Жил отважный генерал

Corporis faces[5]

– Так ты говоришь, архиерей лишь меня хочет видеть? – Как был, в том же рыбацком обличье, Игорушкин только что выслушал доклад посыльного из штаба областной милиции.

– Так точно, товарищ прокурор! – отрубил старший лейтенант.

– А ваш генерал его не устраивает?

– Не могу знать, товарищ прокурор!

– А сам что же?

– Не понял, товарищ прокурор?

– Сам, Максинов, не может решить его вопросы?

– Не могу знать, товарищ прокурор.

– Ну, заладил… – Игорушкин поморщился, скосил глаза на Кравцова. – Что же случилось? Толком можешь объяснить?

– Генерал приказал сообщить: происшествие серьёзное.

– Сам-то владеешь ситуацией?

– Труп обнаружен. Близ церкви.

– И только? Велики дела, – хмыкнул Игорушкин. – Если по каждому умершему сам архиерей прокурора области требовать станет!..

– Труп церковнослужителя, товарищ прокурор.

– Вот как! С этого бы и начинал. – Игорушкин глянул на Тешиева. – Вот незадача!

– А может, мне съездить, Николай Петрович? – Заместитель без слов понимал шефа.

Покидать Кравцова даже на несколько часов? Да ещё после такой рыбалки! Да ещё когда тот приехал погостить в кои-то лета? И надо же такому приключиться! На какую-то недельку вырвался прокурор республики к ним с удочкой отвести душу, и на тебе!

– Нельзя, Николай. – Игорушкин опять покосился на Кравцова, но тот не вступал в рассуждения, отмалчивался.

– А чего? Съезжу. Встречусь. Выслушаю претензии, просьбы, если имеются. Что серьёзное – подыму Колосухина, прокурора-криминалиста…

– Оперативная группа на месте, – опередил офицер милиции. – Со вчерашнего вечера.

– Как?

– Вчера первый выезд был. Там с трупом недоразумения.

– Кто в составе?

– Начальник следственного отдела КГБ майор Серков.

– А им зачем?

– Не могу знать.

– Кто же гэбэшников послал? Что им там делать? Труп же? – Игорушкин нахмурился на посыльного, будто тот принимал решение. – Может, с сердцем что-то? Народ-то в церквях пожилой.

Милиционер сосредоточенно помалкивал.

– Не иначе сам Марасёв скомандовал, – посерьёзнел и Тешиев. – Тут, по всему, и без Боронина не обошлось.

– Ты думаешь? – засомневался Игорушкин. – Леонид Александрович-то при чём? Не пойму я тебя.

– Точно. Закрутилась цепочка. – Тешиев оживился, задвигался, забегал вокруг вросшего сапогами в землю старшего лейтенанта. – Глава церкви с жалобой в облисполком, там Торину доложили, Марк Андреевич без Боронина шагу не сделает, тот – начальника КГБ поднял, как обычно, а Марасёв, известное дело, – своих, чтобы всё лучше знать. Ну а нашим, – сам Бог велел.

– Кто из наших? – Игорушкин поднял глаза на посыльного.

Милиционер задумался, соображая.

– Кого из прокурорских Колосухин снарядил в оперативную группу на выезд? – повторил понятливее Тешиев.

– Выезжали замначальника следственного отдела Ковшов и криминалист Шаламов, – выпалил тот.

– Результат? – вперился в посыльного Игорушкин.

– Мне известно, что из-за позднего часа и отсутствия должного освещения осмотр места происшествия был перенесен. Сегодня должны продолжить.

– Говорил я тебе, Николай, телефон надо было сюда протянуть. – Игорушкин с тоской обернулся на домик, где, сгрудившись вокруг уставленного яствами стола, готовилась к весёлой трапезе их компания.

Майя нетерпеливо помахивала отцу рукой, Мария, заждавшись, разливала душистый чай по чашкам, прокурор района Волобаев суетился подле, помогая с пёстрыми блюдцами, Михал Палыч, размахивая руками, досказывал всем легенды о сазанах, добытых им с Кравцовым под столетней корягой, одна Анна Константиновна поймала взгляд мужа и замерла, почуяв недоброе.

– С телефоном бы сейчас не мучились, – закончил фразу Игорушкин. – А что теперь? Полная неизвестность.

– Поставим, Николай Петрович, – оправдывался заместитель. – Мы же здесь нечастые гости. Раз выбрались. И то благодаря приезду Бориса Васильевича. Здесь и столбов-то нет! Как провод тянуть?

– А Волобаев тебе на что?

– Понял, Николай Петрович.

– Понял… Всё у нас задним числом.

– А давай-ка, Николай Петрович, вместе проведаем вашего владыку, – подал вдруг голос Кравцов, молча слушавший всё это время их разговор. – Тем более я, кажется, знаком с ним.

– Что вы говорите? – всплеснул руками Тешиев.

– Да-да. – Кравцов взял под руку смутившегося Игорушкина и повёл к домику. – Сам поражён совпадением. Но это так. Только сейчас вспомнил.

– Как же? Когда? – недоумевал тот.

– Переоденемся, позавтракаем, а в дороге я расскажу, – Кравцов улыбнулся прокурору области. – История поучительная и стоит того, чтобы знать. Владыка ваш – личность незаурядная.

– Послушайте… – Проводив начальство взглядом, Тешиев поманил к себе офицера.

– Старший лейтенант Свердлин, – представился тот, – Владимир Кузьмич.

– Послушайте, Владимир Кузьмич. – Тешиев доверительно коснулся кителя посыльного. – Что за суматоха там поднялась? Что за переполох? Столько начальства подняли? Что происходит?

– Обстоятельства устанавливаются, товарищ заместитель прокурора области, – щёлкнул каблуками тот.

– Ты бы попроще. Не знаешь меня?

– Ну как же, Николай Трофимович!

– Во… Так лучше… Убили священника?

– Труп пропал, Николай Трофимович.

– Смеёшься?

– Как можно! Церковнослужитель пропал. Есть подозрения, что его убили.

– И что там наши? Что Ковшов?

– Не владею информацией, Николай Трофимович. Всё держится в большом секрете. Оперативная группа с утра должна продолжить поиски.

– А архиерей, значит, жаловаться решил?

– Выходит, так.

– Где же он? У генерала сидит?

– Был на приёме у Максинова. А по дороге сюда я его к вам завёз, в облпрокуратуру. Сказал мне, там дожидаться будет Игорушкина.

– Долго же! Там у нас, кроме дежурного, никого…

– Максинов загодя за Колосухиным послал, вызвал того из дома.

– Значит, ты владыку с рук на руки Виктору Антоновичу передал?

– Так точно.

– Это хорошо. Это ты правильно сообразил.

– Генерал приказал, Николай Трофимович.

– Что? Генерал? Ну, конечно, генерал… Главное, пока Николай Петрович с Кравцовым приедут, Колосухин его заговорит.

– Грозный батюшка…

– Позавтракаешь с нами?

– Спасибо. Сыт.

– Пойдём, пойдём, служивый. – Тешиев потянул посыльного за собой к столу, где основная компания уже допивала чай; в парадном к ним присоединились и Кравцов с Игорушкиным, над которыми хлопотали Анна Константиновна и Маша.

– Майя, угощай гостя, – подвёл Тешиев офицера к зардевшейся девушке. – Владимир Кузьмич его звать. Прошу любить и жаловать.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – вспорхнула с чашками для подошедших девушка и потянулась к самовару. – Вам с молоком или сливками?

– Мне кофе, – поднял карие глаза офицер.

– Кофе никто не пьёт, кроме меня… А он кончился… – смутилась девушка, утонув в глазах офицера, и совсем запылала так, что Анна Константиновна, всё забыв, бросилась ей на помощь.

– Есть кофе, Маечка! Как же? – Анна Константиновна не узнавала свою дочь; куда девались её отчаянная независимость, дерзость, постоянное желание возражать; та совсем потерялась, словно малый ребёнок.

– Сейчас принесу! – Анна Константиновна поспешила в комнаты и скоро возвратилась с баночкой в руках. – Вот. Маша позаботилась. На здоровье, Владимир Кузьмич.

Офицер между тем не сводил с Майи глаз.

– Бывает всё ж на свете, – едва слышно, только для неё сказал он.

– Что вы?

– Бывает. А я не верил, – заглянул ей в глаза офицер.

– О чём вы? Простите. Вам кофе с сахаром? – Она подала ему чашку.

– Ах, обмануть меня нетрудно. – Он, будто случайно, задержал её пальцы в своих, принимая чашку. – Я сам обманываться рад…

– Сахар? Простите. – Она тихонько высвободила руку, стесняясь чужих глаз.

– Только горький, Маечка. Только горький…

Владыка

Михал Палыч глянул на Игорушкина, тот кивнул ему, мол, следуй за милицейской «Волгой», где впереди восседал посыльный генерала, и автомобиль плавно покатил с места.

– Не гонись за ним. Не спеши, Миша. – Игорушкин упредил Нафедина, зная страсть своего водителя, не любил тот в хвосте плестись, норовил в первых всегда пылить, наперёд вылезти. – Успеется. Я попросил Свердлина поторопиться, предупредить Колосухина, что мы выехали. А то архиерей-то небось спёкся, нас дожидаясь.

– С архиепископом Иларионом судьба свела меня года полтора назад, – закинув руку на спинку, усевшись удобнее на заднем сиденье автомобиля, сказал Кравцов. – Поэтому ещё свежи воспоминания.

– Он у нас в области месяцев шесть, не более, – развернулся к прокурору республики Игорушкин. – Всего ничего, а скажу я вам – впечатлил многих.

– Незаурядная личность!

– Заставил считаться с собой и обком партии, и облисполком, а уполномоченный по делам религии Мухоркин от него чуть не прятался одно время.

– Вот как!

– Да. Скандал. До правительства, в Москву, история докатилась. Туда своих ходоков посылал. Тайно.

– Это что же?

– Не находил понимания с Мухоркиным. Считал, вмешивается тот в дела церкви. А бабу одну, извиняюсь, женщину из райисполкома, однажды сам выгнал с какого-то церковного собрания. Та потом ему мстила. Пыталась пьяным поймать. Ославить. Одурела совсем. Как-то на Пасху в храм ворвалась. Иларион после службы за стол сел отобедать, или, как у них там говорят, вкусить плоды земные, а та ворвалась с помощниками, водку на столах искать начала да владыку нюхать.

– Безобразие!

– Что с дуры возьмёшь?

– И чем же всё кончилось?

– Погнали зарвавшуюся своевольницу. Но не сразу. Понадобилось владыке дважды в столицу ходоков посылать.

– Вот как!

– И там, в московских конторах, хитростью пришлось пользоваться.

– Это почему же?

– А гоняли их из Совета по делам религии. Одна проверка была, но формальная. Проверяющий Мухоркина расспросил, чай попил и убрался. А с народом не встретился. А когда посыльные приехали второй раз, их в шею – были уже у вас, зря жалуетесь, мешаете работать.

– Там Куроедов заправлял. Не может быть. Мужик строгий, ответственный. Я его знаю.

– Так им до него не добраться. Они швейцара у дверей подсластили. Тот научил уму-разуму. Показал, где и когда главного словить. Вот они в ножки ему и кинулись.

– Гоголь! Неужели так и было?

– Стыдоба! Мне бы не знать никогда. Только у Анны моей подружка в школе, тоже учительница, а у неё мать верующая. С дочерью всем делится, ну и до нас информация доходит.

– Не обращался сам-то в прокуратуру?

– В глаза не видел. И писем не было. Они же нас в такие дела не допускают, Борис Васильевич. В облисполкоме всё оседает. Сами разбираются.

– Не надеялся, значит, он на местную власть…

– В облисполком владыка ходил, знаю. Обком партии им занимался. Слышал, сам Боронин встречался, а к нам нет.

– Верен, значит, он остался своей стратегии. Не сломался.

– Вы о чём?

– Я полтора года назад подобную же проверку проводил по его обращению лично к Леониду Ильичу.

– К Брежневу?

– К нему.

– Как?

– Архиепископ Иларион в то время на Украине служил.

– А как же?… – Игорушкин запнулся. – Почему вам поручили проверку-то? Украина ведь – союзное государство? Своя прокуратура?

– В этом вся курьёзность ситуации и была, – без улыбки ответил Кравцов, наоборот, поморщился, словно от зубной боли. – Леонид Ильич, я полагаю, усмотрел что-то похожее на национальный шовинизм в обращении Илариона. Тот приводил факты вопиющего произвола по отношению к Православной церкви со стороны местных уполномоченных. Помню фразу его в заявлении, задевшую меня тогда. И догадываюсь, не меня одного. Требую, писал он, избавить от гнетущей опеки в делах христианской церкви. Было бы нелепым, чтобы дела коммунистов решали вдруг фашисты. Так и в церковной жизни. Пусть всё на свои места станет.

– Так и написал?

– Да, кажется, память меня пока не подводит.

– Значит, не побоялся.

– Настроен он был решительно.

– Силён владыка!

– А товарищи отнеслись с понятием к тому, что мне, а не им пришлось заниматься проверкой. С прокурором Украины мы до сих пор хорошие друзья. Не обиделся, что его подменил. Помогал от души. Снабдил всем необходимым материалом.

– У нас прокурорские традиции крепки! – кивнул Игорушкин. – Я вот как-то отдыхать ездил в эту… Как её… Михал Палыч, ты меня провожал…

– В Карпаты, – подал голос Нафедин.

– Да. Трускавец. С почками. Так там меня встретили, разместили!.. Одним словом…

– Он же, Иларион, по рождению Митрофаном звался. И фамилия его Дуган.

– Хохол всё же?

– Хохол. Из бедняцкой семьи. Но семинарию в Москве закончил после войны. Преподавал, даже ректором был в Одесской духовной семинарии.

– Готовят их не хуже нас, – поддакнул Игорушкин.

– Заботятся. В шестьдесят седьмом году определено было ему быть епископом в одном из городов Киевской епархии, тогда же состоялось, как у них говорится, его наречение Иларионом, а спустя день – назначение в чин.

– Во как! Присягу-то не принимают? – пошутил Игорушкин, хмыкнув и слегка подтолкнув локтем водителя.

– Присягу? Это ты правильно подметил, Николай Петрович, – подхватил Кравцов, глаза его загорелись, чувствовалось, задело его за живое. – Не хватает прокурорам нынешним настоящей верности его Величеству Закону. И молодым, да и кое-кому из нашей братии, старым. А вот у них всё на высшем уровне! Посвящение в чин и должность совершает самое высокое начальство – мудрейшие и почётные митрополиты и архиепископы. Честь и ответственность великие! Проникается посвященец самой глубинной частичкой разума и сердца своего! Вере служить и Богу!

Игорушкин, не сдержавшись, засмотрелся на Кравцова, не видал ещё того в большом волнении чувств. Скрытен был тот, суров в общении, сух и сдержан на трибуне, а тут – пробило.

– Верность идеалам – это действительно великая редкость сейчас. – Кравцов отвернулся к окну. – В войну только такие чувства и помогали жить и воевать. Свято верили в то, что делали. Правое дело, потому что.

– А теперь?

– Теперь? – Кравцов, казалось, вернулся на землю от раздумий. – А сейчас всё изменилось… Болтовни много. Тонут дела в бестолковой болтовне. Тонет вера в правое дело…

– Да-а, – неопределённо протянул Игорушкин. – А владыка, выходит, повторился?

– Владыка-то?

– Подтвердилась ваша проверка?

– Сильного побеждают, только повинуясь ему, так, кажется, предлагают поступать дипломаты? – Кравцов помолчал, словно подбирал слово. – А он пошёл напролом. Настрочил обращение к самому Генеральному секретарю ЦК.

– Правды на самом верху искал?

– Считал, ин ректо виртус. Простите. – Кравцов улыбнулся смущённо. – В законности добродетель.

– Правильно мыслил! – Игорушкин крякнул. – А как иначе? Тем более ему! Сверху ему положено в законе добро видеть.

– Вот-вот.

– А на местах мутят порой. Князьков у нас хватает. Некоторые слишком высоко вознеслись. И всуе власть употребляют.

– Убрали Илариона тогда с Украины, – резко бросил сквозь зубы Кравцов, не слушая Игорушкина.

– Не подтвердились факты?

– Почему? Подтвердились.

– А что же тогда?

– Проследил я за его службой, – не отвечая, продолжал Кравцов. – На Север его угнали. А он здорово болен был тогда. Холод ему был смертельно противопоказан.

– А кто ж его спас? К нам-то как он?

– Знали его предшественника, Николай Петрович?

– Лично нет. Но помню, кажется, отцом Михаилом звали архиерея, что до него у нас был.

– Вот этот архиепископ Михаил и вызвался поехать в Сибирь вместо больного Илариона.

– Дела…

– Хонэстум нон эст семпер, квод лицет. – Кравцов отвернулся к окну и надолго задумался.

– Борис Васильевич? – помолчав, подступился к нему Игорушкин.

– Я повторил, простите, древнее изречение римлян. Увлёкся, знаете ли, латинским языком в студенческие годы. Умели они спрессовать мысль в красивой фразе. Не всё нравственно, что дозволено. Красиво? Не правда ли?

– Я историк по первому образованию… – Игорушкин смутился. – В юридическом в войну учился.

– Вы правы. От нас время другого требовало.

– А я тоже приметил, Борис Васильевич, не приживётся и у нас владыка Иларион.

– Вы так считаете?

– Похоже.

– Интересно, как он сейчас выглядит?

– А вы встречались?… Тогда.

– Знаете, как-то мельком, поговорить не привелось серьёзно. Хотя я очень хотел. Архиепископ Иларион был болен, а меня срочно отозвали из Киева, как только я доложил предварительные результаты проверки. Потом другие заботы закружили. О его судьбе узнал значительно позже. И вот здесь… вдруг… у вас… услышал о нём.

– Ну, теперь увидитесь.

– Да-да. Интересно.

– Как раз и приехали, – вмешался в разговор Михал Палыч, останавливая автомобиль у парадных дверей областной прокуратуры. – Старший лейтенант, видать, заждался нас. Ишь, бегает у подъезда.

Они вышли из машины.

Из дневника Ковшова Д.П

Всё, что произошло, напомнило страшные тайны древней инквизиции.

В подземельях церкви на глазах агента секретной службы убивают загадочного монаха, пользовавшегося особыми полномочиями самого архиепископа. Когда убийцу пытаются схватить на месте преступления, совсем уж непонятным образом пропадает сам труп. Словно сгинул в преисподнюю. Кстати, что вовсе не лишено оснований. Во всяком случае, мы с Володей Шаламовым вчера, не сговариваясь, так и решили. Подземелье церкви представляет собой одно целое с подземельем склепа, а в общем оно является таинственным лабиринтом старинных подземных ходов и тайников, шастать по которым без проводника, подручных средств, элементарных инструментов защиты небезопасно для здоровья и жизни непосвящённых. Смело можно шею сломать и покалечиться, если не сгинуть совсем, в чём мы убедились, когда оперативник Волошин, проявив чрезвычайное усердие перед начальством, едва не свалился в темноте в коварную яму, неизвестно для кого приготовленную ещё, наверное, строителями Фёдора Коня. Под его же руководством, не иначе, возводились основания и стены нашего кремля в пору древних лет! Так или по-иному, но второе несчастье с рьяным опером послужило сигналом для майора Серкова немедленно прекратить дальнейшие поиски исчезнувших: и трупа, и его убийцы. Всем стало ясно, что без света, верёвок, специального снаряжения, а может быть, и спелеологов нам там делать нечего.

Корпя сейчас над этими строчками, я только теперь отчётливо понимаю, как мы тогда совсем не догадывались, что были ещё более великие силы, более серьёзные причины, могущие вообще поставить все наши желания исследовать подземелья кремля под сомнения.