Жил отважный генерал

Слуги дьявола

– Забьёте до смерти! Будет! – передав перепуганного мальчугана шустрому Дубку, Кирьян Рожин широким шагом прошёл в комнату, ударами ног отбросил от безжизненного тела Мунехина свирепствующих Ядцу и Хряща, упруго бросил могучее, налитое силой тело на стул так, что тот жалобно заскрипел под ним, но устоял.

Бандиты звериными голодными глазами поедали явившегося, ворча недовольно и злобно.

– Кто под землю поведёт? Кто полезет? Думаете пустыми башками? – рявкнул на них ещё раз для острастки Кирьян и для пущей верности рубанул кулачищем по столу, уловив в их глазах неповиновение.

– Справимся. Бумагу-то добыли, – сплюнул кровь с разбитой губы Ядца.

– Какая бумага? Ты видел?

– Сам же говорил. – Хрящ тяжело опёрся на стену, куда отлетел от удара, с трудом попытался встать на ноги.

– Ну и что! Там мешок каменный обозначен. Может, тайник. А может – шутка!

– Какая шутка? Сам же радовался!

– Проверять всё надо, – оборвал Хряща Кирьян, не удостоив того и взглядом. – Теперь главная работа предстоит. Под землю лезть. А ты полезешь?

– А чем я тебе не гож? – взвился Хрящ.

– Сдохнешь под землёй! От тебя толку, как от козла молока! Вон, уже задыхаешься. Это здесь, в доме, на свежем воздухе! А в подземелье?

– Вчера ещё, значит, нужен был? Когда рыскать по дворам, шмурдяк этот искать! – Хрящ харкнул на зашевелившегося Мунехина. – А ты примчался, значит, мы с Обжорой не в кону!

– Заткнись!

– Я чё-то не пойму, Кирьяша! – ядовито усмехнулся Ядца, смиренно приблизившись к Рожину, пододвинул табурет, присел к краешку стола. – Я не в деле? Как планчик, бумажку ту, нашли, меня побоку?

– Кто сказал?

– Только что здесь прозвучало.

– Я не слышал.

– Не пойму я чего-то, – продолжал Ядца смелее. – Значит, кому-то я нужен был? Сам Легат меня посылал. Сам Илья Давыдович наставлял. А ты командовать подоспел, когда я бумажку ту, заветную, можно сказать…

– Пьянствовали вы здесь оба! – гаркнул Рожин так, что Ядца смутился и опустил голову. – По бабам шлялись. Сколько времени угробили? Легат чуть концы не отдал.

– Легатушка наш ноги протянуть может в любую минуту, Кирьяша, – снова ощерился в ядовитой улыбке толстяк. – И тебе это не хуже, чем нам известно. Я-то с ним с каких годков вместе! Знаю его, изучил вдоль и поперёк. Это ты прибился к нам невесть откуда. Откуда он, Хрящ?

Толстяк нарочно обернулся за помощью и советом к подельнику. Хрящ молчал, его одолевали свои мысли, нагрянувшие после неприятных откровений Рожина.

– Хрящ? Заснул, бродяга?

– Легат тебя переживёт, Обжора! – Кирьян уставился в жёлтые больные зрачки Ядцы. – Чего мелешь?

– Располосовали, говорят, нашему отцу нутро, – съехидничал толстяк, – да не всё отрезали.

– Чего брешешь?

– Гнилой весь наш отец родной, Кирьяша, – процедил толстяк ещё слаще, только слюни не капали у него с жирных блестящих губ от удовольствия. – Нечего у него резать-то уже. Неровен час, загнётся Легат, пока ты к нам в эту тьмутаракань добирался!

– Врёшь, гнида!

– Не на того поставил, дружок.

– Вот, значит, почему вы здесь дурака валяли! С Дантистом заговоры плетёте! Надеетесь, Легат копыта отбросит, а вы клад наш захапаете?

– Дантист не в пример Легату всю Москву золотую давно в кармане держит. А Легатушка наш дрожащий не у дел. Сколько лет-то он, бедолага, по больницам валялся. Кто знал его – и тот запамятовал. Только глазки у тебя открылись, Кирьяша. – Ядца плавал в восторге от злорадства. – А всё почему?

Рожин злобно взирал на толстяка, сдерживаясь с трудом, чтобы не наброситься на него.

– А потому что пришлый ты, Кирьян. Не наш. Со стороны. И где тебя Легат подобрал, ещё неведомо никому. Может, на одной больничной койке? Не знаком ты с нашей братвой. А мы с двадцатых-тридцатых годков дружбу водим. И не просто. На крови наше братство скреплено, спаяно! Мы за золотцем, за сундучками старинными в земле порылись, покопались. И земли наглотались. И кровушки. Ты такого не видел. И не знаешь. А туда же прёшь! В начальники! Не подавишься?

– Заткнись!

– Нас укоряешь? – Ядца не унимался. – А сам что натворил?

– Не тебе рассуждать, Обжора!

– Зачем монаха кончил? Тот уже под меня совсем лёг. Сам бы бумажку мне отдал. Миром. Договорённость у нас была. А ты? Загубил всё дело?

– Не суй нос!

– Легат-то тебе этого не простит. Не выкрутишься, если менты след возьмут.

– Я только что с ним по телефону говорил. Чистит он вас с Хрящом, как последних пройдох.

– Это с чего бы? Не иначе ты нас дерьмом облил?

– Месяц тут торчали. А толку на грош! Если бы не я!

– Он про монаха ещё не знает. – Ядца сморщился, предвкушая наслаждение. – А узнает, в шею тебя погонит. Илья Давыдович не любитель почём зря кровь пускать.

– Пошёл вон! – Кирьян ударом ноги выбил стул из-под толстяка, и тот скатился на пол. – Башки подняли, суки! Легат старшим меня сюда прислал. Чтобы вас, козлов, гонять. И интриги ваши разведать. Теперь у меня есть что ему сказать. Несдобровать ни вам, ни Дантисту!

Хрящ выхватил нож, щёлкнуло, засверкало лезвие, но Рожин и дёрнуться ему не дал, коротким ударом ноги выбил сталь из рук, а самого кулачищем впечатал в стену. Хрящ так и сполз на пол, рядом с Ядцем. Подниматься оба они не решались.

– Ползать у меня в ножках будете, не прощу! – смерил их уничтожающим, презрительным взглядом Рожин. – Мразь! На кого башки подняли? Легат узнает, живыми прикажет в землю закопать. Забыли Сеньку Ушастого? Весёлый был парнишка. Соображал. Только под себя грёб золотишко. Где он теперь?

И Хрящ, и Ядца подавленно помалкивали, отползая подальше от стола, за который опять уселся Кирьян.

– В каменном мешке его кости крысы догладывают. А тоже на Легата замахнулся… А вы, значит, с Дантистом паутину плетёте? Вместе поживиться решили?

– С чего ты взял про Дантиста, Кирьяша? – осмелившись, подал голос толстяк. – Никаких сговоров у нас не было. Скажи, Хрящ? И в голову не приходило. А если что прошляпили?… Что не так?… Тут ведь тоже не медок. Это ты на готовенькое приехал. А нам пришлось обстановку разведать. Кистеня, этого местного королька, ублажить… Да ты всё сам понимаешь, Кирьюш? Голова у тебя светлая. А если что, прости. Бумажку-то про тайный схрон мы же выведали у служки.

– И с монахом тебя свели, – присоединился Хрящ, утирая разбитую в кровь морду.

– А раз миром он её не отдал, наверное, правильно ты его казнил, – закончил Ядца, кисло усмехаясь. – Поганец дорого запросил, вот и нашёл своё.

– И с каждым так будет, кто башку подымать на меня станет! – уже миролюбивее рявкнул Кирьян. – Поняли, значит?

– А чего тут не понять.

– В морду не дашь, сами не попросите, – подвёл черту Кирьян. – Ну-ка, посмотрите, что с дворником? Вроде как из-за нашего шума в себя пришёл?

Ядца и Хрящ, почёсывая бока, бросились исполнять поручение.

– Дубок! – окликнул Рожин Пашку, прижавшего у порога совсем закисшего мальчугана. – Давай сюда сучонка!

– Папка! – завизжал Игнашка.

От крика сына или от толчков бандитов Мунехин застонал, приоткрыл глаза на залитом кровью лице. Был ли он жив? Наверное, ещё жил, хотя окружающее воспринимал с трудом и, как ни силился подняться с пола, у него это не получалось. Ядца подлез к нему со спины, сел на пол, затащил его голову к себе на колено, чтобы тот мог видеть Рожина за столом. Хрящ вылил на Мунехина несколько ковшей воды, пока его не остановил Кирьян решительным жестом руки:

– Не убил, так хочешь, чтоб он захлебнулся?

– А пущай хлебает, – не успокаивался тот. – Заодно и умоется. Морды-то не видать совсем. Ядца, ты ему, урод, весь нос разбил.

– Не целился, – отмахнулся Ядца. – Будет знать, как на меня бросаться. Во! Совсем глазки открылись!

Мунехин действительно после водяного душа живее заозирался, ища глазами сына, и, найдя, успокоился.

– Ты, мужик, соображаешь, кто перед тобой сидит? – без проволочек рявкнул Кирьян.

Мунехин не проронил ни звука.

– Язык прикусил? Или не хочешь говорить?

Мунехин только отвёл от него глаза, упёрся в стенку тоскливо и без всякой надежды.

– Ну, молчи. Скажешь, как приспичит. – Кирьян крикнул солидно. – Легата не забыл?

Мунехин повернулся, заинтересованнее всмотрелся в глаза Рожину.

– Не забыл. Так я от него привет тебе должен передать. Слышь? Помнит тебя Илья Давыдович и просил передать. Меня уполномочил. Заметь, не эту сволочь, что тебя чуть не убили.

Ядца и Хрящ недовольно поморщились.

– Одного поля ягода, – выдавил из себя Мунехин почти неслышно.

– Не скажи. Я тебя от смерти спас. И на будущее обещаю – жить будешь. И сучат твоих не трону, если станешь послушным.

– Что надо?

– А ты не догадываешься?

Мунехин промолчал.

– Ты зачем попа спёр в подполье?

– А было бы лучше… если б его… священник нашёл? – Мунехин заговорил, но язык плохо ему подчинялся – ему мешала кровь и выбитые зубы, он закашлялся и со стоном выплюнул несколько штук вместе со сгустками крови. – Или милиция?

– А тебе откуда известно о милиции? – насторожился Кирьян.

– Ты меня… за дурака-то не держи, – отплевался наконец Мунехин и заговорил увереннее: – Где убийство, там и власть.

– Соображаешь. А шуры-муры с ними не водишь?

– Какой интерес тогда прятать?

– Я не знаю. Ты ответь.

– Мели Емеля…

– Что с трупа взял?

– А что с него возьмёшь? Труп и есть труп.

– Нож где?

– А там и выбросил, когда на доску клал покойника.

– Проверю! Смотри!

– А проверяй. Крысам не сожрать. Там и будет.

– А чего тебе понадобилось прятать труп? Какой интерес? Ты же якшался с монахом?

– Знал немного. Схоронил по-христиански.

– А менты или попы не сделали бы?

– Сделали бы. Почему нет.

– Ну а чего полез? Следил за мной?

– Кабы не убрал я его, все подозрения бы на меня пали. Тебя никто не знает.

– Вон как! Это почему ты так уверен?

– Бывал он у меня дома. Что скрывать.

– Вот, уже теплее. – Кирьян потёр от возбуждения руки, заёрзал на подавшем жалобный скрип стуле. – Вот теперь и скажи мне, с чего это вы подружились?

– Верующий я.

– Ах, исповедовался, никак?! – Рожин закатил глаза, загримасничал, изображая кающегося грешника, только что не крестился, но вдруг разом замер и рявкнул на Мунехина: – Дурить меня не советую! Я тебя предупреждал?

– Чего ты?

– Ну так слушай ещё раз. Старшему твоему я нашёл место. Пока ты мне здесь сказки брешешь, он будет крыс кормить в каменной яме.

Мунехин дёрнулся в ужасе.

– Да-да. Нашёл я ему местечко в подземелье. Помогли друганы. Слышал небось о Костыле? Ни один ты в подвалах рыщешь. Золото шукаешь! Несговорчивый у тебя старшенький-то. Драчлив. В тебя весь. Сейчас сидит. Одумается, выну на свет божий, а нет – крысы сожрут твоего сучонка.

Мунехин вскрикнул, не находя слов.

– Чего орёшь-то? Спасай, отец, сына. Он молчит, должно быть, по глупости. Мал ещё. А может и вправду ничего не знает. Но тебе-то всё известно?

– Чего вам надо?

– Зачем тебя Стеллецкий послал сюда, на край света? Чего искать?

– Не посылал меня никто.

– Не любишь ты сына…

– Убежал сюда сам. По доброй воле. От вас, проклятых.

– Хорошо. Поверю, – не раздумывая, хлопнул Кирьян лапищей по столу. – А в подземелье кремля чего рыскал?

– Поклянись, что со мной и детьми ничего не будет, – скажу всё.

– А что тебе с моей клятвы? Я же бандит! Обмануть могу.

– Бог тебя не простит.

– А я неверующий. Нашёл чем пугать!

– Сатана ты! Дьявол из преисподней!

– Не ори. Если всё расскажешь без утайки, выдашь сам, обещаю: и тебя, и пацанов твоих не трону. Но поедешь со мной в Москву. А там Легат решит, что с тобой делать. Согласен?

Мисюрь, обессиленный, в изнеможении закрыл глаза.

– Не сдох бы на радостях? – всполошился Ядца, тряся его за плечи.

– Я его сейчас водичкой, – бросился за ковшом Хрящ.

– Не надо воды, – зашевелился Мисюрь.

– Что под землёй искал? В подвалах церковных? – Кирьян поднялся из-за стола, подошёл к Мунехину, присел, подтянул лапищей его голову к себе, заглянул в глаза. – Ну! Говори! Урою!

– Корону царицы непризнанной.

– Чего?

– Слыхал про Марину Мнишек?

– Это какую?

– Полячку. Жену Дмитрия. Царём хотел править на Руси, да вором как был, так и остался.

Из дневника Ковшова Д.П

С утра позвонил Колосухин и попросил вместо того, чтобы сразу ехать на место происшествия, прибыть в облпрокуратуру. Я не успел продрать глаз, плохо соображал, когда Очаровашка растолкала меня, дотащив телефонный аппарат и сунув заодно чашку кофе.

– А осмотр? – кричал я в трубку. – Мы же ночью так ничего путного и не нашли. Наоборот. Чуть не потеряли одного, непутёвого.

– Вот и хорошо, что все уцелели, – успокоил меня шеф. – Обойдётся майор Серков и без вас с Шаламовым. Он мне уже всё доложил.

– Да нам гэбэшники и не нужны, – упирался я, ещё ни о чём не догадываясь. – Милицию надо полностью задействовать, спелеологов найти и строителей привлечь.

– Из шестнадцатого века? – ни без иронии смудрствовал Колосухин, он колюч, если осерчает. – Это не по моей части. Вы уж тогда к Ивану…

– Не понял, Виктор Антонович, – смутился я.

– К Ивану Грозному обращайтесь. Он же фортификации в кремле возводил.

Нарвался я спросонья на зуботычину, вот что значит будить зверя в берлоге, щекотать пятки начальству, когда оно не в духе.

– Есть же архивы? – нашёлся я с трудом. – Схемы какие-то? Карты подземных ходов городища?

– Никаких инсинуаций, – отрезал шеф. – И без фантазий! Милиция здесь ни при чём. Тем более строители.

– Как же?

– Делом будем заниматься только мы с КГБ. И то окончательно решит начальство.

Второй раз шеф ставил меня в неудобное положение. Невдомёк, и только! «Какое же это может быть начальство, если сам заместитель прокурора области по следствию о нём вспомнил?» – совсем загрустил я.

– Сейчас Николай Петрович должен подъехать. Вы предупредите Шаламова, чтобы оделся по форме. И сами не забудьте, – недолго молчал в трубке шеф.

– А что за парад? Выходной же! Суббота!

– Прокурор республики у нас отдыхает. Их на базе отдыха с Николаем Петровичем Боронин поднял по просьбе Марасёва и Максинова.

– Вот те на! Всех на уши поставили!

– Соображаете, чем пахнет?

– Куда уж!

– Борис Васильевич с удочкой поутру, а тут мы со своими проблемами!

– Представляю его душевный трепет…

– Данила Павлович, шутить потом будем. Я его натуру беспокойную знаю. Не усидит Кравцов там один. С Петровичем пожалует. И про отпуск забудет.

– Вы думаете?

– Теперь им уже доложили про наши тревоги, заботы… Такое стряслось!..

– А что особенного? Ну труп… ну…

– Приедете с Шаламовым ко мне, узнаете. – Не дослушав меня и ничего толком не сказав, шеф повесил трубку.

Не знаю, вроде готовился я ко всему и всё передумал, но в аппарате меня встретило нечто иное.

У Колосухина гостил сам владыка областной епархии, архиепископ Иларион!

Об этом нас с Владимиром Михайловичем торжественно оповестила Нина Петровна, старушка, дежурившая в приёмной. Я заглянул к Колосухину, тот вёл беседу с совершенно седым длинноволосым старцем в чёрной шапке с крестом и в чёрном просторном одеянии. Я поздоровался, старец мне величаво кивнул, шеф, будто не заметив, коротко велел ждать его звонка. Шаламов так и протоптался у порога, за моей спиной.

– Куда он будет нам звонить? – ничего не понял я, вываливаясь назад.

– И почеломкаться не дал с батюшкой, – пыхтел криминалист обиженно. – Пойдём ко мне. На чердак. Найдёт, догадается.

– Рылом не вышли, – согласился я с Шаламовым. – Пойдём. Там спокойнее.

– Нам бы к кухне поближе, а от начальства да высоких гостей ничего хорошего не дождёшься, – бубнил приятель, открывая дверь в кабинет криминалистики, единственное помещение на третьем этаже облпрокуратуры.

– Ты знаешь, Володь, а в этом есть особая прелесть, – начал я успокаивать и себя, и своего товарища. – Душевная, так сказать, свобода подчинённого, она для них малопонятна, а нам нет выше очарования.

– Отлично сказано, коллега, – отозвался в тон мне Шаламов. – Пусть не чихают и грузят апельсины в бочки.

Поддержав себя таким образом после холодного приёма начальства, одухотворённые, выпустив пары, каждый из нас занялся своим делом. Шаламов – устранять беспорядок в кримкабинете, оставшийся со времён ещё последнего семинара со следователями, а я – накручивать телефонный диск, в надежде поймать в выходной день (чем чёрт не шутит!) руководство краеведческого музея и с их помощью отыскать спелеологов. Не покидало меня видение: пещера, правда, единственная в нашем крае, водится на горе Богдо, по телевизору как-то показывали, как лазила в неё сумасшедшая молодёжь в разноцветных касках на сталактиты полюбоваться. Но кроме фанатичной мелюзги мелькал там усатый дядька, он-то и вёл передачу, сверкая взором одержимого. Вот такого бы мне достать! Такой полезет куда хошь, тем более в древние подземелья. Второй задачей себе я поставил – архив. Не может быть такого, чтобы там не поджидали нас необходимые материалы о раскопках старинных мест в городе! Очень хотелось верить, что я не ошибался.

Однако, увы, дураков работать в выходные, кроме нас, не нашлось. И музей, и архив угрюмо помалкивали в назидание.

Михалыч копался у стенда с оружием, разворачивая фронт уборки, я побрёл к нему. Каково же было моё удивление, когда он ухватил уникальную принадлежность кабинета – «стилиста Федю», манекен с размалёванными алой краской ранами на груди, поволок его к порогу и начал прилаживать так, чтобы тот свалился на входящего, лишь только тот открыл дверь.

– Ты чего это затеял, Володь? – забеспокоился я.

– А надоел мне один хрен. Сейчас припрётся. Пусть вкусит радость нашего бытия.

– Это кто же?

– Да тут один. Сейчас увидишь.

– Не круто? – грызли меня сомнения.

– Проникнется на будущее… – флегматично отреагировал Михалыч.

С манекеном Федей у нас история давняя. Он появился в кабинете криминалистики как большая находка для обучения молодых следователей осмотру места происшествия. В изодранной одежде, с ножом в груди, он был незаменим и впечатлял. В первую же свою ночь в прокуратуре он произвёл фурор, а попросту наделал шуму. Уборщица, старушка тётя Шура, с диким воплем выскочила с чердака в поздний час, узрев его во время уборки.

Ошарашив дежурную в приёмной, такую же бабушку Асю, они уже вдвоём начали названивать в квартиру Шаламова, сообщив ему про оставленный в кабинете труп. Михалыч предпринял героические усилия, чтобы история эта умерла в самом зародыше, но шила в мешке, как говорится… Нагоняй он получил от Колосухина, что не прибрал Федьку с глаз после семинара, и, казалось, скандал забудется, однако история имела продолжение. К Михалычу, что греха таить, по пятницам, а иногда в субботу после тяжких трудов забегали на чердак друзья и знакомые. Не обходилось без горячительного. Пообщаться, расслабиться, получить совет, просто потрепаться. Огонёк зелёной лампы криминалиста привлекал, Михалыч приятелей не чурался, но попадались надоедливые, а некоторых и совсем видеть не хотелось. И вот для таких он сообразил злоупотребить «Федькиными услугами». Эффект был потрясающий! Второго сеанса не требовалось, чтобы тот, на которого сваливался окровавленный манекен с ножом в груди, обнимающий жертву, больше не появлялся на пороге кабинета никогда.

Мы приготовились развлечься намечавшейся забавой, но обещанного, как говорится, три года ждут. «Концерт» откладывался на неопределённое время, делать нечего. Я стоял у окна и наблюдал за происходящим на улице. Михалыч ковырялся у стенда. Мы оба забылись.

Моё внимание привлекла милицейская «Волга», затормозившая внизу у подъезда. Из неё выскочил штабист-красавчик и скрылся в облпрокуратуре.

– Ласточка от начальства! – позвал я Шаламова. – К Колосухину помчался с докладом!

– Сейчас пожалуют и сами, – подошёл к окну и Шаламов.

– Михалыч, а ты Кравцова раньше видел? – поинтересовался я.

– Откуда у собаки хата? – пошутил тот. – В Институте повышения квалификации нас учили год назад, Басков приглашал следственников из Генпрокуратуры. Читали нам лекции. А Бориса Васильевича – нет, не было. Так что не привелось.

– Хвалят его.

– Хороший мужик.

– Интеллигент. А я слышал, отец у него простым истопником был. Правда, квартиры отапливал в самом Кремле, вождей грел.

– Вот как! Самого Ленина?

– Наверное. Там же всё правительство жило. Первые лица. И Ленин, и Сталин.

– Судьба играет человеком.

– Пошёл бы печки топить, Володь?

– Чего?

– Чтобы Ильича увидеть? Или самого?

– Брежнева, что ли?

– Любого.

– Не… Я человек серый… У меня в дипломе одной пятёрки не хватило для красной корочки. Ректор пригласил. Пересдайте, говорит. Разрешаю. Будет диплом с отличием.

– Ну и что же?

– Я обеими руками замахал. Слава мне чужда.

– Зря, Михалыч.

– Сам знаю.

– А чего ж?

– Правду сказать? Или сам догадаешься?

– Ну как хочешь.

Мы помолчали. Старлей вышел к «Волге», постоял, но ему не стоялось, он заходил у дверей подъезда туда-сюда.

– Нервный какой-то, – сказал Шаламов.

– Сейчас подъедут. Игорушкина с Кравцовым дожидается. Или своего генерала. Чувствую, начальство у нас собирается. Не иначе – совет в Филях.

Действительно, штабист замер: подрулил на чёрной «Волге» Михал Палыч. Выскочил, хотел оббежать машину, открыть дверь Кравцову, но не успел, его опередил штабист. Открыл заднюю и переднюю дверцы автомобиля и вытянулся струной, а рука у козырька.

– Во, Михалыч, как успевает!

– А ведь среди наших таких не найдёшь?

– Думаешь?

– Нет. Я не то имел в виду, – хмыкнул Шаламов.

– Прытких таких сколь хошь, – согласился и я.

Игорушкин широким жестом пригласил прокурора республики вперёд. Кравцов любезно кивнул, но дорогу уступил, показывай, мол, ты – хозяин. Так они и прошли в подъезд один за другим, Игорушкин то и дело останавливался, что-то рассказывал, но всё-таки уступил дорогу начальству.

– Однако нам, наверное, тоже поспешать надо, Данила, – забеспокоился Шаламов. – Могут поинтересоваться вчерашними событиями.

– Я уверен, позовут.

– Ты бы мне помог со стендами, – попросил Михалыч. – Один не управлюсь. Хотел перестановку сделать. Готовлю семинар по баллистическим экспертизам. Застопорился с нарезным оружием.

И мы с ним начали усердно двигать щиты на металлических ножках, где красовались теперь уже рассверленные, а когда-то опасные автоматы бандитов – братьев Мамонтовых, укокошивших милиционера, пистолеты маньяка Шишова, уложившего навеки дюжину проституток, и оружие прочей, прочей и прочей нечисти, простое перечисление которых заняло бы больше времени, нежели то, что мы двигали железяки со щитами.

Мы взмокли и изрядно устали, когда Шаламов вдруг остановил меня жестом и поднял руку.

– Что это? Слышишь?

В дверь кабинета деликатно постучали.

– Ёлы-палы! – вырвалось у Шаламова. – Кого там принесло?

– Ты же Федьку там оставил! – вспомнил я с ужасом. – А если это!..

Договорить я не успел. В дверь кто-то торкнулся и отворил. Что там происходило, можно было только догадываться. Мы оба, бросив треклятые щиты, рванулись к порогу. Но было поздно. Невообразимый шум, грохот, возгласы встретили нас впереди. Худощавый интеллигент с залысинами на голове и удивлёнными глазами покачивался в дверях. Из-за его спины выглядывало грозное лицо Игорушкина. На полу валялось окровавленное тело коварного манекена Федьки.

Мы застыли.

Догадки и прозрения

Шесть розовых маленьких блюдечек изящного английского фарфора прижались к полированной, без единой царапинки поверхности просторного стола. Замерли в блюдечках того же неземного нежного цвета аккуратные лёгкие чашечки. Стыл в них чай, испуская душистый аромат неведомых пальмовых стран. Лучи света через большие окна падали на паркетный пол, мерцали светлыми бликами на стенах. Шесть человек сидело за столом. Тишина плыла над их головами.

Заговорил один.

– Я, может быть, удивлю вас несказанно тем, что предстоит сейчас услышать, но повторюсь, в словах никогда не верующего отступника Божьего. – Весь седой, в пронзительной белизне и лица, и длинных ниспадающих на плечи волос и благородной бороды архиепископ Иларион обвёл сидящих за столом добрым медленным взором молодо-синих глаз и остановил их на Кравцове, напротив взирающего на него с нескрываемым интересом. – Вы, глубокочтимый мной, Борис Васильевич, надеюсь, со мной согласитесь.