- -
- 100%
- +
Если его история правдива, то это рушит всю мою теорию о цели похищения меня с клиники.
– Приехали, – говорит утомленный дорогой Марк и ставит точку в нашей беседе с Сомерсетом.
– Это наш дом? – спросил я, выходя с машины.
Перед нами было трехэтажное здание.
– Это маскировка вашего дома, – отвечает Марк.
С виду здание походило на театр или музей. Мы подошли к большим тяжеловесным дверям, Марк достал длинный ключ и отворил им замок. Мы вошли внутрь. Да, я не ошибся, это старый театр, находящийся на ремонте.
– Тут тебе и сцена! – говорит Внушитель.
Сцена была полностью разобрана, доски лежали в одной большой куче.
– …И три этажа зрительских мест! – продолжает Марк.
Потолок весь выцвел, но, видимо, рабочие уже трудятся и половину побелили. Некоторые сидения вынесли, остальные просто накрыли целлофаном. Огромные колонны потрескались и облупились местами. В воздухе парил запах вязкой краски, свежей древесины и покрасочных лаков.
– В общем, все прелести театра! Но нам дальше! – эхо Марка носилось, как неупокоенный дух по всему залу.
Мы прошли весь зал, потом сцену, за сценой был длинный коридор, в конце которого маленькая комнатка. Зайдя в нее, Марк открыл дверь, находящююся в центре пола.
– Спускайтесь вниз! – сказал он.
Под полом был двухкомнатный подвал с низким потолком. Зарешеченные окна располагались на самом верху, увидеть в них можно было только ноги прохожих. Под окнами стояли две кровати, слева от них – шкаф, стол, плита и холодильник.
– Тут что-то вроде спальни и кухни одновременно, – демонстрирует мне Марк. – Идем дальше! А вот тут – твоя творческая лаборатория! Холсты, – он аккуратно хлопнул по пачке холстов, – кисточки, краски, уголь, масло, вода, – перечислял он инвентарь, перекладывая его с места на место, – тряпки, подставка, в общем, все необходимое! Ну как? Нравится? Кстати, там наверху есть душ!
Когда я услышал, что мы едем в дом, я представлял себе именно дом. Конечно, это лучше, во много раз лучше того сарая, где мы ночевали, но все же это запыленный подвал театра, а не дом.
– Да… – говорю я, прижав нижнюю губу к подбородку, и качаю головой, делая вид, что квартирка достойная. – А это все принадлежит тебе, Марк?
– Нет, я уговорил главных сделать тут ремонт, в ярких красках описав, каким я вижу обновленный театр. Выгодное предложение с минимальной платой, и я – контролирующий процесса работы плотников и маляров. Сегодня воскресенье, никого нет, но в будни тут шумно, рабочие в курсе, что вы здесь. Через некоторое время я устрою вас охранниками этого театра, а пока лишний раз не высовывайся.
– Вообще не высовывайся, – уточняет Сомерсет.
– Ах да! – продолжает Марк. – Вот тебе работа на сегодня, – он засунул руку в тот же внутренний карман и достал фото, – нарисуешь ее на берегу моря, дамочка любит отпуска в жарких местах, но ограничена во времени, – он дает фото мне. – В общем, поставишь ее на желтый песок под палящее солнце, сзади море, чайки, яхта, все как полагается.
Я смотрю на фото, на нем женщина в шубе.
– Ее что, в шубе на пляж поселить?
– Нет, шубу снимешь, наденешь купальник синего цвета. И внимательней с талией, уберешь ей лишних сантиметров 20, она будет только за! У тебя есть неделя, работай, а у нас с Сомом есть еще нерешенные дела.
– Вы что, уходите? – спрашиваю я, кидая фото на стол.
– Да, – говорит Сомерсет. – Никуда не выходи, только в душ и обратно, чистая одежда в шкафу, я вернусь ближе к ночи.
– Всего хорошего! – прощается со мной Марк, пожимая мне руку. – Я приду за портретом через неделю.
– Будет сделано! – говорю я, улыбаясь.
– Никуда не выходи, – повторил Сомерсет, и они направились к выходу.
– Что-то вы долго были! – невольно говорит Марк Сомерсету, отдаляющимся от меня голосом.
– Дождь пошел только на третий день, – отвечает ему тот. – Наш прогнозист погоды снова ошибся в своих расчетах, – это последние слова, которые я услышал, перед тем как захлопнулась дверь.
Нет ничего лучше, чем принимать душ, когда вчера ты бороздил по просторам канализации, а потом всю ночь спал в пропитанной этим всем одежде. Мои ноги, находящиеся 10 часов в мокрой обуви, распухли, как у утопленника. При взаимодействии горячей воды с моим телом к потолку поднимается дурно пахнущее водостоками испарение. Я смыл с себя следы побега и вышел чистым, обновленным, благоухающим искусственным ароматом жасмина. Из содержимого шкафа я выбрал белую футболку, синие джинсы и серую водолазку. Из подходящей по размеру обуви были только белые кроссовки.
В моем воображении уже есть десятки вариантов фона для доверенной мне работы. Это моя первая работа на заказ, и она должна быть выполнена идеально. Я минут 20 сижу на стуле, не двигаясь, и пристально смотрю на фотографию. Меняются оттенки песка, высота волн на море, облака, небо, яхта, неизменным остается лишь лицо женщины. «Ни куда не выходи», – слова Сомерсета звучат в моей голове как приговор, вызывая желание не исполнить его. В конце концов, я еще не один день проведу в этих пыльных стенах, было бы глупо не подышать воздухом напоследок. «И что дальше? Дальше свободная жизнь! Наслаждайся!» – это ведь Сомерсет вчера сказал мне наслаждаться. За окном ноги прохожих ходят туда-обратно. Красные женские сапожки, отблески солнца в начищенных черных туфлях, маленькие белые босоножки… По обуви в своем воображении я достраиваю недостающие картинки, тела, лица, все лица получаются счастливыми, они блаженствуют от прогулки. А если меня поймают? Врачи ведь точно подали на меня заявку для розыска. Я открыл шкаф и увидел длинный плащ. Чем больше я сомневаюсь, тем активней растет вероятность, что я останусь здесь. Я резко выдернул плащ из шкафа и пошел к выходу. Я аккуратно вылез из подвала, потом вышел из комнаты. Коридор, сцена, зал, если главные двери заперты, я вернусь обратно, где-то в глубине сознания я надеялся, что они закрыты. Жажда прогуляться свободным была, но страх быть пойманным превышал ее. Я начал толкать двери, и они приоткрылись. «Ладно, все хорошо, я пройдусь немного, и тут же вернусь обратно», – успокаивал я сам себя. Это был мой второй побег, только уже от того, с кем я совершил первый. На каждого немого найдется свой глухой.
Орошенный воздух предвещал дождь. Вымазанное серыми тучами небо окрашивало улочки под собой в пасмурные оттенки. Мои мысли уводили меня все дальше и дальше от старого театра.
Многие представляют себе Бога как мускулистого, седого старика, с нахмуренными бровями и сердитым взглядом. Я никогда не изображал Его на своих холстах, но уверен, Он не может быть стар, в том месте, где старости вообще нет. Иногда, видя нашу встречу мысленным взором, я замечаю, что у Него мое лицо.
Я не знаю этот город, но ощущения, что я мог заблудиться, нет. Я миновал центральную площадь с памятниками основателям, сквер с круглым фантом, парк, поющий шелестом листьев, и брел по длинной набережной с пропитанным солью воздухом. К тому времени, как я подошел к мосту, гремела гроза. Люди второпях разбегались по домам и забегаловкам в надежде избежать дискомфорт от мокрой одежды. Плащ, недавно сменивший вешалку на мои плечи, внушал спокойствие, уверял, что защитит меня от дождя, и я верил ему…
Страх перед смертью открывает специфическое видение. Время бежит неуловимо и тут же тянется, как вечность. В ускоренном режиме текут мысли без финального заключения. Чьи-то слова из памяти начинают звучать, как будто извне. Проезжающая машина со знакомой музыкой, рев бензопил, объемный стук метронома где-то в горах, все звучит с эффектом пещерного эхо, от которого инстинктивно хочется бежать.
На мосту со мной случился неожиданный припадок. Я чувствовал. Что вот-вот умру.
Вся жизнь с ее содержанием кажется такой нелепой, похожа на сон, после которого ты проснулся… проснулся перед смертью… Лил дождь, я стоял на коленях и умирал. Если таков мой финал, то без раздумий скажу, что прожил свое время, как никто, как человек, не знавший даже своего настоящего имени.
Нас сегодня двое размышляющих о смерти… Я и она. Она в метрах 30-ти от меня, стоит за бордюром моста с распахнутыми, словно крылья, руками.
Если я найду в себе силы вернуться к началу моста, возможно, меня спасут врачи из стоявшей там машины скорой помощи…
Если я найду в себе силы пойти вперед, возможно, я спасу девушку, намеревающуюся покончить с собой…
Я могу не дойти до врачей, тогда она разобьет себе голову об камни на дне моря. Пойдя же к ней, есть вероятность, что сегодня на этом мост лишь один уйдет в мир иной. Тому, у кого нет родных, нет прошлого, нет имени, тому нечего терять…
Я встал с колен, опершись на поручень моста, и, еле волоча ватные ноги, направился к девушке. Шаг за шагом силы покидали меня. Оценка расстояния терялась, и мне казалось, что она, то в метрах ста от меня, то на расстоянии вытянутой руки, то я вообще иду на месте. Иногда я снова ощущал себя на больничной кровати, слышал звук прибора, измеряющего мое сердцебиение, слышал чьи-то голоса, запах знакомого парфюма, но не мог открыть глаза. Падение пластом, лицом в лужу, выводило из этих видений. Последний раз я рухнул на асфальт уже за ее спиной. Я не заметил, как дошел, потому что шел целую вечность.
– Что ты делаешь?! – мои слова, боясь опоздать, вылетают, разбивая капли дождя, скопившиеся на синих губах.
– Я собираюсь поставить точку в своей никчемной жизни! – похоже, она ничуть не удивлена моим присутствием, речь ее подготовлена, она не оборачивается, тон голоса – в стиле накопившейся депрессии.
– Зачем? – если б я не умирал, то подошел бы к ней, схватил за хрупкие плечи и вытянул с края моста. А не задавал бы глупые вопросы.
– Мне надоело играть те роли, которые диктуют режиссеры в тени, говорить слова, над которыми работали сценаристы, – она по-прежнему не оборачивается. – Слушать одинаковые мечты, видеть одинаковые судьбы! В мире, где все носят маски, истинное лицо выглядит уродливо!
Короткая пауза… Все слушают дождь….
– Вот, ты! – продолжает она. – Пришел ко мне лишь потому, что хочешь гордиться собой, глядя в зеркало, я – всего лишь на всего удачный момент для твоего самоутверждения!
Я молчу. Борюсь с неуправляемым телом с помощью силы мыслей. Ощущение, что мой мозг разучился управлять бренной оболочкой, в которой находится.
– Не молчи!!! Кто ты?!
– Я не знаю!!! – отвечаю ей.
Я – беспомощная рыбешка, выброшенная приливом на берег, барахтаюсь, резкими, короткими вдохами глотаю воздух.
– Не знаешь?! Что ж ты тогда вызвался помогать-то?! Извини за правду, но у тебя очень плохо получается!! – она смеется надо мной.
– Наверное, потому что у тебя есть шанс жить! А у меня уже вряд ли! – мне бы на спину перевернуться, последний раз взглянуть на небо.
– Ты что же, болен? Там за туманом машина скорой помощи, к ним иди, я тебе ничем не смогу помочь!
– Ты знаешь… – отвечаю, переворачиваясь на спину, – не хотелось бы провести последние минуты жизни в компании врачей, можно я с тобой побуду чуть-чуть?!!
Раньше, когда я размышлял о смерти, она представлялась мне как что-то страшное. Но страха не было. Не было тоннелей с проблесками света, золотых лестниц с неба, чертей, вылезающих из-под земли. Я просто засыпал, утомившись так, как будто не спал всю жизнь. Или наоборот, пробуждался после жизни во сне. Мне стало теплее, асфальт становился мягче, влажный воздух сменялся сухим ароматом цветов, шум дождя постепенно угасал, сменяясь голосами людей и их шагами. Я чувствовал, что нахожусь в двух местах одновременно, постепенно переходя из одного тела в другое. Реинкарнация, или образы, рожденные умирающим сознанием?
– Эй, ты здесь еще?! – слова девушки прервали мой плавный переход в состояние спокойствия и уюта, признаться, я не был этому рад.
Я снова ощутил капли холодного дождя, разбивающиеся об мое лицо, свое тяжелое мокрое тело, лежащее на твердом асфальте.
– Слышишь?! – девушка обернулась и увидела мое полумертвое тело.
Ее глаза стали шире от испуга, она перепрыгнула через ограждение, подбежала ко мне и стала трясти за воротник.
Настойчивый, пронзающий дождь… Призрачный, седой туман… Беззвучная сизая молния… Я… Она….
Я не жалею, что пошел к ней. Приятней уходить мокрым, замершим и на ледяном мосту, но с ней, которая истинно хочет, чтоб ты не умирал, чем сухим, на теплой мягкой кроватке в окружении врачей, которые просто выполняют свою работу.
Ее мокрые черные локоны касаются моего лица, она ложится на мою грудь и слушает, как бьется сердце, щупает пульс, бьет по лицу, я смотрю на нее, не моргая.
Она и ее поколение остались существовать. Я жду, пока ангел смерти застегнет мне наручники за спиной, на голову наденет черный мешок и поведет невиданной дорогой в свою обитель. Я буквально тяну смерти руку, но она усмехается и поворачивается ко мне спиной. Гул в голове медленно проходит, подобно улетающему самолету, сердце сбавляет свой темп, зрение нормализуется, диафрагма жадно натягивает легкие, всасывая, как шприц, долгожданный воздух.
Глава шестая
Еще пол часа назад она отказалась от этого мира, от тех эмоций, которые он дает, от чувств. Сейчас же, не смущаясь прохожих, смеется, как подмененная. Я оглядываюсь по сторонам, тихонько толкаю ее плечом и шепчу: «Тихо, тихо»
Светит солнце, придавая всему вокруг отблески золотой пыльцы, следы дождя уходят снова в небо, ярко-голубое, набитое ленивыми ватными тучами, освежает нежно ласкающий ветерок.
Ее зовут Эфа, Эфа Элпис.
Если б я не пошел ее спасать, она бы умерла.
Если б я не пошел ее спасать, я бы умер.
Если б я не умирал, она бы умерла.
Если б она не хотела умереть, я бы умер.
Сейчас все хорошо, и неуместно с моей стороны расспрашивать ее о попытке суицида. Она же не спрашивает о моем приступе.
Я сказал, что впервые в городе, и она, войдя в роль гида, со всеми полагающимися подробностями рассказывает о достопримечательностях Тита.
– А теперь я покажу тебе мое самое любимое место! – говорит она, хватая меня за руку.
– Что это? – спрашиваю я Эфу.
– Это место встреч сновидцев, – отвечает она.
Мы стояли около огромных ворот, которые были заперты. Это закрытая территория, огороженная высотными стенами из красного кирпича.
– Сюда нельзя, но можно попробовать пролезть, – сказав это, она медленно начала пролазить между стальных прутьев ворот.
– Может, не надо? – говорю шепотом, оглядываясь по сторонам, но все ровно лезу вслед за ней.
– Не бойся! Смотри! – говорит она, показывая пальцем на местный интерьер.
Вокруг все покрыто серым камнем, из которого растут маленькие деревья без листьев. Травы, цветов, кустарников нет. Высокие худые дома стоят коса, заваливаются друг на друга, все в трещинах, осыпаются розовой известью. Здесь ощущаешь себя, словно в другом мире, я впечатлен работой проектировщиков и дизайнеров этого места, которое они назвали «Город Снов».
Обитавшие здесь люди тоже весьма необычны. Дети и старики, мужчины и женщины, они смеялись и плакали, общались и пребывали в уединении. Все в белоснежной одежде, я в своем кожаном плаще, как черное пятно среди них, но, кажется, этого никто не замечает.
– Только представь себе… – говорит Эфа, – все эти люди сейчас сладко спят в своих кроватях, большинство из них даже не вспомнят, что были здесь, когда проснутся!
Я улыбаюсь ей в ответ. Место, в котором встречаются спящие, звучало для меня забавно.
Мы шли по каменным улицам «Города Снов» все дальше и дальше, внутри он намного больше, чем я представлял.
Порою я слишком увлекаюсь изучением черт лица человека, происходящее вокруг перестает существовать должным образом. Я смотрю на Эфу. Из-за перемен освещения ее зрачок то сужается, то расширяется, он, как тоннель, ведущий к скрытым глубинам ее души. Радужка ее глаза карего цвета, темнеет ближе к зрачку и осветляется, достигая белка. Неестественно блестящие глаза наводят на мысль, что она носит контактные линзы. Длинные черные ресницы на веке почти достают до тонких бровей формы галочки. На левом виске небольшая родинка. У нее русые волосы, перекрашенные в насыщенный глубокий черный, кудрявятся, тянутся к земле, но достают лишь до хрупких плеч. На щеках легкий розовый румянец под цвет пухлых губ. На запястье – татуировка «Призрачная вечность, идущая навстречу», на большом пальце левой руки – кольцо.
Если б судьба наградила меня званием писателя, я посвятил бы ей свою лучшую книгу. Ночами, под дыхание спящего города и таяние терпеливых свеч, я рождал бы самые светлые мечты в ее голове, но я художник, и могу лишь остановить время, чтоб как можно лучше разглядеть ее…
Фактор освещения, каждую секунду придающий уникальность оттенков, тени, прозрачность воздуха. Внешняя среда и обстоятельства, влияющие на эмоциональное состояние объекта, сокращение мимических мышц, уровень прилива крови в губы и щеки. Защитная реакция организма, капельки пота, пигментация кожи. Оценка происходящего, бегающие глаза, фиксирующие расположение предметов в пространстве.
Холсты, на которых она останется навсегда, никто не увидит.
«Красно– оранжевый закат, слышно как волны вымывают прибрежный песок. Он. Она. Их образы видны со спины в виде тени, ее голова на его плече. Они черной краской ложатся на уходящее в море солнце». Он, это не я, он, это ее идеал, поэтому я не знаю, как выглядит его лицо. На всех моих набросках в голове видно лишь его спину, под ее балконом… Укрывающий ее зонтом в дождь… Сидящий на обрыве и смотрящий на облака, видя в них ее образ…
Порою, углубляясь в свои мысли, я засыпаю сном наяву, проснулся я, когда мы уже бежали от него. По выкрикам Эфы, он хочет меня убить. Я оглядываюсь назад с намерением увидеть того, кого она так напугалась и одновременно маневрирую, толкая прохожих. Смотря назад, я вижу, как он врезается в людей и падает сам, машет нам руками и что-то кричит. На нем очки с толстыми линзами, которые увеличивают его бешеные глаза, и его лицо мне кажется знакомым.
– Смотри под ноги! – дергает меня за руку Эфа.
Я не отстаю, но Эфа по-прежнему держит меня, боясь потерять. Дорога назад всегда кажется ближе. В ворота я пролез гораздо быстрее и увереннее, чем в первый раз. Гнавшийся за нами врезался в них, не сбавляя скорости, высунул руки сквозь стальные прутья и кричал мне в след:
– Стой! Я пришел за тобой! Ты должен вернуться!
Он напомнил мне о том, что я перестал мечтать о прошлом.
Острая боль в боку заставила меня остановиться, когда я миновал три квартала.
– Так, все, стоп! – торможу я Эфу, ладонями упираюсь в согнутые колени и хапаю воздух, как оголодавший, – кто это был?!
– Какой-то сумасшедший и только, – плохая актриса. – Где ты живешь?
– Обычный псих, да?! Зачем он гнался за нами?
– Я же говорю, это сумасшедший, нам в какую сторону? В ту? Или в ту? – она улыбается.
– Он сказал, что я должен вернуться, он знает, кто я!
– А ты не знаешь, кто ты? Так, смотри на меня! – она положила свои руки мне на плечи. – Сейчас ты должен вернуться в свой дом, я провожу тебя, хорошо?
Мы шли другим путем, не припомню, что говорил ей, где мой дом. Если ни о чем не вспоминать, складывается впечатление, что мы не заходили в «Город Снов», декорации меняются, настроение актеров остается прежним. Порой мне кажется, Эфа видит меня насквозь, но тщательно скрывает это. Где-то в зарослях души всплывает чувство, что все это наиграно: она знала, что я буду в предсмертном состоянии, ждала на мосту, нарочно повела в то место, где бегал этот сумасшедший… Такая нелепость…
– Может, стоит по-другому относиться к происходящему? – сказала она после того, как я пожаловался, что потерял память, а затем растерял мечты на пути к независимости. – Ты думаешь, что ничего уже не будет, потому что все пошло не по твоему замыслу, ты уверен, что это был верный план? Может быть, именно сейчас прорастает семя дерева с желанным плодом? У меня была подруга, – продолжает она. – У нее была безумная любовь к своему парню. В бессонные ночи, глядя на мерцанье звезд, она видела их свадьбу, их детей, долгую счастливую жизнь. Ее лучшая подруга, с проблеском зависти в глазах, слушала ее рассказы о нем, каждый раз дергая ее за рукав, с детскими эмоциями прося познакомить их. В момент знакомства между ним и ее подругой блеснула жгучая искра, зажегшая их чувства друг к другу. Их последующие встречи тщательно скрывались, но рано или поздно нужно было признаться, что он теперь с той, с кем она его познакомила. Мечты моей подруги разлетелись карточным домиком, одним его звонком. Она больше не выходила из дома, мир стал пасмурным и безжизненным, сердце, предназначенное ему, съедала жадная депрессия. Вернуть его обратно, обратить на себя внимание – других мыслей больше не было. Попытки были тщетны. Истощенная неудачами, в ее голове родилась последняя мысль: покончить с собой. Ее глаза снова горели, с улыбкой она представляла, как он придет провожать ее в последний путь, он подарит ей цветы, будет держать за руку и, как прежде, говорить красивые слова. И вот она в гробу, с огромными пробоинами на запястьях, тщательно скрывающимися под рукавами красивого голубого платья, в волосах заплетен венок из белых ромашек, ждет его… Он пришел, держа ее подругу за талию, молча постоял в стороне минут пять ради приличия и ушел. Уходя, с ухмылкой на лице, он сказал одно лишь слово – «дурочка». Она мечтала быть светлым воспоминанием в его жизни, девушкой, отдавшей жизнь за любовь, но навсегда останется просто «дурочкой», грубым словом на его устах. Ни все сбывается так, как планирует наш разум.
Мы подошли к театру, когда солнце уже зашло. Из-за объема информации и эмоций за день я позабыл узнать у Эфы, повторится ли наша встреча. Перед уходом она сказала мне: в минуты сомнений послушай голос своей души, у нее нет ответов «наверно» или «может быть».
Зайдя в театр, я снова вышел проводить ее взглядом. Она уходила медленно, шаг за шагом укрываясь под вуалью радушной ночи. Еще минута, и от ее образа остался лишь стук каблуков. О чем она размышляет в этот момент? Сейчас мне бы пригодилось умение читать чужые мысли.
– Сомерсет! – вспомнил я, он наверняка поджидает меня с сердитым взглядом и обвинительной речью. Захлопнув дверь, я побежал по прежнему маршруту, в темноте спотыкаясь об разбросанные стройматериалы. Добравшись до нашей каморки, я вздохнул с облегчением. Сомерсета не было, по расположению вещей было ясно, что он еще не приходил, а значит, не знает о моем отсутствии. Я оперативно переоделся, завязал на себе фартук и испачкал его краской. Несколько чистых листов я смял и раскидал по комнате, еще один натянул на стойку и быстро сделал несколько несвязанных набросков.
– Я же просил тебя не выходить, – голос Сомерсета внезапно раздался за моей спиной.
Некоторые, напугавшись, неосознанно вскакивают или резким рывком отпрыгивают в сторону, я же встаю в ступор, уподобляясь гранитной статуе.
– Я… Я не выходил, – заикаясь, говорю, не оборачиваясь.
– В комнате пахнет женскими духами, – сказал он, с наслаждением сделав вдох.
– Я форточку открывал, навеяло, – неуверенно ляпнул первое, что пришло в голову.
– Заканчивай свои раскраски, есть дело, – он махнул мне рукой, призывая выйти на кухню.
На кухне стояли два больших пакета.
– Что за дело? – спрашиваю.
– 45 миллионов! – говорит он, поправляя маску с трещинной на левой стороне, подобной шраму.
– Что? – мои брови опускаются вниз, это язык мимики.
– Ты когда-нибудь задумывался о числе убитых в утробе?
– Я…
– 45 миллионов ежегодно, 125 тысяч каждый день, – перебивает он меня. – Ты удивлен?
– Цифры большие, но что поделаешь?
– А ты представь, вдруг ни с того ни с сего тебе захотелось поесть, – Сомерсет ходит по комнате, жестами приукрашивает свою речь. – И ты пошел в столовую или в какое-нибудь кафе, а на дверях табличка с надписью «Все продукты испорчены, 30 человек уже отравились», а рядом фотографии этих продуктов, гниющих и червивых, что бы ты сделал?
– Я вряд ли бы пошел туда есть, – говорю, смеясь. – Наверно у меня вообще бы аппетит отшибло.
– Ты сам ответил, что делать, собирайся, – говорит он мне.
– Куда? – я начинаю путаться в происходящем.
– Вывешивать рекламу гниющих решений в соответствующем месте.
– Что? Но это же вандализм? – не ожидал, что он реально предложит мне этим заниматься.
– Большинство решивших сделать аборт передумывают у стен абортариев. Вандализм? Ты переживаешь за бетонные стены больше, чем о тех, кто завтра перечеркнет свою жизнь и жизни своего поколения, – тон Сомерсета повышался. – Девушки становятся бесплодны, приобретают различные болезни, сопровождающие остаток дней, в конце концов, смерть происходит от последствий и во время операций, как отважно, да? Так хотела убить своего ребенка, что не пожалела собственной жизни. Матери дают своим дочерям деньги на истребление внуков, псевдоотцы грозятся разрывом отношений, все твердят, что это лишь сгусток неодушевленной плоти, но сердце зародыша начинает биться уже на третьей неделе! Крики народившихся людей доносятся до уголков всей вселенной, они кричат так громко, что мы не слышим их, – я слушаю его, не дыша. – Только представь: творцы шедевров культуры, политики и выдающиеся ученые, просто те, кто мог бы радоваться жизни, умирают по решению собственной матери, только потому, что это стало обыденным делом! – Сомерсет садится на диван, устав ходить туда-сюда. – Ты говоришь, вандализм? – тычет в меня пальцем. – Вандализм – это разрушение культурных ценностей. Знание, как остановить процесс абортов и не сделать этого, – вот это вандализм.