- -
- 100%
- +
Последний луч угасающего осеннего солнца упал на пустую стойку в кафе «Уют». Лада медленно провела ладонью по гладкой поверхности прилавка, собирая рассыпавшуюся муку и крошки от песочного печенья. Движение было механическим, в нем чувствовалась усталость.
Она вздохнула, и вздох вышел неровным и сдавленным, скорее всхлип, а не вдох. Тишина после ухода последнего клиента, пожилой учительницы из соседней школы, купившей один рогалик с корицей и пожаловавшейся на работу и учеников, казалась гнетущей. Она давила, подчеркивая пустые места за столиками с красно-белыми клетчатыми скатертями. Тишина неудачи. Тишина долгов. Тишина одинокой, безнадежной жизни, которая, казалось, зашла в тупик.
Лада обвела взглядом свое кафе, а скорее кондитерскую лавку, — свое детище, свою мечту, ставшую тюрьмой. Стены, выкрашенные в теплый персиковый цвет, которому она когда-то так радовалась, теперь казались блеклыми. Рисунки местных художников, висевшие в рамочках, — милые акварельные пирожные и чашки кофе, смотрели на нее с немым укором. Даже запах внутри — сладкая, уютная смесь ванили, корицы, шоколада и свежей выпечки, обычно дававшая ей силы, сегодня вызывал тошноту. Теперь он ассоциировался с долгом в триста тысяч рублей, взятых у банка под залог дома в деревне. Если добавить пять просроченных платежей за аренду этого помещения, то становилось совсем тошно. Еще и помощница уволилась. Надежды, которые не сбылись...
Она была полной женщиной, и в последний год эта полнота из мягкой, округлой и упругой стала какой-то обвислой и уставшей. Серые глаза, которые Сергей когда-то называл «серебром северного моря», теперь были тусклыми, с темными кругами под ними. Кондитерский фартук, когда-то белоснежный, сейчас был в застарелых пятнах от шоколада, ягодного сока и капель пищевых красителей. Она не могла вспомнить, когда стирала его в последний раз. Не было сил. Не было желания. Было только одно огромное, всепоглощающее «зачем».
— Закрываться пора, — прошептала она себе, и голос сорвался.
Но ноги не слушались. Она стояла за прилавком, сжав в руках влажную тряпку для протирки столов, и смотрела в стекло витрины, за которым обычно лежали торты и выпечка. В нем смутно и криво отражалось искаженное лицо — бледное, с опущенными уголками губ. Лицо женщины, которой тридцать четыре года, а за плечами разбитый брак, провалившийся бизнес и куча бумаг с красными печатями «Взыскание».
С трудом оторвавшись от этого созерцания, Лада двинулась к столику у окна, где пере этим сидела та учительница. На блюдце лежала смятая бумажная салфетка и несколько крошек. Она собрала их, вытерла стол. Движения были медленными, тягучими, будто она плыла сквозь густой патоку. Каждое действие отнимало последние капли энергии. Она чувствовала себя выжатой досуха, до самой сердцевины. Теперь там была только пустота и тихий вой отчаяния.
Вылив остывший чай из забытой на стойке кружки в раковину, она увидела свое отражение и в темном стекле окна. За ним уже вовсю густели осенние сумерки, зажигались редкие фонари на неширокой улице провинциального городка. Ее город. Место, где она родилась, вышла замуж, открыла кафе и… потеряла всё. Отражение было размытым, призрачным. Словно она уже и не совсем здесь. Словно часть её уже ушла вместе с последними клиентами, с последними надеждами.
Резкий, отрывистый стук в запертую стеклянную дверь заставил её вздрогнуть. Сердце ёкнуло и беспомощно забилось где-то в горле. Она обернулась. За дверью, в сгущающихся сумерках, виднелась мужская фигура. Даже не видя лица сквозь матовое стекло, по силуэту, по тому, как он держал голову, по короткой стрижке, она узнала его мгновенно. Сергей.
Лада машинально поправила фартук, провела рукой по волосам —глупый, укоренившийся за десять лет брака жест желания выглядеть хоть немного лучше. И тут же поймала себя на этом, и стыд накатил новой волной. Зачем? Он уже не муж. Он — тот, кто полгода назад не пришел ночевать домой, а когда она, сломленная беспокойством, обзвонила всех знакомых, нашла его в гостинице на окраине города. Не одного. Он — тот, кто потом, глядя ей в глаза холодным, пустым взглядом, сказал: «Надоело, Лада. Надоели твои пироги, твое кафе, твоя вечная усталость. Я встретил другую. Моложе. Веселее. Без твоих вечных забот».
Стук повторился, уже более нетерпеливый. Лада медленно подошла к двери. Рука дрогнула, когда она поворачивала ключ.
Дверь открылась, впустив внутрь порыв холодного осеннего воздуха. Сергей стоял на пороге, не делая попыток войти. Его лицо было освещено тусклым светом висящей над входом лампы. Это была маска. Маска холодного безразличия. Ни тени смущения, сожаления, даже досады от необходимости видеться. Глаза — карие, когда-то такие теплые, что она тонула в них, смотрели на неё, как на предмет мебели. На неудобный, мешающий проходу предмет, который нужно убрать.
Он был одет в ту же дубленку, что и в день, когда забирал свои последние коробки из их общей когда-то квартиры. Между ними были не просто полметра пола с порогом, но целая пропасть из обмана, предательства и тысяч горьких, невысказанных слов.
— Забирай, — его голос был ровным, низким, лишенным каких-либо интонаций.
— Чтобы ничего не напоминало.
Он наклонился и поставил на порог, прямо на границу между её миром неудач и внешним миром, картонную коробку из-под обуви, заклеенную широким скотчем. Поставил аккуратно. Потом выпрямился, бросил на неё последний беглый взгляд, развернулся и ушел. Не сказал «пока». Не кивнул. Не оглянулся. Его шаги быстро затихли в вечерней темноте.
Лада стояла, вцепившись пальцами в край двери, пока холодный ветер не заставил её поежиться. Она посмотрела вниз. Коробка. Обычная, коричневая, немного помятая по углам. «Чтобы ничего не напоминало». Словно десять лет совместной жизни можно было упаковать в картон и выставить за порог. Словно весь смех за завтраками, все объятия в холодные ночи, все планы на будущее, все её пироги, которые он так любил, все её слезы, когда у них не получалось завести детей… всё это было просто ненужным хламом, от которого надо избавиться для чистоты его новой жизни.
Она наклонилась, подняла коробку. Она была легче, чем казалось. И от этого стало еще больнее. Значит, там лежало не так уж много вещей, которые он счел «напоминающими». Значит, их общая жизнь весила так мало в его глазах.
Заперев дверь на ключ и щелкнув замком, Лада перенесла коробку к ближайшему столику. Руки дрожали. Она села на стул, поставив картонную громадину воспоминаний перед собой. Минуту просто смотрела на неё, боясь прикоснуться. Потом резким, почти яростным движением, сорвала полосы скотча.
Внутри на старой газете лежало несколько предметов. Лада застыла, дыхание перехватило. Она медленно, будто боясь обжечься, стала вынимать их один за другим.
Сверху — пачка фотографий. Не цифровых снимков в облаке, а настоящих, напечатанных на матовой бумаге. Их время. Первое свидание в парке, они смеются, у него на плече лежит её рука. Их свадьба: она в длинном белом платье, он в костюме, слишком широком для его тогда еще худощавых плеч, оба сияют. Поездка на море пять лет назад: загорелые, счастливые, на заднем плане — синее-синее море. Последняя совместная новогодняя ночь: они в маскарадных масках, держат бокалы с шампанским, в глазах ещё нет той пустоты, что появится позже. Каждая фотография — удар под дых. Каждая — напоминание о том, что было, и о том, как чудовищно это закончилось. Он не стал их рвать, сжигать. Он просто отдал. «Забирай. Чтобы ничего не напоминало». Ему они не напоминали. Он уже стер память.
Под фотографиями лежала сломанная брошь. Нежная, серебряная, в виде веточки ландыша с крошечными жемчужинками. Он подарил её на третью годовщину свадьбы. «За нежность», — сказал тогда. Она потеряла её год назад, уронила где-то, думала в супермаркете, долго искала, плакала. Оказалось, он нашел. И не вернул. А теперь вернул сломанной — тонкий штырек, на котором она крепилась, был загнут, будто кто-то с силой сорвал брошь с одежды. Лада сжала холодный металл в ладони, пока острые края не впились в кожу.
Дальше — толстая тетрадь в клетку, с потертой обложкой. Бабушкины рецепты. Бабушка Тоня, которая научила её печь, которая говорила: «Душа в тесто кладется, внученька, иначе пирог будет пустой». На страницах, исписанных неровным, выцветшим от времени почерком, рецепты медовика, «Наполеона», песочного теста, пасхальных куличей. Между страницами засохли лепестки васильков и стебельки мяты. Это была её святыня, её наследие. Она думала, тетрадь потерялась при переезде, когда она съезжала из квартиры после развода. Сергей сказал, что не видел её. Врал. Просто взял и спрятал. А теперь, очищая пространство от «напоминаний», отдал. Хорошо, что отдал, а не выбросил.
На дне коробки, под слоем смятой газеты, лежало что-то еще. Лада разгребла бумагу. И замерла.
Это была подвеска. Большая, массивная, из темного, почти черного серебра. Матового, будто впитавшего в себя тени. Форма — сложная, закрученная в тугую, совершенную спираль, напоминающую раковину древнего моллюска или застывший вихрь. Концы спирали были острыми, опасными на вид. К верхнему кольцу был привязан кожаный шнур, потертый, старый. Лада никогда не видела эту вещь раньше. Она была не её. Но и у бывшего мужа она украшение раньше не видела. Откуда? Может, от той самой «другой»? Может, это был намёк, последняя издевка?
Она взяла подвеску. Металл был удивительно холодным, будто вобрал в себя мороз далеких, незнакомых земель. Он был тяжелым, весомым в ладони. На ощупь поверхность оказалась не гладкой. При близком рассмотрении Лада различила на ней тончайшую, почти невидимую гравировку. Какие-то странные, переплетающиеся линии, штрихи, не складывающиеся в знакомые буквы или узоры. Словно письмена на забытом языке.
Что это? Зачем он отдал ей это? Неужели просто валялось среди хлама и попало в коробку по ошибке? Но Сергей не был человеком, который действует по ошибке. Особенно теперь. Особенно с ней.
Нахлынула усталость, такая всеобъемлющая, что стало трудно дышать. Лада собрала всё обратно в коробку — фотографии, брошь, тетрадь, подвеску. Закрыла крышку. Сидела, положив руки на крышку, и смотрела в темное окно, где теперь отражался только призрачный силуэт женщины за столиком в пустом кафе.
Развод был тяжелым. Не в юридическом смысле, в имуществе особо делить было нечего, только долги и старую машину. Тяжелым морально. Это был медленный, мучительный распад всего, что она считала нерушимым. Сначала — отдаление, его поздние возвращения с работы, её тихие ужины в одиночестве. Потом — ссоры из-за денег, вложенных в кафе. Его упреки: «Ты жила мечтами, а я тянул на себе всё!». Её оправдания, слезы. Потом — та ночь в гостинице. И его спокойное, холодное признание. И её мир, рухнувший в одно мгновение.
Она подписала бумаги в состоянии какого-то оцепенения. Он быстро нашел адвоката, она — нет. Просто соглашалась со всем. Отдавала то немногое, что было. Лишь бы это закончилось. Лишь бы не видеть его холодных глаз. А потом оказалось, что закончилось только на бумаге. Внутри всё продолжало болеть, кровоточить, напоминать каждый раз, когда в кафе заходила пара влюбленных, каждый раз, когда по телевизору показывали комедию про семейную жизнь, каждый раз, когда она ложилась спать в пустой съемной квартире.
Собрав последние силы, Лада встала. Взяла коробку. Погасила свет в зале. «Уют» погрузился во тьму, лишь аварийная лампа у потолка мигала красным. Вышла, заперла дверь на два оборота ключа. Постояла на холодном крыльце, прижимая к груди картонную ношу. Потом пошла к своей старой, потрепанной машине, стоявшей в дальнем углу почти пустой парковки.
Дорога домой промелькнула как в тумане. Она механически переключала передачи, тормозила на светофорах, но мысли были где-то далеко. Они метались между лицами на фотографиях, холодом серебряной спирали в коробке на пассажирском сиденье и бесконечными, монотонными цифрами долгов, которые всплывали перед глазами в темноте: 300 000… 45 000 за аренду… 12 000 за свет… 8 000 за воду… Колесо, из которого нельзя выпрыгнуть.
Съемная квартира находилась на окраине, в панельной пятиэтажке времен её детства. Подъезд пах сыростью и мочой. Лада, прижимая коробку к груди, поднялась на третий этаж. Ключ долго не хотел поворачиваться в изношенном замке. Наконец, щелчок — и она вошла—.
Комната. Старая мебель, доставшаяся от предыдущих съемщиков. На стенах — пятна от снятых когда-то картин. На кухне — вечно подтекающий кран и холодильник, гудящий по ночам, как умирающий шмель. Она поставила коробку на кухонный стол, рядом с пустой вазой для цветов, в которой никогда не было цветов.
Не включая свет, Лада прошла в комнату, скинула фартук, потом джинсы и свитер. Надела старый байковый халат. Вернулась на кухню. За окном была уже почти ночь. Она села за стол напротив коробки. Тишина здесь была не как как в кафе, а плотной, удушающей, словно дом обволакивал её ватой одиночества.
Она не плакала. Слез, казалось, больше не осталось. Они все вытекли за эти полгода. Осталась только горечь. Горечь на дне души, как осадок от перегоревшего сахара в карамели. Горечь неудач. Неудачного брака. Неудачного бизнеса. Неудачной жизни.
Взгляд снова упал на коробку. Рука сама потянулась, сняла крышку. Она не стала вынимать фотографии, трогать сломанную брошь. Её пальцы нащупали на дне холодный металл спирали. Она вытащила подвеску. Шнурок был прочным, старым, кожа натерта до гладкости в том месте, где, видимо, она когда-то касалась чьей-то шеи. Чьей? Не её. Чужой.
Она сжала тяжелую спираль в ладони. Холод металла постепенно сменился теплом её руки. Сидела так, глядя в темное окно, где теперь не отражалось ничего, кроме черноты. Мысли текли медленно, вязко.
— С чистого листа… — прошептали её губы, сами собой.
— Хочу начать всё с чистого листа.
Это было не осознанное желание, а стон рожденный где-то в глубине израненной души. Фраза, которую она тысячу раз повторяла себе в моменты отчаяния, как мантру, как несбыточную мечту.
— Хочу туда, где нет Сергея. Нет долгов. Нет этого кафе, которое меня съело. Нет этого города, где каждый уголок напоминает о провале.
Голос звучал хрипло, срываясь на шепоте.
— Хочу туда, где я не буду Ладой-неудачницей. Где можно забыть. Начать заново. Сварить другое варенье. Испечь другой пирог. Полюбить… другого.
Она закрыла глаза. Из-под сомкнувшихся век по щекам покатились горячие, соленые капли. Первые слезы за несколько последних недель. Они текли обильно, беззвучно. Капли падали на её руки, сжимающие подвеску. На холодное серебро.
— Хочу туда, где всё можно начать с чистого листа! — вырвалось у неё громче, уже сквозь рыдание, сквозь всю накопленную боль, ярость, отчаяние.
В тот миг, когда горячая слеза упала прямо на центр спирали, случилось нечто.
Металл, лежавший в её ладони, вдруг… ожил. Он словно вздрогнул. Тонкая, едва уловимая вибрация прошла по всей сложной форме. Лада открыла глаза в изумлении.
И увидела, как из точки, куда упала слеза, блеснул свет. Свет словно тек. Как жидкость. Он заполнял гравированные линии на поверхности спирали, заставляя их вспыхивать один за другой. Словно невидимая рука соединяла точки на невидимой схеме.
Лада вскрикнула и попыталась бросить подвеску, но пальцы не слушались. Они будто приклеились к металлу, который теперь становился всё теплее и теплее. Свет усиливался. Из молочно-серебристого он превращался в ослепительно-белый, сияющий, как сварочная дуга. Он заполнил всю кухню, выжег все тени.
Боль пронзила ладонь, острая, жгучая, будто спираль впивалась в кожу, сливаясь с плотью. Лада закричала, но не услышала собственного крика. Звук поглотил нарастающий гул, который шел от самой подвески. Гул низкий, мощный, похожий на работу гигантского механизма, пробуждающегося ото сна.
Свет стал таким ярким, что она зажмурила слезившиеся глаза. Жар от металла жег ладонь, поднимался по руке к плечу. Казалось, она горит изнутри. В ушах звенело, гул перешел в оглушительный рев.
— Что происходит?! — мелькнула последняя связная мысль, полная животного ужаса.
И тут мир провалился. Он буквально ушел из-под ног. Ощущение падения в бездну, в абсолютную пустоту, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. Её тело крутило, бросало, растягивало в невообразимых направлениях. Свет вокруг стал цветным — полосы изумрудного, багрового, черного проносились мимо, сливаясь в сумасшедший калейдоскоп. В нос ударили запахи: запах озона после грозы, запах костра, запах чего-то сладкого и пряного, как корица, но не корица… запах магии, хотя она не знала, как пахнет магия.
Она пыталась кричать, но не могла. Видела обрывки образов, проносившихся с безумной скоростью. Огромные башни, достигающие облаков. Леса с деревьями невиданных форм и цветов. Силуэты гигантских существ, парящих в багровом небе. Лица людей в странных одеждах… Все мелькало, смешивалось, расплывалось.
Падениедлилось вечность и мгновение одновременно. Потом — удар. Не о землю. О будто о плотную, упругую пелену. Её словно сжало, сплющило, вытянуло в нить. И выплюнуло.
Свет погас. Гул стих. Боль в ладони исчезла.
Наступила тишина. Не гнетущая тишина кафе. Не удушающая тишина квартиры. Другая. Полная, глубокая тишина. В ней слышалось лишь её собственное, прерывистое, хриплое дыхание.
Лада лежала на спине. Она чувствовала под собой не линолеум кухни, а что-то твердое и холодное, как будто камни. Над ней было небо. Но не ночное осеннее небо её города с редкими звездами и желтой заревой от уличных фонарей. Это небо было черным-черным, бархатным, усыпанным мириадами звезд таких ярких и крупных, что казалось — протяни руку, и зацепишься за них. И луны было две. Одна — большая, серебряная, привычного вида. Другая — поменьше, с красноватым отсветом, как тлеющий уголек.
Холодный, чистый воздух.
Лада медленно, с невероятным усилием, подняла голову. Рука, в которой была зажата подвеска, лежала на груди. Она разжала онемевшие пальцы. Спираль лежала на её ладони. Теперь она не светилась. Металл был темным, матовым, как и прежде. Но… гравировка на нем, та самая, что едва была заметна раньше, теперь слабо светилась изнутри мягким серебристым свечением, как фосфоресцирующая краска. Потом и этот свет угас, оставив лишь легкое, едва ощутимое тепло.
Она опустила руку, уставилась на двойные луны в незнакомом небе. Мысли отказывались складываться в что-то осмысленное. Шок был слишком глубоким.
— Где я?
Вопрос повис в холодном воздухе. Ответа не было. Была только тишина, звезды, две луны и твердые камни под спиной. И тяжелая серебряная спираль в руке, которая только что сожгла старую жизнь и выбросила её… сюда. Где бы это ни было.
Горечь неудач осталась там, в другом мире. А здесь, под странным небом, начиналось что-то новое. Пустое. Неизвестное. Страшное.
Лада закрыла глаза, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Но теперь это были слезы не от отчаяния, а от чистого, животного ужаса перед непостижимым. Это было гораздо «больнее», чем боль от измены мужа.
Глава 2. Незнакомый город
С закрытыми глазами, она не видела, что вокруг нее, и тем острее реагировала на запахи. Вдруг запахло дымом. Стойко, сильно, как бывает, когда дома топятся дровами. К нему примешивался странный сладковато-пьянящий запах чего-то… Она не могла определить его источник. В голове упрямо возникало слово «магия», но откуда она могла знать, как пахнет магия?
Лада вытерла слезы и открыла глаза. Небо и две луны. Первая — большая, серебряная, почти знакомая, как земная Луна. От нее шел спокойный холодный свет. Но вторая… Она была меньше, с красноватым, багровым отсветом, как тлеющий уголек в камине. Она висела чуть ниже, и ее свет был каким-то тревожным. Ладе показалось — почти зловещим. Два спутника. Два глаза незнакомого мира, безучастно взирающих на неё, лежащую где-то внизу.
Она приподняла голову. Голова гудела, в висках стучало. Земля… нет, не земля, а твердая поверхность под ней, казалось, слегка качалась, как палуба корабля после долгой болезни. Лада зажмурилась, пытаясь прогнать головокружение.
«Где я?» Вопрос теперь прозвучал с новой, леденящей душу остротой. Потому что теперь она видела не только небо, она увидела стены.
Высокие, темные стены домов смыкались по обе стороны, образуя узкий переулок. Брусчатка под ней была старинной, неровной. Дома… они были похожи на дома из учебников по истории Средневековья: каменные, с узкими, похожими на бойницы окнами, с выступающими деревянными балками, с островерхими черепичными крышами. Но в её мире средневековые дома редко были выше двух-трех этажей. Здесь же они вздымались на четыре, а то и пять этажей, тесня друг друга, создавая ощущение давки даже в пустом переулке.
И вдалеке, над крышами, виднелись башни. Высоченные, увенчанные остроконечными шпилями. Вокруг башен казалось дрожал какой-то слабосветящийся ореол. Зрелище было фантастическим, не похожим ни на что, виденное ею на родине.
И как в любом городе, откуда-то из глубины переулка, доносился знакомый, кислый запах мочи. Этот запах, такой земной и отталкивающий, почему-то окончательно убедил её: это не сон. Это реальность. Грязная, холодная, чужая реальность.
Паника, когда хочется заорать и начать метаться по кругу, подползла к горлу, сжала его холодными пальцами. Лада сделала судорожный вдох.
Надо встать. Надо двигаться.
Она с трудом перекатилась на бок, оперлась на локоть. Её тело отзывалось мышечной болью, как при гриппе. Домашний халат распахнулся, стала видна длинная футболка и полные, бледные от холода бедра. На одной ноге болтался потрепанный махровый тапочек, на другой — ничего. Камни холодили голую ступню.
Лада села, пошатываясь. Движения были медленными, неуверенными, будто она заново училась управлять своим телом. Она нащупала свалившийся тапочек, натянула его на холодную ногу. Пальцы дрожали. Положила в карман спираль. Потом, собрав края халата, крепко завязала пояс, сделав двойной узел, будто эта защита могла уберечь её от всего, что ждало в этом переулке.
И только теперь она по-настоящему огляделась.
Переулок был пуст. Извивающаяся «щель» между каменными стенами. Где-то вверху, на уровне третьего этажа, протянулась веревка с тремя одиноко висящими простынями. Из приоткрытых ставней вырывался узкий луч света и доносился приглушенный смех. Для кого-то это был просто дом. Для неё — декорации из кошмара.
Она встала. Ноги подкосились, но она удержалась, ухватившись за шершавую стену. Камень был холодным и влажным. Лада оттолкнулась от него и сделала шаг, потом другой. Пошла туда, где переулок расширялся, где между домами виднелась полоса более светлого пространства — должно быть, улица.
Каждый шаг отдавался глухими шлепающими звуками. Её собственное дыхание казалось ей оглушительно громким. Она шла, прижимая к груди сомкнутые в замок руки, будто пытаясь сдержать бешено колотящееся сердце. Длинные, спутанные после падения белокурые волосы падали на лицо. Глаза, широко раскрытые от ужаса и непонимания, метались по сторонам, вылавливая детали: вывеску с непонятными завитками, похожими на руны, кованое железное ограждение балкончика, лужицу, отражающую две луны.
И вдруг — тень. Огромная, стремительная, бесшумная. Она промелькнула по брусчатке переулка, скользнула по стенам и исчезла. Лада задрала голову.
По небу, прямо между двумя лунами, пронеслось что-то. Крылатое. Огромное. Форма была не птичьей — слишком массивный корпус, слишком широкий размах крыльев, напоминающих скорее кожистые перепонки, чем перья. Существо промчалось так быстро, что она не успела разглядеть детали, только впечатление мощи, дикой, первобытной силы. Только тень, скользнувшая по земле, и холодный ужас, впившийся острыми когтями прямо в душу.
Дракон?
Мысль пришла сама собой, всплыв из того смутного набора знаний, что она почерпнула из прочитанных сказок и фэнтези-романов. В мире, где две луны, должны быть и драконы. Логично. Она прижалась спиной к стене, затаив дыхание, словно от этого её не заметит чудовище в небе. Но тень не вернулась. Небо снова было пустым, если не считать двух безмолвных спутников.
Она перевела дух и с новыми силами поплелась вперед, спотыкаясь о неровности брусчатки. Переулок наконец вывел её на улицу.
Она была шире. Мощеная тем же камнем, она казалась гораздо прямее, чем извилистый проулок, откуда она вышла. По обе стороны стояли те же высокие дома, но здесь на первых этажах были витрины — темные сейчас, заставленные неяснымитоварами: стеклянными шарами, свертками тканей, причудливой посудой. Над дверями висели вывески с непонятными символами, но некоторые светились изнутри мягким, теплым светом.