Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 8

С. В. Медведев. Жалобы бывших полицейских на неправомерные аресты и взыскания в начале ХХ в

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ) содержит большое число обращений бывших полицейских на имя товарища министра внутренних дел и директора Департамента полиции с прошениями об устройстве на работу и жалобами на неправомочные увольнения. Исследователь А. Б. Храмцов в одной из своих статей описывает критерии, которым должны были соответствовать кандидаты на занятие невысоких полицейских должностей: «На должности полицейских надзирателей подбирались лица по вольному найму. Ведь главным считались политическая благонадежность, трезвый и скромный образ жизни и отсутствие физических недостатков. Поэтому такое требование к кандидатам, как грамотность, оставалось лишь пожеланием. В большинстве списков представлены положительные оценки о службе классных чинов, такие как исполнительный, способный, достаточно развит, трудолюбивый, служебные обязанности исполняет аккуратно»[177]. Революционные события, русско-японская война и прочие общественные катаклизмы начала ХХ в. способствовали увеличению «коэффициента текучести» в полицейских управлениях дореволюционной России. Помимо внешних проблем, полицейские управления сопровождали и внутренние неурядицы. Кандидат исторических наук С. М. Рязанов, работая с архивными документами, выявил некоторые из них: «Во-вторых, проблемой, особенно для нижнего состава полиции, было чрезмерное употребление алкоголя и по причине того, что среди «податных сословий», из которых они происходили, эта форма социальной девиации была значительно распространена, и в связи с тем, что многие нижние чины полиции были в значительной степени люмпенизированы… В-третьих, нельзя умолчать о значении фактора низкого материального обеспечения полицейских, который также заставлял их искать не вполне законные источники дохода… В-четвертых, не стоит забывать о влиянии социально-психологических факторов на поведение полицейских. Речь здесь идет не только о вышеупомянутом «крестьянском менталитете», согласно которому нет ничего зазорного в том, чтобы вместо «привлечения к законной ответственности» подвергнуть виновного «кулачной расправе», но и о том, что, получив по должности административно-властные полномочия, малообразованные подданные неправильно понимали свой новый статус»[178]. Тезис о нехватке кадрового состава полицейских управлений начала ХХ в. подтверждается исследованиями ученых: «Многочисленные представления Министерства внутренних дел в Государственную Думу об усилении полиции различных городов и уездов Российской империи свидетельствуют о том, что численность полиции была недостаточной… Вопрос об увеличении штата Златоустовской полицейской команды дважды вносился Уфимским губернатором на обсуждение местной Городской Думы; было разъяснено, что половина произведенных из средств города расходов на усиление полиции будет возмещена из суммы казны в порядке закона от 5 декабря 1912 года. В обоих случаях Городская Дума от участия в расходах по содержанию проектируемого дополнительного штата полиции отказалась и постановила ходатайствовать о принятии этого расхода на счет казны»[179]; «Несмотря на некомплект нижних чинов полиции, зачастую они использовались не по назначению»[180]; «…осуществляемое правительством финансирование и кадровое обеспечение полицейских учреждений того времени явно не соответствовало тем задачам, которые возлагались на полицию»[181]. В то же время в столичных городах, наоборот, в период революции произошло увеличение штата органов сыска: «Наибольшее увеличение штатной численности полиции в Санкт-Петербурге отмечается в 1905 году, что обусловлено, главным образом, событиями первой русской революции»[182].

Настоящая статья посвящена анализу переписки соискателей на занятие полицейских должностей с представителями властных структур. Отдельное внимание уделяется причинам отказа соискателям, а также выяснению обстоятельств увольнения классных чинов полиции.

6 марта 1914 г. бывший полицейский пристав, коллежский регистратор Еган-бек Мелик Еганов обратился с большим письмом к товарищу министра внутренних дел. Обращение с первых предложений содержит описание успешных служебных действий: «Происхожу я из рода главы Карабагских владетельных меликов. Вступив в 1893 году в службу по полиции, я все время занимал штатные должности. Знание местных условий, населения и туземных языков, дало мне возможность быстро освоиться со службой и с большим успехом бороться с преступлениями, состоя в должности Заведующего Елисаветпольским особым вокзальным участком, я за энергичную деятельность и открытие важных преступлений удостоился благодарности Начальства. Из Елисаветполя я был переведен в Шушинский уезд и здесь задержал известного члена партии Дашнакцутюн Бахшия Баллуджинского со всей его шайкой, впоследствии приговоренных Елисаветпольским Окружным Судом к каторжным работам на 10 лет, но успевших бежать после приговора из Шушенской тюрьмы, где они содержались. В том же 1902 году мной задержаны убийцы урядника 1-го Сунженско-Владикавказского полка Шевченко»[183]. Триумфальная деятельность Еганова вызвала, с одной стороны, зависть коллег и даже ближайших родственников, а с другой, преследование и угрозы членов противоправительственных организаций. Опасаясь за свою жизнь, Еганов переехал в Джебраильский уезд, затем в Баку. Так как преследования не прекращались и в Баку, Еганов был вынужден устроиться в Тифлисское охранное отделение. В Тифлисе он пережил два покушения: со стороны некоего Джапаридзе, а затем группы неизвестных лиц. Документ содержит неправдоподобные подробности покушения: «…из засады я со своим телохранителем был расстрелян залпами. Я был ранен двумя пулями навылет в живот, а телохранитель мой, Хачатуров, несколькими пулями в живот. Из числа стрелявших в меня мной задержано 5 человек, которые и приговорены Тифлисской Судебной Палатой к каторжным работам»[184]. Полицейский участок Эриванского уезда, в котором служил автор письма после очередного переезда, удостоился под его пером уничижительных характеристик: «При нестерпимой летней жаре, при отсутствии сносной питьевой воды и массе чалтычных и хлопковых плантаций, в участке свирепствует малярия… Резиденция Пристава – село Давалу – населено армянами и находится вблизи Персидской границы, через это именно селение проникали в русские пределы персидские и турецкие революционеры, через него ввозилось оружие»[185]. Задержание местного влиятельного жителя Левона Амирханова снова вызвало неудовольствие против Еганова; он попал под подозрение и оказался без работы, «на улице, без куска хлеба». В дальнейшем он некоторое время работал в Эриванском ГЖУ и «скудным заработком своим поддерживал существование семьи»[186]. В конце письма Еганов уверял, что его имя нанесено золотыми буквами на мраморную доску Тифлисского ГЖУ и просил предоставить ему должность в одной из внутренних губерний страны.

Интересно, что ответ на запрос Департамента полиции от тифлисского губернатора Ерминигельда Николаевича Панова пришел только 11 февраля 1915 г.: «Имею честь сообщить Департаменту, что названный Мелик Еганов в подведомственных мне учреждениях не состоял и сведений о его служебных и нравственных качествах не имеется»[187]. Телеграмму с похожим содержанием отправил в Департамент полиции и бакинский губернатор Владимир Владимирович Алышевский. Более интересную информацию о Еганове отправил в канцелярию наместника Его Императорского Величества на Кавказе начальник Тифлисского ГЖУ полковник И. И. Пастрюлин 23 июня 1914 г.: «С 10 сентября 1906 года по 1 марта 1907 года он служил в Тифлисском охранном отделении, по вольному найму, на вакансии филера, но исполнял обязанности полицейского надзирателя. 20 декабря 1906 года на жизнь Мелик-Еганова было совершенно покушение, причем он остался невредим, в виду того, что револьвер злоумышленника, стрелявшего в Мелик-Еганова, 4 раза давал осечки и выстрела не последовало»[188]. Далее, ссылаясь на свидетельские показания батумского мещанина Гавриила Назарова Кашишьянца, Пастрюлин утверждал о том, что Еганов был членом противоправительственной группы младодашнакцаканов, получая деньги как от них, так и от стародашнакцаканов. Пастрюлин не рекомендовал брать Еганова в полицию: «При наличии указаний, имеющихся в переписке, на двойственную роль Мелик-Еганова, полагал бы ходатайство его отклонить»[189]. Тем не менее товарищ министра внутренних дел В. Ф. Джунковский организовал рассылку по целому ряду губерний с просьбой взять на полицейскую службу Еганова. Первый отказ прислал новгородский губернатор Михаил Владимирович Иславин «в виду неимения в настоящее время вакансий на какие-либо должности по полиции»[190]. Пензенский губернатор Александр Александрович Евреинов отказал, аргументируя следующим образом: «…так как я не считаю себя вправе обойти тех из старослужащих по полиции, которые по своим заслугам имеют нравственное право рассчитывать на повышение по службе при первой открывшейся вакансии»[191]. В целом в течение апреля 1915 г. отказы пришли из Петроградской, Вятской, Ставропольской, Псковской, Ярославской, Витебской, Подольской, Волынской, Таврической, Херсонской, Бессарабской, Гродненской, Оренбургской, Калужской, Могилевской, Тульской губерний[192]. Единственной вакансией, доступной для Еганова, стала должность помощника пристава города Симбирска, однако по каким-то причинам это назначение не состоялось. В октябре 1915 г. Еганов уехал в Персию.

Похожая история произошла в 1908 г. с полицейским надзирателем Одесского охранного отделения Михаилом Васильевич Демкиным, который оспаривал несправедливый арест и требовал восстановления на службе. В конце 1908 г. он отправил второе обращение на имя директора Департамента полиции М. И. Трусевича с жалобами на свой арест, как «безвинно трижды наказанного». Демкин перечислил следующие взыскания: «1) Увольнение от службы без прошения, на которую я был зачислен согласно Циркуляра Департамента полиции от 25 января 1907 года с причислением к Московской Столичной полиции; 2) Лишение свободы от 8 мая 1908 года с заключением под стражу на военную гауптвахту на 85 дней; 3) Высылка в Олонецкую губернию под гласный надзор полиции на два года. Все эти наказания, я клянусь вам, что дорогого для меня есть на свете, мной не заслужены и положительно я никакой служебной тайны не выдал и выдавать, по гроб мой, не намерен»[193]. Аргументация в поддержку собственной невиновности была своеобразной: «…если бы я выдал какому-либо преступнику из политических служебную тайну, то без всякого сомнения знала бы вся печать, а жиды в особенности (вот пример – дело Лопухина)»[194].

Помимо полной реабилитации, Демкин требовал возместить материальный ущерб: «В бытность мою на военной гауптвахте… я не получил ни единой копейки на довольствие и поэтому вынужден был отнимать у детей моих последний кусок хлеба – издержал 57 рублей на довольствие себя, о чем подавал рапорт через коменданта города Одессы, начальника Одесского охранного отделения, а равно о выдаче мне недополученного содержания с 31 мая по 27 июля 1908 года 55 рублей, то есть по день постановления Господина Министра Внутренних Дел, а всего 112 рублей»[195]. В справке, которая была приложена к жалобе Демкина, скрупулезно описывалась его деятельность на посту полицейского надзирателя: «При аресте лиц, собравшихся на общегородской конференции социал-демократов в доме № 7 по Картамышевской улице Демкин никакой роли руководительского характера не имел, а находился лишь в общем наряде от Отделения… Что же касается указания Демкина на выяснение лиц и сопровождение их на станцию Рось, выехавших для убийства пристава Балицкого, то он действительно принимал участие в наблюдении, но для сопровождения выехавших анархистов командирован не был… Паспортное бюро обнаружено не надзирателем Демкиным, а через агентуру, причем выяснение и проверка подлежащих аресту лиц поручались Демкину наравне с другими надзирателями Отделения. Указание Демкина на неправильное расходование агентурных денег и посылку сотрудника «Курского» с филерским отрядом в Екатеринославскую губернию за покупкой взрывчатых веществ, явно заключает в себе шантажный и злонамеренный вымысел»[196]. В 1910 г. Демкин добился выплаты кормовых денег в размере 57 рублей, о восстановлении его в должности материалы не найдены.

9 мая 1907 г. атаман Войска Донского направил в Департамент полиции письмо: «Уведомляю Департамент полиции, что полицейский надзиратель Рыковских копей (так в документе – С.М.) коллежский секретарь Дударев, уволенный мной 20 апреля сего года от занимаемой им должности по прошению, отличался нераспорядительностью и бездеятельностью по службе, последствием чего была демонстрация рабочих при проводах с Берестово-Богодуховских рудников члена Государственной Думы Нестерова»[197]. В ответ на увольнение 400 рабочих отправили письмо на имя Председателя Совета Министров с просьбой восстановить Дударева в должности как «тактичного и умелого полицейского надзирателя»[198]. К сожалению, в архивных делах не удалось обнаружить реакцию властей на этот любопытный документ.

За некоторых бывших сотрудников полиции ходатайствовал министр юстиции. Так, в 1901 г. рассматривалось дело отставного полицейского надзирателя 2-го участка города Каинска, коллежского секретаря Сергея Сергеева Сухоручкина, уволенного за превышение власти и оскорбление частных лиц. Сухоручкин жил на станции Удельной, по Выборгскому шоссе, не имея права на получение пенсии. 3 декабря 1901 г. министр юстиции С. С. Манухин адресовал в Министерство внутренних дел прошение: «Сухоручкин, за невыслугой им ни одного из общеустановленных пенсионных сроков, не может за службу свою воспользоваться пенсией, вследствие чего направление ему Монаршей милости о несчитании судимости препятствием к получению пенсию, не имеет для него никакого значения. Признавая возможным, в виду преклонного возраста просителя (59 лет) и болезненного его состояния, войти… (два слова неразборчиво – С.М.) с докладом о несчитании, в путях Монаршего милосердия, судимости его препятствием к назначению ему единовременного пособия, имею честь покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство почтить меня Вашим, Милостивый Государь, заключением по существу означенного моего предположения»[199].

Анализ переписки отставных полицейских с представителями официальных учреждений позволяет сделать несколько выводов. Уволенные полицейские не стеснялись обращаться напрямую к министру внутренних дел и директору Департамента полиции. Переписка по инициированным ими вопросам могла продолжаться годами. Товарищ министра внутренних дел В. Ф. Джунковский по причинам, известным одному ему, разослал обращение на имя минимум 18 губернаторов с просьбой принять на работу отставного полицейского надзирателя, который предоставил о себе недостоверные сведения и которого коллеги подозревали в работе на противоправительственные организации. Интересно, что все губернаторы, кроме одного, в условиях нехватки личного состава в полицейских управлениях ответили Джунковскому отказом.

В целом документы полицейских учреждений демонстрируют отсутствие внятного инструментария приема на работу в охранные структуры Российской империи. Губернаторы, руководители губернских жандармских управлений и охранных отделений отправляли в центр противоречивые сведения о кандидатах на те или иные должности. Несмотря на то, что с 1905 г. охранные отделения применяли дактилоскопию[200], а еще ранее начальник Московского охранного отделения С. В. Зубатов «первый поставил розыск в Империи по образцу западноевропейскому, введя систематическую регистрацию, фотографирование, конспирирование внутренней агентуры»[201], провинциальные полицейские управления работали консервативно, без широкого привлечения новаторских методов. В этих обстоятельствах риск устройства на полицейскую службу революционеров под прикрытием возрастал в разы.

На переломе эпох