- -
- 100%
- +
День третий. Когда ничего не делаешь, совокупность всех дней суммируется в один длинный отрезок времени. Нынешний день отличается лишь одним из природных явлений. Когда я проснулся, он уже лил напропалую. Наша планета, как и мы, любит принимать душ… За эти дни нас ни разу не побеспокоили, ни врачи, ни уборщица, ни один из пациентов… Голода и жажды не было. Многие доктора прописывают своим пациентам подобные диеты, но стоит тебе сказать: «Не ешь три дня», – ты убедишься, насколько высоко забралась на трон твоя плоть… Дождь стучал в мое окно, и я открыл ему, получив в награду глоток чистейшего, свежего воздуха. Пахнет небом… Капли на окне размывают образы соседних домов… Окружающие меня вещи и события – это память, и только ей все ценится… Самые приятные образы приходят из глубин подсознания… Сколько всего вокруг, и все это чьи-то материализованные мысли. Ученые изучают человеческий мозг мозгом, и не могут его понять… Дождь все идет, а на улице уже вечер. Я снова не заметил, как он настал… Сегодня капающая вода из крана проявила снисхождение моему терпению. Кап-кап… А нет, все еще капает, стоило только вспомнить о ней…
– Чтобы что-то изменить, нужно, чтоб тебя это достало.
Я медленно повернул голову и посмотрел на соседа, я уже и забыл, что тут кто-то есть.
– Ты согласен со мной? – он тоже повернул голову и пристально посмотрел мне в глаза.
– Ну… я… да… наверно, – не думал, что за три дня молчания можно разучиться говорить. Мой голос так чужд для меня.
Окружающие меня события кажутся мне нереальными. Остались считанные дни до подписи главного врача внизу моего бланка с выпиской, а он внушает мне абсурдную идею.
– Дождь – предвестник начала, он что-то вроде выстрела на старте для нас.
Своим молчанием я даю понять, что не понимаю, о чем идет речь.
– По-твоему, все происходит случайно? А если в следующий раз дождь пойдет только через полгода?
Нет, нет, я не буду его слушать, это очередной фанатик своей собственной реальности, только с хорошим талантом убеждать.
– Причем тут я? – говорю ему. – Это твое дело, я не хочу в него ввязываться.
– Сегодня суббота, на улице дождь, и ты больше не хочешь тут находиться.
Пассивный образ жизни дает о себе знать в такие моменты. Мои жилы натянуты подобно стальному тросу, мышцы наполняются солью, а сердце карданом стучит с внутренней стороны грудной клетки. Я вымок до нитки. Кровь требует нереальный объем кислорода, она бежит по моим венам, напором вымывая мышечную соль. Повышается температура тела. Потовые железы брызжут охлаждающей жидкостью. Все сковывает свинцом, но я продолжаю бежать. Мой страх, резко переходящий в панику, вызывает неудержимый смех, из-за чего дыхание сбивается еще больше.
Я – предатель собственных надежд.
Я – исполнитель чужой воли.
Я – непослушный приемный сын самонадеянности.
Первая цель – спуск на второй этаж.
У моего гида все под контролем. Он уже проделывал наш предстоящий путь более года назад. Чтоб пройти тихо, нужно стать тишиной, передвигаться, как тишина, думать, как тишина. Если задержишь дыхание, долго не продержишься, последствие – глубокая одышка – ты проиграл! Дыхание ровное, медленное, спокойное. Руки скрещены на груди, обувь снята, носки оставлены. Пол моют ночью, хлюпанье и прилипание голых стоп ног в таком случае неизбежно. Не оглядывайся в надежде кого-то увидеть.
Дверь на лестничную площадку преодолена.
Если открывать ее медленно, она обязательно заскрипит, эхо бетонных стен разнесет раздражающий вопль несмазанных шарниров по всем этажам – ты проиграл! Открываешь резким толчком, приподняв ее за ручку вверх. На втором этаже, куда мы направляемся, есть отверстие в стене для сбрасывания грязного белья, примерно метр на метр. Прыгнул вниз, назад пути уже не будет. Залазишь ногами вперед, иначе сломаешь шею, внизу квадратной трубы стоит бадья с бельем, неизвестно, пустая она или полная. Высота в два этажа, во время спуска придерживаешься об стены, для скольжения пригодились неснятые носки. Кто спускается последним, должен дождаться, пока первый вылезет из бадьи. Нам повезло, она наполовину полная.
Спуск со второго этажа преодолен.
Здесь внизу подвальное помещение с большими воротами для въезда машин, забирающих белье на стирку. Обычных дверей на выход нет. Если ждешь, пока отроют ворота, – ты проиграл! Нужно аккуратно переставить ящики с порошками, моющими средствами и отбеливателями, тем самым освободив канализационный люк.
Основной этап выхода из клиники преодолен.
Спустившись в канализационный коридор, он открыл какой-то ящик и достал оттуда два фонарика и две пары ботинок, подходивших нам по размеру.
Я бежал, и моя обувь наполнялась водой, пробиваясь сквозь дыры, образованные при пересечении сил времени и силы качества. Мерцающий по сторонам свет фонариков, хлюпанье водосточных вод, глубокое дыханье, жуткая вонь плесени, сырых бетонных стен и мокрых крыс.
Прямо… Налево… Налево… Прямо…
Я еле успевал за ним, разбивая сопротивление грязной воды достающей до моих колен. Оставь меня одного, и я часами буду блуждать по лабиринтам системы, обеспечивающей чистоту человеческого тела, одежды и утоления жажды. В нашей клинике содержат опасных для общества сумасшедших. Кто-то сбежал, об этом во всеуслышание кричит сирена. Легче поймать беглецов по горячим следам, а потом разбираться, маньяки мы или нет. Кто-то или что-то выдало нас, над головой слышен рев двигателей, крики охранников и лай собак. Здесь нам пригодился дождь. Во время осадков результативность собаки снижается, она хуже выполняет команды, дольше ищет след и работает менее активно.
Направо… Прямо… Налево… Налево…
Брызги воды достают до потолка, крысы в страхе топают по протекающим трубам, спертый воздух стимулирует быстрей добраться до выхода. Я вдруг вспомнил, как сидел на подоконнике и рисовал на запотевшем окне. Я вспомнил, как смотрел на людей, гуляющих в парке, на их вдохи воздуха свободы. Я вспомнил, как мечтал быть на их месте. Усталый, мокрый, пропитанный вонью канализации, бегущий от своих мечтаний в руки неизвестности – мой путь к свободе.
Мы бежали, и я заметил, что мое движение стало медленным, эфирным, как будто воздух был настолько сжат, что не хотел пропускать нас дальше. Метров пять пути мы словно бежали на месте, потом нас выкинуло резким толчком и движения стали еще быстрей.
Налево… Прямо… Направо… Налево… Вот он!
Канализационный люк весит около 50 килограмм. Нам приходится вдвоем стоять на лестнице и сдвигать этот тяжеленный блин.
– Что это было? Почему так тяжело было бежать? – спрашиваю я.
– Граница, где заканчивается территория подсознания, давай толкай! Аккуратней пальцы!
От напряжения неосознанно открывается рот, в него попадают капли дождя, вместе с порцией свежего воздуха. После открытия выкидываем фонарики, резко выскакиваем и бежим, не останавливаясь.
Мои жилы натянуты, подобно стальному тросу, мышцы скованы свинцом, но я бегу. Мой страх, резко переходящий в панику, вызывает неудержимый смех, из-за чего дыхание сбивается еще больше.
Я – предатель собственных надежд.
Там в палате он сказал мне, что нет ничего лучше, чем уйти самому, а не ждать, пока тебе скажут уйти.
Я – исполнитель чужой воли.
Год назад он уже убегал с клиники, пролежав там несколько лет. После череды неудачных попыток, он все же нашел самый безопасный путь, по которому мы и следовали сейчас. Год назад он сбежал за неделю до своей выписки.
Я – непослушный приемный сын самонадеянности.
Будучи под ливнем, мне хотелось принять душ. Дождь был крещением для меня. Я привык к стенам, открытая территория пугала своей безграничностью.
Я – плюшевая игрушка, выброшенная с теплого дома на улицу, лежу в грязной луже, пахну мокрым синтепоном.
Мы отдалялись все дальше и дальше от высоких стен "Подсознания". Машин не было, прохожих тоже, город объяла глубокая ночь. Фонари тихонько гасли, звезды становились ярче, дождь понемногу успокаивался. Моего нового приятеля зовут Сомерсет, мы только сейчас с ним познакомились, как оказалось, не такой уж он и безумец, каким я его себе воображал. Он привел меня в маленький домик на окраине города.
– Это твой дом? – спросил я.
Сомерсет засмеялся.
– Нет, это перевалочный пункт, заходи!
Весь дом пропах гниющей древесиной и воском. Окна были разбиты и заклеены целлофаном, на полу валялись осколки стекла. Дверь, разбухшая от влаги, не закрывалась наглухо, потребовалось немало усилий, чтоб прикрыть ее хоть чуть-чуть. Крыша протекала, как будто ее обстреляли сотни дробовиков в надежде создать дуршлаг. Полы скрипели, независимо от того, ходили по ним медленно или быстро, на каждом квадратном метре были лужи, спасибо дырявому потолку. Электричество отсутствовало, зато свечей – хоть завались. Осыпавшийся камин, маленький круглый стол, на котором стоял подсвечник и две сломанные табуретки.
– Холодновато тут, разведи огонь в камине, – говорит Сомерсет, поджигая свечу сырыми спичками.
Поленья трещат в камине, огоньки свечей танцуют от шального сквозняка, капли с дырявого потолка разбиваются об лужи на полу.
– Ну, и что дальше, – спрашиваю я, садясь за стол.
– Дальше? Дальше свободная жизнь, наслаждайся! – с гордостью в глазах говорит он.
– Наслаждайся? Меня ждала уютная комната в общежитии и жизнь, полная реализованных мечтаний, я мог стать обычным человеком, а что сейчас? Беглец, скрывающийся в этом развалившемся сарае! – табуретка подо мной шатается, как будто ее слепили из желе.
– Отличный дом, – он осмотрел помещение, взглянув направо, а затем налево. – И кто это тебе сказал, что тебя выписали бы? – непредсказуемый вопрос.
– Врачи сказали, я вполне здоров для этого! – необдуманный ответ.
– Врачи! Мне тоже много чего обещали, не будь меня, ты сгнил бы там, как и многие. Они обнадеживают, и ты не создаешь им хлопот, тихонечко сидя в своей палате, мечтая о том, что будет после выписки, а потом – раз! – и находят у тебя что-нибудь неестественное для обычного человека. Запомни, ты психопат в глазах врачей, отпустив тебя, они рискуют своим креслом. Твои поступки в обществе ярко отразятся на их карьере, поэтому спокойней, когда ты под боком.
– Я не псих! У меня просто нет памяти, я не представляю угрозы для города.
Самооправдание – стыдиться его или возлагать надежды?
– Ты ведь не знаешь, если не помнишь? Как ты можешь утверждать, что не опасен?
Если резко перевести тему на другую, схожую по смыслу, собеседник не успеет осознать, что был прав.
– Постой! А как ты попал в клинику? За какие такие проступки? – недоверчивый взгляд, язвительный тон голоса, и он точно в тупике.
– Расслабься, тут никакой каверзы. Меня направили в клинику, решив, что только сумасшедший может отказаться от денег, успеха, карьеры и всех благ, к которым стремится почти каждый человек.
– О чем ты? – моя табуретка плавает из-за расшатавшихся креплений конструкций, я плыву вместе с ней, пытаясь покрепче вцепиться в стол, из-за чего он начинает шататься и подсвечник, стоявший на нем, чуть ли не падает.
– У меня был большой двухэтажный дом с видом прямо на море, деньги пачками валились с моих карманов, несколько дорогих автомобилей, хорошие связи со всеми высокопоставленными людьми, красивые девушки, развлечения, я мог позволить себе что угодно, быть кем угодно, и все это благодаря моему лицу.
– Лицу? – спрашиваю я, опуская брови вниз. Своей пятой точкой я вычислил максимально устойчивый наклон табуретки: при взаимодействии давления массы своего тела с вычислением ее опорного веса, приходящегося на стол.
– Да, лица. Мое лицо было орудием моих успехов, а также моей кармой. Сначала я завоевал расположение богатеньких одиноких женщин, они клевали на мою физиономию, как голодные рыбешки на наживку. За ночь я мог побывать в шести различных домах, и они щедро награждали меня кругленькой суммой. Затем со своими спутницами я начал появляться в обществе немало известных личностей. Я был чем-то вроде украшения для этих статных дам, они подбирали мне дорогие костюмы под цвет своих туфель, сумочек и платьев. Мое лицо появлялось всюду, и им заинтересовались торговые компании. Настала жизнь в режиме фотовспышек. Я висел на всех рекламных щитах: зубные пасты, шампуни, электробритвы и станки, гели для душа, дезодоранты, пены для бритья и т. д. Мой уверенный взгляд и чарующую улыбку видели все жители города. Я был нарисован на автобусах с удивленным взглядом читающим туристический прайс «Турфирма «Бла-Бла – Вит»! Путевки на 50% дешевле». И на огромных плакатах, на зданиях, со взглядом, вызывающим дрожь по коже у женской половины общества «Антиперспирант «Бла-Бла – Слим» – выбор настоящих мужчин!» И на вывесках специализированных магазинов, поглаживающий свою щеку «Гель после бритья «Бла-Бла – Люс»! Уверенность в каждом дне!» Это стало началом жизни на обложках известных журналов. Из меня сделали манекена. Рубашка от Синепула, брюки от Галтивани, трусы от Вертипола и носки от Баллолинси. За день я переодевался десятки раз, и за это получал деньги. К тому времени я уже имел счет с шестью нулями и думал, это предел, пока фотовспышки не сменились объективами видеокамер. Приглашения на телепередачи, в киносериалы, ведущим программ, затем съемки фильмов… Понимаешь?
– И что? Как ты в клинику-то попал? – я по-прежнему стараюсь не двигаться, в надежде сохранить равновесие.
– Я изрезал свое лицо ножом.
–Что? Зачем? Чем изрезал? – глаза, полные недоумения.
– Ножом. Мое лицо стало проклятием для меня! Все обожали его. Оно висело на клиниках пластической хирургии, и люди толпами стояли в очередях, чтоб сделать себе такое же, они безо всяких сомнений скупали всю продукцию, которую сопровождало это лицо, потому что думали, что я пользуюсь этой дрянью. Я не мог свободно ходить по улицам. Я спал по два часа в сутки, потому что заключил множество контрактов и времени на сон не оставалось. Мне капали капли от покраснения глаз и заставляли нюхать нашатырный спирт для бодрости. Я сидел на строгих диетах и часами проводил время в тренажерных залах, чтоб выглядеть так, как нужно было компаниям. В конце концов, я не выдержал. Я возненавидел свое лицо. Меня тошнило, как только я видел его на рекламных щитах, по телевизору, среди тех, кто сделал пластическую операцию и стал похож не понятно на что, но с моим носом, подбородком и скулами. От этого лица невозможно было убежать. Оно было повсюду. Тогда я снял номер в гостинице у парня с подбородком, как у меня, и заказал индейку, уточнив, что сам хочу ее разделать и нож должен быть поострей. Нож был отличный. Я встал перед зеркалом в ванной и стал резать им свое лицо. Я дырявил свои щеки, аккуратненько отрезал кусочки бровей, бросая их на пол, резкими движениями полосовал лицо слева направо и сверху вниз. Кровь брызгала на стены и зеркало, а я смеялся, смеялся, как подонок. В тот момент я не себя лишал лица, нет, я лишал лица тысячи людей, которые зависели от него. Которые получали с его помощью деньги, которые восхищались им, которые думали о нем, которым оно снилось по ночам. Я дал людям свободу, явив свое истинное лицо, окровавленное с глубокими порезами, через которые виднелись кости черепа и смеющееся, смеющееся над ними.
Он смотрел мне прямо в глаза жутким взглядом, наполненным безумия. Казалось, он вот-вот вытащит из-под стола огромный блестящий нож и полоснет мне им по горлу. Мои поджилки затряслись, стул снова поплыл и сложился, как карточный домик. Я рухнул на пол вслед за ним, нырнув левой частью головы прямо в лужу. Сомерсет медленно подошел ко мне.
– Вставай, друг! – добрым голосом обратился он, протянув мне руку. Мое воображение работает против меня.
– И что? И что было дальше? – главное – не подавать виду, что испугался. – Бестолковая табуретка! – на моем лице искусственная улыбка.
– А дальше я потерял сознание, – говорит он, садясь у камина и потирая ладони друг о друга. – Очнулся уже в больнице. Пластические хирурги часами напролет пытались вернуть мне прежний облик, но все безрезультатно. А позже психологи, услышав мою историю в ярких красках, отправили меня в «Подсознание».
– А что с компаниями? Договорами? – я сел рядим с ним, поняв, что он не намерен меня убивать.
– А компании… Эти ублюдки приходили ко мне со злыми лицами один за другим и совали на подпись документы о расторжении контрактов. Естественно, я ничего не читал, привыкший к честности своего начальства. На самом деле, я подписывал добровольную передачу своего имущества на их имена. Так они отомстили мне за умышленную порчу главного лица десятков фирм.
– Они у тебя все забрали?
– Я сам отдал, по невнимательности, подписи поставлены задним числом, до того, как меня признали недееспособным. Но это уже неважно, – он резко встал и пошел в дальний угол. – Нам рано вставать завтра, лично я хочу успеть поспать, пока не настало утро, – сказал он и лег на мокрый пол.
– А куда нам вставать? – я машинально пошел вслед за ним.
– Все завтра. Можешь спать под столом, там посуше, – усталым, вялым голосом пробормотал человек, изувечивший свое лицо на пике славы, и тут же засопел.
– Завтра, так завтра, – тихонько сказал я скорее всего самому себе, чем уже спящему приятелю.
Я задул свечи и пополз под стол. Моя одежда вымокла еще при дожде, поэтому был ли толк ложиться там, где суше. Хотелось ли мне сейчас оказаться в своей мягкой теплой чистой кроватке в клинике? Да, хотелось. Там я в точности знал, как пройдет завтрашний день, и даже тот, что будет через месяц, а сейчас не знаю ничего, может быть, это и есть свобода? Незнание, что тебя ждет. Я вспоминал клинику и побег, думал обо всем, что сказал мне Сомерсет, и о том, откуда в канализации взялась обувь и фонарики. Я смотрел на камин, и мои веки постепенно закрывались, тело ослабевало, а мысли плавно переходили в сон все глубже и глубже, глубже и глубже, пока сознание не покинуло меня. Я уснул.
Глава пятая
– Это он?
– Да.
Я сплю. Чей-то разговор внедряется в мой сон и рождает глупые образы.
– Ты уверен? Какой-то он…
– Уверен.
Ночка выдалась нетеплая, одежда на мне была мокрая, поэтому холод не проявил ко мне снисхождение, а в полной мере проник в меня своими бездушными, холодными руками, достав до костей. Тело сжалось в маленький клубок, периодически дрожит, тем самым чуть-чуть согреваясь.
– Эй, друг, вставай!
Эти слова вытянули меня из мира снов, отрыв глаза, я несколько секунд не осознаю, где я и кто я, продолжая одной ногой оставаться в реальности спящего разума. У выхода стояли Сомерсет и еще какой-то парень, который с радостью в глазах смотрел на меня как на старого знакомого.
– Знакомься, это Марк! – говорит Сомерсет, хлопая его по плечу. – Он наши уши, глаза и язык, проще говоря, наша с тобой связь с внешним миром.
Этот наш связист был очень опрятно одет и причесан. Пришел бы он в мой дом, я б подумал первым делом, что это представитель какой-нибудь фирмы пылесосов, который рекламирует так, что ты готов отдать все деньги, лишь бы обладать этим «чудо-пылесосом».
– Здравствуйте! – Марк протягивает мне свою руку.
Я по-прежнему лежу под столом калачиком и думаю о пылесосах. Пришлось выползать.
– Здравствуйте, Марк! – я отлежал свою руку, поэтому с трудом выполняю ею процесс рукопожатия.
– Ну вот, теперь все знакомы, можно ехать! – воскликнул Сомерсет, хлопнув в ладоши, будто совершил выгодную сделку.
– Куда ехать? – вяло спрашиваю я, резко сжимая и разжимая кулак, выполняющий функцию гидронасоса, качающего мою кровь в бездыханную руку.
– В ваш новый дом! – улыбка Марка вызывает доверие. Его взгляд, тон голоса, жесты кричат во всеуслышание о его деятельности высококвалифицированного реализатора.
Раньше я никогда не видел город изнутри на пике его пробуждения. Люди с сонными глазами торопливо перебирают ногами, посматривают на часы, пьют кофе по пути в пластмассовых стаканчиках. Водители нервно тарабанят пальцами по рулю в ожидании зеленого сигнала светофора. Вдаль спешат переполненные автобусы с «раздавленными» по заднему стеклу лицами ответственных работников. В городе играла музыка жизни из рева двигателей, шагов людей, голосов из телефонных трубок, закрывающихся дверей автобусов и клацаний дверных замков.
Я сижу на заднем сидении и верчу головой, осматривая окрестности, за рулем Марк напевает себе что-то под нос, справа от него сидит Сомерсет, высунув руку в открытую форточку. Если б наша дорога вела в мое законное общежитие, а не в какой-то новый дом, я был бы намного счастливее, а пока туман в моей голове, зарожденный отсутствием информации, не давал покоя.
– Послушайте! – начал я. – Может быть, мне кто-нибудь объяснит, что происходит?
Марк и Сомерсет медленно повернулись друг к другу.
– Он что, ничего не знает? – удивление в голосе Марка было адресовано Сомерсету.
– Нет, – отвечает тот.
– Отлично! Просто восхитительно! А если он вообще не согласится? – возмущение в голосе Марка повествует о важности дела.
– Согласится, у него нет другого выбора, – спокойствие в голосе Сомерсета повествует о том, что все под контролем.
– На что согласится? – влезаю я.
– С чего ты так уверен? – продолжает Марк, не замечая меня.
– Ему память отшибло, – отвечает Сомерсет, закрывая окно.
– А, ну тогда ясно, иначе он бы давно себе вены вскрыл! – смеясь, произнес водитель.
– Что? Что все это значит? – я хватаю Сомерсета за плечо и поворачиваю к себе, не дав ему дозакрыть форточку. – Почему я должен вены вскрывать?
– Успокойся, – наконец-то отвечает он мне, и я отпускаю его. – Марк шутит, он шутник у нас, правда, Марк?
– Да… я люблю пошутить, – с искусственной улыбкой оповестил Марк.
Пауза в молчанье.
– Куда мы едем?! Отвечайте, если не хотите, чтоб я выпрыгнул из машины! – в моем тоне слышны отголоски фальшивого ультиматума.
– Мы едем в дом, в котором будем жить, – изъяснился Сомерсет.
– Жить и работать, – дополняет Марк.
– Ты будешь рисовать, – продолжает Сомерсет.
– А я продавать твои работы и снабжать тебя всем необходимым, – добавляет Марк.
– Да, Марк будет приносить тебе заказы, – принимает эстафету Сомерсет.
– Твоя обязанность – выполнять все в срок, клиенты не любят задержек, – подчеркивает Марк.
– Спасибо, Марк, – сказал Сомерсет и повернулся ко мне. – У тебя есть способности, и нужно отдавать их людям, так ты гораздо быстрей накопишь на свою мечту.
– Откуда вы все знаете? – в недоумении спрашиваю я.
– Марк скупал твои шедевры, которые ты делал в клинике, врачи отдавали их за гроши, но Марк знает свое дело и перепродавал их втридорога, за свой талант он получил даже прозвище Внушитель! Кстати, Марк?
– Ах, да! – Внушитель взбодрился и полез во внутренний карман своего пиджака. – Держи! – торжественно произнес он, протянув мне белый конверт, на котором было написано «Художник».
– Что это? – поинтересовался я, разглядывая конверт.
– Твои картины, – отвечает Сомерсет.
Я открыл конверт. В нем лежала толстая пачка денег.
– Все, до копеечки! – говорит довольный Марк. – Не считая того, что я уже купил на них краску и бумагу тебе на первое время.
– Холсты, – поправил его Сомерсет.
– Спасибо, – неуверено благодарю я.
Может быть, именно поэтому Человек в маске пришел за мной в клинику? Он заранее положил ботинки и фонарики в канализацию, потом что-нибудь натворил, и его положили в больницу. Точно! Он преднамеренно туда попал, а я нужен, чтоб заработать деньги для него!
– Послушай, Сомерсет, – я решил поставить вопрос ребром. – А ты часто жалеешь, что променял деньги и славу на мелочь, которую тебе бросают ради приличия, когда ты играешь на скрипке?
– Еще ни разу не жалел, – не раздумывая, отвечает он и тут же ставит меня в тупик.
– Как это ни разу?
– Я расскажу тебе одну историю, – говорит он. – Как-то, прогуливаясь по парку, я увидел старика. Он был весь в крови, одежда на нем была порвана, и утомленный горестью старик лил горькие слезы. Раньше я видел его десятки раз, он рисовал высокопрофессиональные портреты за, как говорится, сколько не жалко. Его избили для забавы, но плакал живописец, потому что сломали его единственную кисточку, которую он оценивал дороже собственной жизни. Прохожие шли мимо, один за другим, обходя стороной окровавленного рыдающего старика, пока одна черноволосая девушка не подошла к нему и не спросила, что случилось. Он рассказал ей про кисточку, дрожащими руками пытаясь склеить ее найденной на земле жвачкой. Тогда девушка тут же убежала, сказав ему, чтоб никуда не уходил, а вернувшись, подарила ему набор новых, качественных кисточек. Увидев лицо этого художника, я понял, что никогда раньше не видел истинно подлинных проявлений чувств радости до этого момента. Так вот, мой друг, я, как тот старик: лучше останусь в одиночестве и бедности, чем потеряю свою индивидуальность!