ледяную воду, и пошли круги — болезненные, неумолимые. Шестнадцать. Всего шестнадцать.

— А я? — спросила я, чувствуя, как голос дрожит. — Что было со мной?

— Ты не смогла смириться с этой потерей, — он говорил тихо, ровно, но каждое его слово было как удар хлыста. — Ты стала жёстче. Злее. Ты не хотела больше никого пускать в своё сердце. Ты ненавидела себя за то, что не смогла её спасти. За то, что не нашла лекарство. За то, что она умерла, а ты осталась жить.

Я стояла, не двигаясь, и чувствовала, как внутри меня всё рушится. Стены, которые я строила веками. Броня, которую я носила, как вторую кожу. Всё это было ложью. Я не была сильной. Я просто боялась. Боялась потерять кого-то снова.

— И что сейчас? — мой голос сорвался, превратился в шёпот, полный боли и ярости. — В этом замке? Мне снова нужно пережить смерть сестры? Это твоя новая изощрённая пытка, Дамиан?

Я смотрела на него, и в моих глазах, наверное, горел тот самый холодный, белый огонь. Я ждала ответа. Ждала удара.

Он опустил голову. Его плечи поникли, и он вдруг показался мне таким усталым, таким старым, таким сломленным, что у меня на миг перехватило дыхание.

— Нет, Вероника, — сказал он, и его голос был глухим, почти безжизненным. — Это не пытка. Я хотел, чтобы ты была с Амалией. Хотя бы ненадолго.

Он поднял глаза, и в них была такая боль, такая тоска, что я невольно сделала шаг назад.

— Я знал, как сильно ты по ней скучаешь. Как сильно ты её любишь. Я думал… я надеялся, что эта встреча принесёт тебе радость. Утешение. Что ты сможешь побыть с ней, поговорить, обнять её… — он замолчал, провёл рукой по лицу, стирая невидимую усталость. — Но есть вещи, которые я не в силах изменить в своих мирах. Она больна. Она страдает иногда. Но через пару дней ей становится лучше. Она не умрёт в этой реальности. Тебе нет смысла волноваться.

— Нет смысла волноваться?

Я взорвалась. Слова вырвались из меня, как лава из жерла вулкана — горячие, неудержимые, обжигающие.

— Да что ты знаешь о волнении? Что ты знаешь о боли? О страхе? Ты, который путешествует по мирам, как по собственному саду? Ты, который создаёт и уничтожает реальности, как игрушки?

Я подошла к нему, встала так близко, что могла разглядеть каждую морщинку у его глаз, каждую капельку пота на висках.

— Я потеряла свою жизнь, Дамиан. Свою настоящую жизнь. Я путешествую по мирам, как призрак. Я постоянно подвергаюсь испытаниям, пыткам, лишениям. Я видела смерть тех, кого любила. Я тонула в амулете. Я сходила с ума в дереве. И всему этому виной — ты!

Я кричала, и мой голос срывался, превращаясь в хрип. Слёзы снова потекли по щекам, но я не вытирала их. Пусть видит. Пусть знает, какую боль он мне причинил.

— А теперь ты предлагаешь мне не волноваться? Не переживать? Спокойно смотреть, как моя сестра — единственная, кто у меня осталась, — страдает? Ты хоть понимаешь, каково это? Понимаешь?

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни гнева, ни раздражения. Только боль. Такая же, как у меня.

— Я не враг тебе, Вероника, — сказал он тихо.

— А кто ты тогда? — я выплюнула эти слова, как пощёчину. — Мой муж? Мой возлюбленный? Кто ты, Дамиан?

Я ждала ответа. Я хотела услышать его. Хотела знать, кто он для меня — палач, спаситель, судьба или просто случайный попутчик, с которым я застряла в этом бесконечном кошмаре.

Он молчал.

Долго, тяжело, невыносимо.

А потом опустил глаза и сказал:

— Иди спать, Вероника. Утром тебе будет легче.

Это было всё. Ни объяснений. Ни признаний. Ни надежды.

Я развернулась и вышла. Не хлопнула дверью — закрыла тихо, почти ласково. Потому что не было сил на злость. Не было сил на ярость. Была только пустота. Холодная, выжженная, бесконечная пустота.

---

Я шла по коридору, и каждый шаг давался мне с трудом. Тело горело — не тем холодным, белым огнём, который сжигал меня изнутри в его комнате, а другим — горячим, липким, болезненным. Я чувствовала, как кровь пульсирует в висках, как сердце колотится где-то в горле, как каждый мускул напряжён до предела.

Злость. Она была во всём — в каждом вздохе, в каждом ударе пульса, в каждом движении. Я злилась на Дамиана за его молчание. На Амалию — за её болезнь. На себя — за то, что не могла ничего изменить.

Но где-то глубоко внутри, под слоями ярости и боли, теплилось что-то ещё.

Когда я закрыла дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной, я почувствовала это — странное, пугающее тепло. Оно разливалось по груди, поднималось к горлу, заставляло сердце биться быстрее.

Я ненавидела его. Я ненавидела Дамиана за всё, что он сделал. Но почему-то, когда я смотрела в его глаза, когда слышала его голос, когда чувствовала его присутствие, я забывала о ненависти. Оставалось только это — странное, пугающее, необъяснимое чувство.

Я легла в кровать, уставилась в потолок и попыталась не думать.

Не думать о том, как он смотрел на меня. Не думать о том, как его голос дрожал, когда он говорил «я не враг тебе». Не думать о том, что, может быть, он действительно хотел как лучше.

Но мысли лезли в голову, как змеи, и я не могла их остановить.

Всё моё тело буквально горело от злости. И чего-то ещё.

Чего-то, что пугало меня больше, чем любой враг.

Чего-то, что было сильнее меня.

Я была в объятиях пламени.

Я закрыла глаза и провалилась в темноту, надеясь, чт

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.