Девять жизней Вероники. В объятиях пламени.

Арт платье.

Арт 6.

Глава 6.

Я лежала в кровати, глядя в потолок, где плясали последние отблески догорающих свечей. Мысли путались, переплетались с образами прошедшего вечера — лицо Дамиана, его умоляющий голос, его боль, которую он так тщательно скрывал. Платье, спрятанное в глубине шкафа, казалось мне теперь не просто вещью, а живым существом — опасным, манящим, полным тайн.

Я закрыла глаза, и тьма сомкнулась надо мной.

---

Я стояла посреди огромного зала.

Это был не тот замок, где мы находились сейчас. Этот был другим — величественнее, древнее, с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые лился холодный, серебристый свет. Пол был выложен мраморными плитами, и на них, прямо передо мной, лежала она.

Королева.

Та Вероника из видений. Та, что швыряла короны об стену. Та, что заставляла Дамиана прятать кинжал. Та, что выбрала смерть для Воланда, чтобы сохранить его душу.

На ней было то самое платье. Лавандовое, с серебряной вышивкой, такое же нежное и почти прозрачное, как то, что висело сейчас в моём шкафу. Но сейчас оно было залито кровью. Тёмной, густой, она растекалась по ткани, впитывалась в неё, делая лавандовый цвет грязным, бурым, почти чёрным. Кровь была повсюду — на платье, на мраморном полу, на руках королевы, которые она судорожно прижимала к животу.

Я хотела подойти ближе, но не могла пошевелиться. Я была призраком, наблюдателем, застывшим в нескольких шагах от этой страшной картины.

Королева кричала. Не громко, не истерично — тихо, надрывно, из последних сил. Её голос срывался, превращаясь в хрип, но в этом хрипе было столько боли, столько отчаяния, что у меня перехватило дыхание.

— Дамиан! — кричала она, и её голос разносился под высокими сводами зала, отражаясь от стен, от колонн, от холодного мрамора. — Дамиан!

Из-за колонны выбежала служанка — молодая, испуганная, с круглыми от ужаса глазами. Она опустилась на колени рядом с королевой, протянула руки, пытаясь помочь, поддержать, остановить кровь.

— Ваше Величество, — залепетала она, и её голос дрожал, — я сейчас позову лекаря, я…

— Не трогай меня! — королева оттолкнула её с такой силой, что служанка отлетела к стене и замерла, прижавшись к холодному камню. — Никому не подходить ко мне! Слышишь? Никому!

Служанка замерла, не смея пошевелиться. Её глаза были полны слёз, но она не плакала — только смотрела на королеву, на её окровавленное платье, на её руки, сжимающие живот, и молчала.

А потом я увидела её.

Маленькая девочка, лет трёх, с длинными светлыми волосами, заплетёнными в две тонкие косички. Она стояла в дверях, прижавшись к косяку, и смотрела на королеву огромными, испуганными глазами. Её платье было белым, с кружевами, и она казалась ангелом, случайно попавшим в этот ад.

— Анна! — королева повернула голову к девочке, и её голос, только что полный боли, вдруг стал мягче, нежнее, почти спокойным. — Анна, моя девочка…

Девочка вышла из своего укрытия. Её ножки дрожали, по щекам текли слёзы, но она шла — маленькая, хрупкая, но такая смелая.

— Да, мамочка, — прошептала она, и её голос звенел, как тонкая струна.

— Всё хорошо, моя девочка, — королева попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, искажённой болью. — Иди в свою комнату. Иди, Анна. Пожалуйста.

— Мамочка, мне страшно, — девочка подбежала к королеве и схватила её за руку — ту самую, что была залита кровью. Её маленькие пальчики сжались на запястье матери, и я видела, как кровь оставляет на них тёмные, жуткие следы.

— Всё будет хорошо, — прошептала королева, и в её голосе было столько любви, столько отчаяния, столько боли, что у меня сжалось сердце. — Иди, Анна. Я скоро приду к тебе. Обещаю.

В этот момент в зал ворвался Дамиан.

Он бежал — я никогда не видела Дамиана бегущим. Он всегда был спокойным, неторопливым, словно время подчинялось ему. Но сейчас он мчался, не разбирая дороги, его рубашка была расстёгнута, волосы растрёпаны, а в глазах горел такой ужас, что я невольно отшатнулась.

— Забери Анну! — закричал он служанке, ещё на бегу. — Быстро! Уведи её отсюда!

Служанка сорвалась с места, подхватила девочку на руки и понеслась к выходу. Анна плакала, тянула ручки к матери, кричала «мамочка, мамочка!», но служанка не останавливалась. Дверь за ними закрылась, и их крики затихли, растворились в глубине коридоров.

Дамиан упал на колени рядом с королевой. Его руки — такие сильные, такие уверенные — дрожали, когда он касался её лица, её волос, её плеч.

— Дамиан, — прошептала королева, и её глаза — мои глаза — смотрели на него с такой надеждой, с такой болью, что я едва сдерживала слёзы. — Это снова произошло. Снова.

— Всё хорошо, любовь моя, — его голос дрожал, но он старался говорить спокойно, уверенно, как будто мог убедить её, убедить себя, что всё наладится. — Я рядом. Я здесь. Я не уйду.

— Я не могу больше, Дамиан, — она схватила его за руку, прижала к своей груди, к сердцу. — Я не могу. Это каждый раз… каждый раз одно и то же. Я боюсь, что в следующий раз…

— Не будет следующего раза, — он обнял её, прижимая к себе, и я видела, как его плечи вздрагивают.

Королева заплакала. Не тихо, не сдержанно — она рыдала, уткнувшись ему в грудь, и её слёзы смешивались с кровью, оставляя на его белой рубашке мокрые, розоватые пятна.

— Поплачь, любимая, — прошептал Дамиан, и его голос был таким нежным, таким родным, что я не узнавала его. — Тебе надо поплакать. Ты не можешь всегда быть сильной.

Он прижимал её к себе, и его руки гладили её по спине, по волосам, по плечам. Он не пытался остановить кровь, не звал лекаря, не делал ничего — только держал её, баюкал, как ребёнка, и шептал какие-то тихие, успокаивающие слова.

А она плакала. И её слёзы падали на мраморный пол, смешиваясь с кровью, растекаясь в тёмные, зловещие лужи.

Видение начало расплываться, терять чёткость. Стены зала поплыли, свечи погасли, и тьма сомкнулась над ними — над королевой в окровавленном платье, над Дамианом, который держал её так, будто она была всем его миром.

---

Я очнулась в поту.

Вскочила на кровати, хватая ртом воздух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рубашка промокла насквозь, волосы прилипли к лицу, и я дрожала — крупно, неудержимо, как в лихорадке.

В комнате было темно. Свечи догорели, и только лунный свет, пробивающийся сквозь окно, серебрил пол и стены.

Я обхватила колени руками, прижалась лбом к холодной ткани одеяла и попыталась унять дрожь. Перед глазами всё ещё стояла та картина — лавандовое платье, залитое кровью, маленькая светловолосая девочка, которая плакала и звала маму, и Дамиан, который держал королеву так, будто она была его жизнью.

Анна. Её звали Анна. Её дочь.

Я вспомнила его голос — такой нежный, такой родной, когда он называл её «любовь моя». Я никогда не слышала от Дамиана таких слов. Никогда не видела его таким — испуганным, любящим, отчаянным.

Что это было? Воспоминание? Предупреждение? Или просто сон, порождённый усталостью и странной атмосферой этого недостроенного мира?

Я не знала. Но я знала одно — это платье, которое так манило меня, было не просто одеждой. Оно было связано с чем-то страшным. С чем-то, что Дамиан пытался забыть.

Я встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Лавандовое платье висело там, в самом дальнем углу, и в лунном свете его серебряная вышивка мерцала, как призрачные звёзды.

Я протянула руку, чтобы коснуться его, но в последний момент отдёрнула пальцы. Нет. Не сейчас. Я не готова.

Я закрыла шкаф, вернулась в кровать и уставилась в потолок.

Что ты скрываешь, Дамиан? И почему я чувствую, что эта тайна — ключ ко всему?

Глава 7. Дамиан.

Я сидел за столом в своей комнате, погружённый в рукописи и чертежи.

Свечи догорали, их пламя трепетало, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. За окном шумело море — ровно, убаюкивающе, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Передо мной лежали старые свитки, испещрённые схемами миров, которые я создавал и разрушал. Я водил пером по бумаге, выводил какие-то формулы, но мысли были далеко.

Мне казалось, что надо вернуться в прошлое.

В те времена, когда мы только познакомились с Вероникой. Когда она была ещё наивной девчонкой с горящими глазами, а я — тем, кто открыл ей дверь в мир магии. Там, в тех забытых эпохах, можно было найти ответы. Ключи к тайнам, которые мучили нас сейчас.

Я перебирал воспоминания, как чётки, листая страницы старой жизни. Наша первая встреча. Её удивлённые глаза. Мой голос, который сказал: «Ты особенная, Вероника. Ты даже не представляешь, насколько».

А потом я ощутил её присутствие.

---

Она была в коридоре. Я не видел её, но чувствовал — всем телом, каждой клеткой, каждой частицей своей измученной души. Она ходила по коридорам словно призрак — тихо, почти беззвучно, но для меня каждый её шаг был как удар сердца. Её дыхание, её тепло, её страх — всё это было здесь, в нескольких стенах от меня.

Я отложил перо и позвал её.

— Заходи, я чувствую твое присутствие!

Дверь открылась. Она вошла, и комната наполнилась её близостью — тем странным, необъяснимым светом, который всегда сопровождал её появление.

Мы говорили. Обычный разговор — о замке, о дне, о том, как она провела время. Её голос был тихим, спокойным, и в нём не было той ненависти, что звучала раньше. Она говорила со мной, как со старым знакомым, как с тем, кому можно доверять.

Это было так непривычно.

Мы всегда были врагами. Всегда на расстоянии. Всегда с оружием в руках — словами, взглядами, молчанием. А теперь… теперь между нами как будто образовалась какая-то связь. Хрупкая, почти невесомая, но она была.

Я слушал её и думал о том, как странно переплетаются наши души. Ещё недавно она кричала, что ненавидит меня. Ещё недавно я переполненный злости заточил её в дереве на сто лет. А теперь она стояла в моей комнате, и между нами не было войны.

Потом я обернулся.

---

Сначала я увидел её лицо — бледное, с лёгким румянцем на щеках, с глазами, в которых плескалась та самая загадка, что так притягивала меня. А потом я опустил взгляд и увидел платье.

Моё сердце дрогнуло.

Оно было на ней. Ткань струилась, как вода, и в свете свечей она казалась живой, дышащей, пульсирующей в такт её сердцу.

Я узнал его.

Я узнал бы его из тысячи. Из миллиона. Потому что этот цвет, эта ткань, эта вышивка — всё это врезалось в мою память подобно кинжалу. Я помнил тот день сквозь тысячелетия. Сквозь все миры, все жизни, все реальности.

Она была в нём. В этом самом платье. В том самом зале. На том самом холодном мраморном полу, в луже крови, которая растекалась вокруг неё, как тёмный, зловещий ореол.

Я пытался стереть этот день из своей памяти.

Я сжигал рукописи, уничтожал артефакты, вычеркивал страницы из книг бытия. Я хотел забыть. Я хотел, чтобы этот день никогда не существовал. Но забыть такое оказалось невозможно.

В тот день всё начало рушиться.

Наша любовь. Наш мир. Всё, что мы строили так мучительно долго рассыпалось в прах за одно мгновение. Я не смог спасти Веронику. Я не смог спасти Анну.

Откуда здесь это платье?

Вопрос ударил в голову, как раскалённый гвоздь. Я уничтожил его. Я своими руками бросил его в огонь и смотрел, как ткань корчится, чернеет, рассыпается в пепел. Его не могло быть здесь.

Моё воображение сыграло злую шутку? Или это напоминание о неизбежности финала? Знак того, что всё повторяется? Что я снова не смогу её спасти?

Смогу ли я на этот раз?

Я не знал. Но страх уже поселился в моей груди, сжимая её ледяными пальцами.

---

Я вспылил.

— Где ты взяла это платье? — спросил я, и мой голос был чужим, низким, почти незнакомым.

— В шкафу, — ответила она. — Оно висело там. В моей комнате.

— Почему ты надела именно это?

— Я не знаю. Оно просто… манило меня. Я сама не понимаю почему. Оно показалось мне знакомым.

Я встал. Мои руки дрожали, но я старался держать себя в руках. Я не хотел пугать её. Я не хотел, чтобы она видела меня таким — испуганным, потерянным, сломленным.

— Уходи, — сказал я. — Уходи и выброси это платье. Никогда больше не надевай его. Слышишь? Никогда.

Она вспыхнула. Я ожидал этого. Она всегда была гордой, всегда шла наперекор, всегда делала то, что считала нужным.

Я оголил свои чувства.

Я не должен был. Я должен был промолчать, сдержаться, сохранить маску холодного безразличия. Но я не смог. Слишком много боли накопилось внутри. Слишком много лет я носил её в себе, не выплёскивая наружу.

А она разозлилась. И это было понятно. Она не знала. Она не могла знать, что это платье — символ всего, что я потерял. Символ всего, что никогда не вернуть.

Она всё больше походила на мою королеву.

Та же гордость. Тот же огонь в глазах. Та же готовность стоять на своём, даже если весь мир против неё. Это радовало меня. И пугало одновременно.

Потому что моя королева погибла. А эта Вероника — она была другой. Она могла выжить. Если я не сделаю ошибок. Если я смогу её спасти.

---

Я смягчился.

— Пожалуйста, — я произнёс это слово, и оно обожгло мне губы. Я никогда не просил. Никогда. Но сейчас я просил. — Не надевай его никогда. Прошу тебя.

Она смотрела на меня, и в её глазах я видел удивление, страх, непонимание. Она не знала. Она не могла знать. Но она согласилась.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я не буду его носить.

Она пожелала мне спокойной ночи и ушла. Быстро, почти бегом. Я слышал, как её шаги удаляются по коридору, как затихает шелест платья, как закрывается дверь в её комнату.

Я остался один.

---

Внутри меня снова бушевало пламя.

Не то, что согревает. То, что сжигает. Ярость на себя за то, что не смог сдержаться. Страх за неё. Боль от воспоминаний, которые вырвались на свободу.

Я подошёл к окну. Луна висела низко, огромная, холодная. Её свет серебрил стены, пол, потолок, делая всё вокруг призрачным, нереальным.

Что это было? — спросил я себя. — Предупреждение? Напоминание? Или знак того, что история повторяется?

Я не знал. Но я знал одно — я не допущу, чтобы это повторилось. Я не позволю ей умереть снова. Даже если мне придётся сжечь все миры, все вселенные, все реальности. Даже если мне придётся заплатить собственной жизнью.

Той ночью я не спал.

Я сидел и смотрел на луну, и думал о ней. О той, которую потерял. О той, которая вернулась. О той, которую, возможно, потеряю снова.

Я не мог этого допустить. Но не знал, как помешать.

А за окном всё так же шумело море. Бескрайнее, холодное, равнодушное.

И где-то там, в темноте, ждал враг.

А я сидел и чувствовал, как пепел сгоревших миров оседает на моих плечах.

Война только начиналась.

Глава 8.

Под утро я провалилась в тяжёлый, липкий сон без сновидений, а проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза. За окном уже вовсю кипела жизнь — кричали чайки, слуги перекликались в саду, где-то внизу звякала посуда.

Я встала, умылась холодной водой из кувшина, надела простое светлое платье и вышла в коридор.

Первым делом я направилась к комнате Амалии.

Дверь была закрыта. Я постучала — тихо, потом громче. Никакого ответа.

— Амалия? — позвала я, прижимаясь ухом к холодному дереву. — Ты там?

Тишина. Только где-то далеко шумело море.

— Амалия, открой, — я дёрнула ручку — заперто. — Что случилось?

Из-за двери донёсся приглушённый, сдавленный голос:

— Всё хорошо, Вероника. Просто… я неважно себя чувствую. Оставь меня сегодня, пожалуйста.

— Что значит «неважно»? — я нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Ты заболела? Позвать лекаря?

— Нет, не надо, — её голос звучал странно — устало, отстранённо, будто она была где-то далеко. — Мне просто нужно побыть одной. Хорошо?

Я хотела спросить ещё, возразить, потребовать, чтобы она открыла дверь, но что-то остановило меня. Какая-то странная, липкая уверенность, что это бесполезно. Что Амалия не откроет. Что я не смогу ей помочь.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но если тебе станет хуже, ты позовёшь меня?

— Обязательно.

Я постояла ещё немного, прислушиваясь к тишине за дверью, а потом пошла прочь.

---

Замок встретил меня пустотой.

Дамиана не было. Я чувствовала это всем телом — его присутствие, которое всегда давило на меня, даже когда он находился в другом конце замка, исчезло. Его комната была пуста, дверь приоткрыта, и я заглянула внутрь — никого. Стол завален бумагами, чернильница открыта, перо лежит на полу, будто он бросил его в спешке.

Куда он ушёл? Зачем? И почему не предупредил?

Вопросы остались без ответов.

Я вышла во внутренний двор. Солнце стояло высоко, заливая камни золотистым светом, но мне было холодно. Странно — лето, тёплый ветер с моря, а внутри зябко, будто осень.

Слуги сновали по своим делам, не обращая на меня внимания.

В саду двое мужчин подрезали кусты роз — огромных, алых, с тяжёлыми бутонами, которые клонились к земле под собственной тяжестью. Они работали молча, сосредоточенно, и их движения были отточены до автоматизма. Я смотрела, как лепестки падают на землю, как ветер подхватывает их и кружит в воздухе, и думала о том, что эти розы, наверное, помнят что-то, чего не помню я.

На кухне, куда я заглянула через открытое окно, кипела жизнь. Повара в белых колпаках месили тесто, резали овощи, помешивали что-то в огромных котлах. Пар поднимался к потолку, запах свежего хлеба и пряных трав щекотал ноздри. Молодая девушка в переднике протирала посуду, и её щёки раскраснелись от усердия. Она подняла глаза, увидела меня, улыбнулась — и тут же отвела взгляд, будто испугавшись.

Никто не заговаривал со мной. Никто не смотрел в глаза. Я шла по замку, и люди расступались передо мной, как вода перед камнем. Они кланялись, здоровались, но в их взглядах не было тепла. Только уважение. И страх.

Я словно призрак.

Ненужный, невидимый, парящий над этой жизнью, которая текла мимо.

Нравится ли мне это? Пожалуй, да. После всего, что я пережила эта тишина и одиночество казались мне почти благословением. Никто ничего не требовал от меня. Никто не ждал подвигов. Я могла просто дышать.

Но именно это и пугало меня.

Это больше напоминало затишье перед бурей. То странное, звенящее спокойствие, которое всегда предшествует катастрофе. Я чувствовала это каждой клеточкой — что-то надвигалось. Что-то большое, страшное, неотвратимое.

Готова ли я к новой буре?

Я не знала. Но выбора у меня не было.

---

Вечером Амалия снова отказалась выходить.

Я стояла под её дверью, прижимая к груди поднос с едой, который взяла на кухне.

— Амалия, открой. Я принесла тебе ужин.

— Не хочу, — ответил её голос — глухой, безжизненный.

— Тебе нужно поесть. Ты же не ела весь день.

— Вероника, пожалуйста, — она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что у меня сжалось сердце. — Ты же знаешь, как иногда бывает. Мне просто надо немного побыть одной. Я скоро приду в норму. Обещаю.

Я хотела спорить, требовать, чтобы она открыла дверь, но что-то снова остановило меня. Её голос звучал странно — не больно, не испуганно, а… отстранённо. Будто она была где-то далеко. Будто говорила не со мной, а с кем-то внутри себя.

— Хорошо, — сказала я, оставляя поднос на полу. — Но если ты не выйдешь завтра, я выломаю дверь. Слышишь?

Тишина.

— Слышишь, Амалия?

— Слышу, — ответила она едва слышно. — И ни капельки не сомневаюсь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я отошла от двери и прислонилась спиной к холодной стене. Внутри всё кипело от тревоги и подозрений.

Это всё проделки Дамиана.

Я не знала, почему я была в этом так уверена, но чувствовала — он замешан. Он изолировал меня от Амалии. Для чего? Чтобы я осталась одна? Чтобы подумала о чём-то? Чтобы осознала что-то важное?

Или он хотел наказать меня? За вчерашнее? За то, что я надела это платье? За то, что увидела его слабость?

Я не знала. Но внутри закипала злость. Холодная, глухая, беспомощная.

---

Ужин накрыли в большом зале. Это выглядело странно, ведь за огромным столом я сидела совсем одна.

Кусок не лез в горло. Я ковыряла вилкой мясо, подносила ко рту кусочек хлеба, но вкуса не чувствовала. Мысли были заняты Амалией — её странным голосом, её отстранённостью, её словами «ты же знаешь, как иногда бывает».

Что это значит? Что с ней происходит?

А потом я услышала шаги.

Дамиан вошёл в зал бесшумно, как тень, и я заметила его только тогда, когда он сел на своё обычное место — на другом конце стола. Так далеко, что я едва различала выражение его лица.

Он был здесь. Он вернулся. Но почему-то это не принесло мне облегчения.

— Как прошёл твой день? — спросила я.

Странный вопрос. Мы никогда не спрашивали друг друга о таких вещах. Но мне нужно было что-то сказать, чтобы разорвать эту тяжёлую, давящую тишину.

Он не ответил. Я не расслышала — расстояние было слишком большим.

— Я спрашиваю, как прошёл твой день? — повторила я, повысив голос.

— Неплохо, — донёсся до меня его голос — глухой, приглушённый расстоянием. — А твой?

— Тоже неплохо, — крикнула я, чувствуя, как глупо это звучит.

Мы сидели на разных концах огромного стола и перекрикивались, как глухие старики. Я напрягала слух, чтобы услышать его, и кричала в ответ, и каждый мой крик отдавался эхом под высокими сводами зала.

Мне надоела эта игра.

Я встала, схватила свою тарелку, бокал с вином, приборы и пошла к нему. Пошла через весь зал, чувствуя на себе взгляды слуг, которые замерли у стен, наблюдая за этой сценой.

Дамиан смотрел на меня с удивлением. Его брови приподнялись, когда я поставила свою тарелку рядом с его, села на стул — так близко, что могла разглядеть каждую морщинку у его глаз — и сказала:

— Вы все свободны.

Слуги замерли. Переглянулись.

— Я сказала, все свободны на сегодня, — повторила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я хочу побыть с мужем.

Они не заставили себя упрашивать. Бесшумно, как тени, слуги растворились в дверях, и мы остались одни.

Мне показалось, что на лице Дамиана мелькнула улыбка. Всего на долю секунды — уголки губ дрогнули, глаза чуть прищурились, и он снова стал прежним — спокойным, невозмутимым, загадочным. Но я видела. Я запомнила.

— Вот теперь поговорим, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Что происходит с Амалией? Что ты сделал?

— Я ничего не делал, — ответил он, и его голос был спокойным, ровным. — Она просто… отдыхает.

— Отдыхает? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает злость. — Она заперлась в комнате, не ест, не пьёт и говорит странные вещи. Это не отдых, Дамиан. Это что-то другое.

— Вероника, — он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что у меня сжалось сердце. — Не всё в этом мире зависит от меня. Иногда люди просто… нуждаются в одиночестве.

— Она никогда не нуждалась в одиночестве, — возразила я. — Она всегда была рядом. Всегда. А теперь…

— А теперь ты боишься, — закончил он за меня. — Боишься, что она исчезнет. Боишься, что ты останешься одна. Боишься, что я снова отниму у тебя кого-то, кого ты любишь.